Однажды в глухой Грузинской деревне

До глубокой ночи Илья помогал лепить и обжигать тарелки. К вечеру их количество перевалило за две сотни – грубоватые, землисто-серые круги, сложенные в пирамиды у печи. Семен, оценив работу как достойную, распустил всех, сориентировав, ко скольки завтра всем нарядным и готовым к пляскам нужно быть в его доме, чтобы достойно встречать сватов. Молодые альфы разошлись, но в доме Афиногена продолжалась суета: старшее поколение мужчин, скинув пиджаки и переодевшись в рабочие домашние одежки, уже забило и принялось разделывать барана. Омеги, трудившиеся на кухне весь день, наконец-то ушли отдыхать, уступив место другим. Двигаясь в направлении своего дома, Илья поравнялся с устало бредущими Тимофеем и Герадотом. Рядом с ними, бурно предвещая, сколько получит завтра шабашей, шёл Лука Лукич. Илья потрепал мальчика по голове. – Пост сдали? – спросил он, имея в виду кухонную вахту. Герадот беззлобно, устало улыбнулся: – Да, наконец-то. Отдохнём. Такое ощущение, что этот день никак не кончится. Тимофей лишь молча кивнул, подтверждая: так оно и есть. – А Лука и Семен? – уточнил Илья, оглядываясь на освещённые окна дома Афиногена. Герадот махнул рукой: – Ой, они там до утра застрянут. Хаш варить будут. Они шли дальше в сгущающихся сумерках. Илья, помолчав, спросил: – Скажите, а мне что-то дарить нужно молодым? Может, деньги? Какую сумму? Герадот, подумав, пожал одним плечом: – Много не надо. Вы не родня, просто приглашённый гость. Десяти рублей – выше крыши. Этого вполне достаточно, по-хорошему. Илья кивнул, а после сказал: - Подарю двадцать! На счастье! Хорошая пара! Просто на радостях. От того, что омегой на этой свадьбе будет не Тимофей, он мог бы отдать и тридцать. Но пожадничал, потому как все еще копил на проектор. Украдкой он встретился с Тимофеем взглядом. Уголки губ омеги дрогнули в лёгкой усмешке. – Ладно, – оживился Илья. – Завтра я первый раз в жизни буду плясать на понтийской свадьбе. Готовьтесь, буду выглядеть полным идиотом. Тимофей фыркнул, явно представив себе это зрелище. Герадот же отнёсся к вопросу со всей серьёзностью: – В наших танцах ничего сложного нет. Сертаки, конечно, или лезгинку без подготовки не спляшешь. Но кочари – это на раз-два. Тимофей вас завтра прямо в танце и научит, держитесь его. Ну а шалахо… – он махнул рукой, – танец интуитивный. Вы просто услышите дудук и барабан – и ноги сами понесут. Как услышите, так и будет правильно. – То есть, если я буду прыгать, как кузнечик на сковородке – это и будет правильно? – ухмыльнулся Илья. – Именно, – с невозмутимым видом подтвердил Герадот. – Главное – от души. – Ну, с душой у меня проблем нет, – рассмеялся Илья. – Просто будьте готовы, что зрелище будет ужасным. Они дошли до развилки. Гуадовым – прямо, Илье – вверх, к дому деда Евлампия. – Спокойной ночи. И – спасибо, – сказал Илья, и его слова висели в воздухе, означая гораздо больше, чем просто благодарность за совет о подарке. – Спокойной ночи, – тихо в один голос ответили Тимофей и Герадот. Илья постоял ещё мгновение, глядя им вслед, а потом повернул на свою тропу. Усталость валила с ног, но внутри пело что-то светлое и безрассудное. Завтра будет свадьба. И он, обычно не любитель, плясом будет на ней танцевать. Непременно! *** Утро следующего дня началось для Ильи с почти ритуальной тщательности. Он вскипятил целый чан воды, вымылся с непривычным усердием, сбрил каждую щетинку, пока кожа не залоснилась, и натянул своё самое нарядное – светлую, чуть жёсткую рубашку и тёмные, отглаженные брюки. Приводил себя в порядок с сосредоточенностью альфы перед собственной повязкой, и это чувство – торжественной готовности – заставляло его насвистывать что-то веселое. Настроение было приподнятым, легким как горный воздух за окном. К назначенному часу он примкнул к пестрому потоку селян, стекавшемуся к дому Семена. Здесь царило предпраздничное оживление. Гости, смеясь и перебивая друг друга, целовали в щёку хозяина и его супруга Сафьяна, но главным центром всеобщего внимания был, конечно, Элас. Он стоял, слегка смущённый, в лучах всеобщего восхищения, и выглядел не просто нарядно – он сиял. Его свадебный наряд был произведением искусства, явно не местного пошива, в Цалке такую красоту не продавали, возможно, кто то из родственников поехал за ним Тетрицкаро или Ахалкалаки: белоснежный приталенный костюм с высоким горлом, расшитый по воротнику и обшлагам тончайшим серебряным узором, напоминающим виноградные лозы. Всё в нём было изящно, мягко, дорого, лишено грубых линий – андрогинная красота в её самом праздничном воплощении. На пальце уже блестело обручальное кольцо, надетое накануне во время стефаники, которую вчера Илья благополучно проспал. Илья, обняв всех и огласив пространство поздравлениями, вышел вместе с гурьбой молодых альф на улицу – ожидать сватов. В воздухе витало возбуждение и деловитый азарт: альфы перешёптывались, делясь разведданными – мол, среди сватов из Авраам-Ло будет много неповязанных молоденьких омег, можно глазеть и выбирать. Рядом толпились местные омеги, ожидая такого же притока неповязанных красавцев-альф. Среди них Илья мгновенно выхватил взглядом Тимофея. Тот встретил его взгляд, и уголки его глаз чуть дрогнули в лёгкой, понимающей улыбке. Выспавшийся, в чистой, светлой рубашке, Тимофей сиял той же чистой, внутренней радостью, что и само сегодняшнее утро. Он вместе с другими омегами неторопливо обходил верёвки, на которых, будто для просушки, было развешано приданое – полотенца с кружевами, тончайшие простыни, салфетки с затейливыми узорами. Кто-то пояснил Илье, что всё это богатство отправится с Эласом в Германию. «Бедняга, – мелькнуло у Ильи, – как такой груз тащить через пол-Европы? Проще на месте купить». Но мысль осталась при нём. Традиции важнее! Все переговаривались, смеялись, бросали взгляды на дорогу. Столы в доме уже гнулись под тяжестью блюд, но подходить к ним было не принято – ждали главного действия. И вот, наконец, издалека донеслись терпеливые гудки автомобилей, а следом, прорвав тишину, полилась живая, дерзкая музыка. Из-за пригорка, как разлинованная пестротой праздничных нарядов река, показалась процессия сватов. Во главе её, отплясывая так, будто земля под ногами была раскалённой, шёл молодой альфа – младший брат Эфгена, как потом выяснилось, звали его Анастас. Он был «куппарис», одним словом, лучший танцор в своем селе . В его руке, как продолжение тела, извивался длинный шёлковый платок. Следом за ним, пританцовывая, двигались, не отрываясь от инструментов, музыканты, а потом уже и все остальные. Музыка – пронзительная зурна, глухой бой даула, плач кларнета, – вонзилась прямо в солнечное сплетение. Илья, сам не замечая того, начал притоптывать, двигать плечами в такт. Душа рвалась в этот вихрь. Танцующая толпа сватов, подгоняемая музыкантами, надвигалась на дом, как маленькое, ликующее войско. И тут Илья почувствовал дружественные толчки в спину, – Лука и Афиноген, с улыбками до ушей, подталкивали молодёжь навстречу: — Встречаем! Давайте, вперёд, не робейте! И толпа со стороны омеги двинулась в ответ, образуя живой, пульсирующий коридор из тел и улыбок. Илья смотрел, как танцуют другие – легко, уверенно, с врождённым чувством ритма, и пытался неуклюже копировать их движения. В этом мельтешении он не терял из виду Тимофея. Тот парил в танце, будто невесомый, его движения были естественны и грациозны, как дыхание. В какой-то момент они поравнялись, и Тимофей, приплясывая рядом, потянулся к его уху, Илья склонился, прислушиваясь, дыхание тёплым ветерком коснулось кожи: — Неплохо для прыгающего кузнечика! Только сильно от земли не отрывайтесь. А Илья именно этого и хотел – оторваться, взлететь, прыгать, как восторженный щенок, захлёбываясь этой всеобщей, пьянящей радостью. Молодых осыпали дождём из монет, конфет и лепестков. Какой-то родственник с важным видом ловил мгновения на свою «Смену». А потом кто-то вынес из-за угла живого, отчаянно хлопавшего крыльями петуха и, вскинув его над головой, вплел несчастное животное в безумный хоровод, где птица, казалось, отплясывала свой собственный, дикий и неистовый танец. Потом были столы. Длинные, ломящиеся от яств, где смешались миры: понтийские сармаде и пилаф с корицей, грузинский хаш и шашлык, советские шпроты и крабовый салат. Рядом стояли, как солдаты на посту, бутылки «Московской», зелёные «Дюшесы» и жёлтые «Буратино», домашнее вино. Тосты следовали один за другим – витиеватые, мудрые, выверенные годами и традицией. Вино лилось, не переставая. Слово дали и Илье. Он, уже изрядно захмелевший и от вина, и от самого размаха праздника, встал, запнулся и начал говорить что-то сбивчивое и искреннее о любви, согласии и о том, как ему повезло оказаться среди них. Говорил совершенно не красноречиво, как бывало это по трезвости, но от души, и его выслушали с теплотой. А потом музыка взорвалась с новой силой. Не играла – бушевала. Даже древний Варфоломей, отбросив трость, пустился в пляс, выписывая коленца лезгинки. Илья, разгорячённый, сунул рубль в карман лихо отплясывающему и аж раскрасневшемуся от усердия Луке Лукичу, и другой детворе в которой узнал ребятню из своего класса, каждому по пятьдесят копеек, и, конечно, трижды, ловко и незаметно по рублю, – Тимофею. В руках у того к концу вечера скопилась целая охапка денег, но он, казалось, и не замечал их, растворившись в музыке, став её частью. Были и воинственные, с выкриками «оп!», танцы серра, где мужчины выписывали резкие, чёткие па. Был хороводный кочари, где Илья, решив, что схватил ритм, взял за руку миловидного незнакомого омегу из сватов. Тот кокетливо улыбнулся и что-то начал подсказывать, но их руки вдруг разомкнули, и между ними, ревниво вклинился Тимофей, без слов взяв инициативу в свои тонкие пальцы. Илья лишь глупо ухмыльнулся, покорно следуя его лёгкому нажиму. Лезгинка взвинтила градус до небес. Карсилама с её флиртующими, лебедиными па, где один будто преследовал другого, не догоняя. Изрядно выпивший, Илья твёрдо вознамерился станцевать её с Тимофеем. Детали наутро помнились смутно, ему казалось, что вышло даже неплохо, хотя коллеги позже уверяли, что это было похоже на попытку новорожденного жеребёнка угнаться за птицей. А кульминацией, запёкшейся в памяти даже сквозь хмельную дымку, был зейбекико. Эфген танцевал один, под рокот даула и плач зурны. Он падал на колени, взмывал, кружился волчком, и на его лбу, как насмешка над гравитацией, стояла полная рюмка. Под ноги ему бросали те самые, вылепленные вчера, грубые тарелки. Он разбивал их каблуками, коленями, кулаками, не сбивая ритма, не проронив ни капли. И когда последний черепок разлетелся звонкой пылью, он встал, снял рюмку со лба выпил одним глотком, а после с громкий «Ооооп» разбил рюмку о землю – финальный аккорд. Молодёжь кинулась собирать осколки – на счастье. Тимофей, вернувшись к Илье, протянул один, с тихой улыбкой. — Это вам. — Зачем? – Илья смотрел на черепок, не понимая. — Чтобы встретить свою любовь. Скоро. Поверье. Илья пьяно и блаженно рассмеялся. Он взял осколок и швырнул его обратно в общую кучу. — Мне не надо! Я уже встретил! – гаркнул он с пьяной откровенностью. На утро он этого диалога, конечно, не помнил.