Однажды в глухой Грузинской деревне

Весенние каникулы наступили, и с ними село покинул Илья Викторович. Он уехал в отпуск, в далекую Самару, к родным. Его отбытие ощущалось физически, — будто из оркестра внезапно изъяли самый яркий инструмент. Мелодия жизни продолжалась, но стала тише, беднее, в ней появилась невидимая, но ощутимая пустота. Ребята из литературного кружка, движимые привычкой и тоской по интересным спорам, собрались сами, по наитию. Встречи выходили шумными, сумбурными и не очень организованными: некому было задать направление, вовремя охладить пыл или, наоборот, подкинуть парадоксальную мысль. Но они, путаясь и перебивая друг друга, всё же сумели определить список книг для чтения и обсуждения на ближайшие недели. Получилось, может, и не так блестяще и играючи, как с Ильей, но дело жило. Тимофей исправно курировал киновечера. Он повторно прокрутил ещё не сданные обратно в Цалку кинокопии «Мимино» и «Романса о влюбленных». Народ собирался, смотрел, смеялся и вздыхал. Вроде бы всё шло своим чередом, жизнь не остановилась. Но всем — и ребятам на кружке, и зрителям в затемнённой библиотеке — не хватало чего-то важного. Какой-то искры, того особого света, который зажигал учитель. Тосковали все, по-семейному, искренне, будто уехал не заезжий специалист, а свой, близкий человек. За вечерними столами это отмечали многие: «Как-то пусто без него», «Хороший человек, грамотный», «Эх, вернулся бы поскорее». На одном из таких ужинов у Гуадовых собрались дядя Семен с супругом Сафьяном. Разговор после обсуждения дел бытовых, политических, культурных естественно, зашёл об отсутствующем. В формате свежезарождающейся сплетни. — Вернётся, и, — уверенно заявил Семен, лукаво прищурившись. И, подмигнув через стол Тимофею, добавил: — Чувствую, посватается. Готовься Лука, в твой дом путник постучит. Тимофей, до этого мирно ковырявший ложкой в тарелке с тушёной картошкой, вздрогнул и поднял глаза, полные неподдельного шока, будто его поймали на давно совершенном преступлении. — К кому? — спросил он, не сообразив сразу. Лука, оторвавшись от своего супа, перевёл спокойный взгляд на брата. — К Тимофею? Кто сказал? Илья? — серьезно спросил он. — Да ну, а к кому же ещё! — фыркнул Семен, разводя руками. — Видно же невооружённым глазом, что он к Тимке неровно дышит. И на работу пристроил, и к университету готовит, смотрит как кот на сметану, чуть не облизывается, аж неприлично. В ваш дом чаще, чем к другим, на ужин ходит и сыну моему на свадьбу двадцать рублей подарил, как близкий родственник, а радовался как за Эласа, - Семен сверкнул догадливой усмешкой. - Очевидно! Счастье на него такое привалило потому, что не Тимку взяли! И Тимке он нравится, - Тимофей аж вспыхнул, окаменев. - Да, что вы… - Ооой, не прикидывайся. Тимофей почувствовал, как по его лицу, шее, ушам разливается густой, предательский румянец. Он сжал ложку. — Дядя Семен, прекратите, пожалуйста, — выдохнул он, глядя в стол. - Вот так сплетни и рождаются! - Да вот еще! - Да да , - закивал Тимофей. - Сегодня тут сказали, завтра там, а послезавтра до Ильи Викторовича сплетня дойдет, и что он будет думать? Что это я кому-то что-то сказал! Его смущение лишь развеселило Семена. — Да чего тебе говорить, итак все ясно! Смотри, как зарумянился! — засмеялся он. — Альфа тебе в женихи прочится, а ты «прекратите», «прекратите»! Сафьян, всегда более сдержанный, мягко вступил: — Это ж неплохо, чего сердишься? Приличный альфа, работящий. Повяжем вас — и всем радость. А то бедный Лука всё время начеку, — кивнул он в сторону шурина. — Глупости, — буркнул Лука, но без обычной суровости. В его голосе слышалась усталая обречённость, будто он уже смирился с неизбежным. Герадот, чувствуя, как разговор уходит в опасное русло, постучал ложкой по краю своей тарелки: — Ну-ну, вернёмся к еде. Не говорим глупостей. Лука Лукич сейчас услышит, и вот уж он-то разнесет по всей деревне, - Герадот, кивнул в сторона гостиной, удобно устроившись в кресле Лука Лукич увлеченно читал Симбада-Морехода. - Нравится Илье Тимка и нравится — это ещё ничего не значит. У них, в России, по-другому всё устроено. Не торопятся они. А нам так не подходит. Но Семен и Сафьян, разогнавшись, уже не могли остановиться. Они наперебой принялись наставлять Тимофея, словно он был несмышлёнышем. — Что есть, то есть! Они, русские, живут вместе по сто лет, уж и дети есть, все брака нет, потом расходятся как в море корабли, будто и не было ничего. - Странный народ, - качнул головой Герадот. - Хотя же с виду нормальные люди! И не скажешь, что так могут, непорядочно. - Ты, Тимка, ухо востро держи, — наставительно сказал Семен, указывая на него пальцем. — И спуску не давай, если что. Учитель он хороший, образованный, а как в альфе инстинкт проснётся, так и схитрить может: очарует речами, брак обещать будет, а сам станет до свадьбы непозволительного требовать. Ты будь готов ответ дать. Сначала брак, потом - прочее. - Я всегда на чеку, - тут же вступился Лука, вкрадчиво посмотрев на брата. - Не будет прочего! Тимофей, задыхаясь от неловкости и внезапно нахлынувшего раздражения, с силой выдохнул. — Дядя Семен, отец, хватит, пожалуйста. Я сам знаю, как себя вести. — Дядя просто напоминает, — неожиданно строго вставил Герадот, глядя на сына. — Не кипятись. Слушай и внимай. А затем, обратившись уже к Семену, тихо, как бы между прочим, добавил: — Я тоже думаю, что посватается. Мы с Лукой за ними наблюдаем. Каждый раз, когда он приходит, взгляд у него… особенный. Влюблённый. Сейчас вот он вернётся к себе домой, в Самару, заскучает, все для себя поймет… и вернётся с намерениями. Тимофей сидел, опустив голову, и слушал этот разговор о своей судьбе, как о деле почти решённом. Ему было жарко, неловко, немного досадно от этого всеобщего обсуждения. Но сквозь раздражение пробивалась какая-то новая, слабая и трепетная струнка, — надежда. И позже, в последующие дни, он с удивлением замечал, что эта тема не отпускает. О скором сватовстве Ильи Викторовича к Тимофею Гуадову в селе, кажется, не говорил только немой. А немых в селе не было. Намёки, многозначительные улыбки, вопросы: «Ну что, ждёшь учителя?» — сыпались на него у колодца, в магазине, на улице. И Тимофей, поначалу смущённый и отмахивающийся, постепенно начал заражаться этим общим настроением. Раздражение таяло, уступая место тихому, щемящему ожиданию. Он всё чаще ловил себя на том, что мысленно представляет: вот калитка откроется, и он войдёт, уже не как учитель или гость, а с совсем другим, важным намерением. И от этих мыслей по спине бежали мурашки, а сердце билось чаще, наполняясь неясной и сладкой тревогой.