Однажды в глухой Грузинской деревне

Кинокопию пришлось добывать почти что с боем. Илья съездил в Тетрицкаро, потом в Ахалкалаки, и в итоге добыл-таки желанную бобину. Выбор для первого, еще и впридачу ко всему совпавшего с первым снегом в селе показа пал на фильм-сказку «Морозко». Яркую, добрую, полную чудес и понятную всем — от мала до велика. Идеально, чтобы завоевать сердца и вызвать полный восторг. Вечером школьная библиотека превратилась в подобие муравейника. Народ набился битком: сидели за столами, на полу, в проходах, на подоконниках, стояли вдоль стен. Воздух гудел от предвкушения. Илья с волнением проверил проектор, погасил свет. Луч разрезал темноту, и на белой простыне ожили краски, — заснеженный лес, искрящаяся избушка, красавица Настенька. Тишина, которая воцарилась, была звенящей, полной. Илья, сделав дело, отступил в тень у аппарата. Его взгляд, как и всегда в таких случаях, сам собой нашел Тимофея. Тот сидел на стуле, отодвинутом к стеллажам, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. И вот в этот момент случилось волшебство, не только на экране. Свет от него падал на Тимофоя, озаряя его профиль. Он и так всегда казался не от мира сего, но сейчас, в мерцающем, переливчатом свете сказки, он и вовсе стал похож на мифическое существо, случайно заглянувшее на людской праздник. Его черты, всегда изящные, теперь казались высеченными из света и тени: высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, длинные ресницы, отбрасывавшие на щеки трепещущие тени. Губы были чуть приоткрыты от захватывающего дух зрелища. Он не мигал, словно боясь пропустить хоть кадр. В его больших, широко раскрытых глазах отражалось целое волшебное царство. Илья смотрел на это озаренное магией лицо с такой нежностью и бережностью, он пытался запечатлеть в памяти каждую тень, каждую бликующую точку на его коже, каждый завиток непослушных волн, тронутых серебристым светом экрана. В какой-то момент, в самый разгар погони, Тимофей, будто почувствовав на себе этот пристальный взгляд, медленно отвел глаза от экрана. Их взгляды встретились в полумраке. Илья, застигнутый, не смог сдержать улыбки, — глупой, растерянной, бесконечно смущенной. Тимофей, в свою очередь, тоже покраснел, смущенно отвел взгляд и нервно провел рукой по волосам, откидывая прядь со лба. После этого он с удвоенным, почти наигранным вниманием уставился обратно на простыню, но кончики его ушей еще долго оставались розовыми. Когда финальные титры поплыли по экрану и заиграла музыка, в библиотеке на секунду повисла полная, оглушительная тишина. А потом весь зал, как единый организм, выдохнул. Выдохнул шумно с восторгом. И этот выдох тут же перерос в гул, в аплодисменты, в детский смех и возгласы взрослых: «Вот это да!», «Красота-то какая!». Илья, сияя, включил свет. «Ну как?» — спросил он, и его голос дрожал от волнения и радости. Он пригласил всех поделиться впечатлениями. Тимофей, как всегда в таких случаях на кружке, первым открыл рот, его глаза блестели, он уже готов был сказать что-то умное о метафоре добра, но… Его опередили. Голоса других участников, перебивая друг друга, понеслись потоком… Тимофей увидел, как Илья, кивая и улыбаясь, ловит каждое слово этой живой, искренней реакции. И он… утих. Не с обидой, а с тихим, светлым удовлетворением. Он откинулся на спинку стула, позволив волне общих впечатлений захлестнуть библиотеку, и просто наблюдал, как работает магия кино. Его улыбка стала мягкой, почти незаметной. Он дал другим возможность поделиться их первым потрясением. В конце вечера дети в порыве чувств обнимали его и признавались в любви, взрослые и седые старики благодарно улыбались, честно отмечая, что Илья, конечно, - событие для их села, и это даже печально немного, ведь будет грустно прощаться, когда придет время. --- Кинолихорадка захватила село моментально. Разговоры о «Морозко» не утихали неделю. Илья, видя такой успех и будучи заваленным просьбами «когда еще будет?», принял решение. Он поговорил с директором школы. Теперь, помимо литературного кружка, в расписании появился «Киноклуб» — отдельный вечер в неделю. Но поскольку сам Илья уже работал на износ: школа, Санта-Мария, кружки - он поднял вопрос о платном помощнике. Директор, человек прагматичный, сначала закапризничал: «Молодец, Илья Викторович, инициатива! Так и продолжай на общественных началах! Попроси кого-нибудь из старшеклассников, они с радостью!» Но Илья стоял на своем. «Это труд, Мифистокл Аристидович. Ездить за кинокопиями, договариваться, следить за аппаратурой, организовывать показы. Это время, силы, ответственность. Труд должен быть оплачиваемым, хотя бы символически. И у меня уже есть кандидат. Человек надежный, всем в селе известен. Мне нужно лишь ваше согласие, чтобы ходатайствовать в районо о создании такой штатной единицы». Директор покряхтел, побурчал о лишних расходах, но в итоге, поддавшись натиску и понимая пользу для школы и села, махнул рукой: «Ладно, пиши. Попробуем протолкнуть». Через месяц, к всеобщему удивлению, дело сдвинулось с мертвой точки. В райцентре оценили идею «культурного просвещения глубинки» и согласовали полставки. Так у Тимофея Гуадова появилась первая в жизни официальная должность, которую он с гордостью произносил всегда полностью: «Заведующий передвижным кинопрокатом и культпросветработник при Цалкском районном отделе культуры". В обязанности с легкой подачи райцентра, помимо помощи Илье в их селе, добавлялось проведение кинопоказов и культурных мероприятий в ближайших поселках — той же Санта-Марии, Авраам-Ло, Гумбати, Тарсон, Имера и прочие. Сказать, что Тимофей был рад предложению о работе, — ничего не сказать. Это была не работа. Это был билет в другую жизнь, свободную от беспросветного быта, полную приключений, дорог, общения с людьми. Лука и Герадот после получения приглашения какое-то время колебались, сидели за столом мрачные, обсуждали: «зачем ему это надо», все-таки присутствовало у сельских предубеждение, что омега при доме - порядочный омега, а омега без образования, но при работе потенциально мог быть непорядочным, так как большую часть времени находился не под присмотром семьи, и работа его была недостаточно уважаемой (как, например, врач или учитель, к ним с осторожностью и почтением относились все), чтобы избежать возможных приставаний. И тогда Тимофей совершил нечто для себя немыслимое. Он в присутствии Ильи буквально упал на колени перед отцом и Герадотом, схватил их руки и взмолился: «Отпустите меня. Прошу вас. Это мой шанс. Это возможность. Я смогу зарабатывать сам. Я поступлю на заочное, буду готовиться, а деньги с этой работы — первое время на себя, на дорогу, на книги, пока в городе, где учиться буду, подработку не найду. Я не возьму у вас ни копейки на учебу. Я сам. Дайте мне эту возможность. Просто шанс! Прошу вас!» Он смотрел на них своими огромными зелеными глазами, в которых горел такой яркий, такой несвойственный ему прежде огонь решимости и надежды, что Лука и Герадот, переглянувшись, без слов поняли друг друга. Они видели в этом блеске не просто каприз, а жажду жизни. И сердце Луки, разрывавшееся от вины, наконец-то дрогнуло не в сторону гиперопеки, а в сторону доверия. Они кивнули. Согласились. --- Так начались рабочие будни Тимофея. Он с важностью оформлял документы в райцентре, составлял графики поездок, изучал кинокаталоги. А еще, с разрешения Луки, по воскресеньям Илья, буквально настоявший на благодарности за старое урегулирование конфликта с председателем колхоза, стал приходить к ним в дом для подготовки Тимофея к поступлению. На волонтерских началах. Они сидели за кухонным столом, заваленным учебниками по литературе, русскому языку, истории. Герадот ставил рядом чайник и тарелку с пахлавой, Лука в гостиной читал газету, якобы погруженный в свое, но ухом и глазом неотрывно следя за процессом в дверной проем - дверь на кухню в такие дни всегда была открытой. Воздух на занятиях был наэлектризованным. Они говорили о Белинском и Гончарове, а их пальцы случайно соприкасались над страницами конспекта. Илья объяснял правило, а его взгляд тонул в зелёной глубине глаз напротив. Тимофей что-то спрашивал, и его голос звучал тише, интимнее, чем требовала того обстановка. Между ними проходили невидимые разряды, тихие, но ощутимые, как перед грозой. Их слова были об учебе, но их молчаливые паузы, украдкой перехваченные взгляды и легкая дрожь в руках говорили о бесконечно другом. И бдительные родители, сидевшие в той же комнате, не могли потрогать эту тайну руками, но чувствовали это электричество кожей. Оно висело в воздухе, тихое, трепещущее, полное обещаний и невысказанных слов, которые были громче любого признания.