Однажды в глухой Грузинской деревне

Возвращение Ильи Викторовича в село после весенних каникул стало событием, которого все ждали с искренней, почти детской радостью. Он ворвался в привычный быт не как приезжий, а как долгожданный родной человек. В первый же рабочий день его обступили в учительской, — не как коллеги, а как соскучившиеся друзья. Каждый считал долгом чести первым пригласить его на ужин. Илья, тронутый таким приемом, смеялся, разводил руками и обещал непременно посетить всех, по очереди. Но его маршрут, негласно понятный всем, включая его самого, был предопределен. И он начал, конечно же, с дома Гуадовых. Вечер там был теплым, шумным и удивительно домашним. За столом, ломящимся от яств, сидели Лука, Герадот, Лука-младший и сам Тимофей. Воздух был густым от запаха специй, топленого масла и свежего «шоти». Илья снова стал центром притяжения. Он привез сувениры. Он рассказывал о Самаре, о Волге, о прогулках с братом, и его голос, такой знакомый и такой желанный, звенел в комнате как самая дорогая музыка. А его взгляд, этот светлый, пронзительный луч, раз за разом находил у края стола Тимофея. Тимофей же сидел, будто окутанный тихим сиянием. Он ловил каждое слово, каждый оттенок интонации, и в его широко раскрытых глазах стояла общая для всех радость возвращения. Всем своим телом, корпусом он на расстоянии максимально правильном и приличном, все равно очевидно и явно, как подсолнух, тянулся к Илье будто к солнцу. Но под радостью от возвращения в глубине омутов зеленых глаз пульсировало что-то сокровенное и лихорадочное. Он видел, как взгляд Ильи, скользнув по лицам, неизменно возвращался к нему, задерживался, смягчался. Как в его истории, обращенной к отцу, вдруг проскальзывала интимная, доверительная нота, будто предназначенная только для одного человека в этой комнате. Было мучительно трудно. Невыносимо. Их разделяли всего три шага. Но каждый жест, каждый вздох, каждый взгляд, каждый импульс, отточенный тоской и томлением, приходилось держать под строгим контролем. Они были так близко, — на расстоянии вытянутой руки, и так безнадежно далеко, — каждый в своей роли: уважаемый гость и скромный сын хозяина дома. Когда трапеза подошла к концу и, Тимофей вместе с Герадотом начали убирать со стола, а Илья не торопился уходить, продолжая беседовать с Лукой и постепенно потягиваясь к выходу. Краем глаза он следил за омегой и, выждав момент, когда Тимофей, накинув теплую кофту, двинулся с тазом ко входной двери, за новой партией воды, заявил, что ему пора, и заодно… Как изобретательно! - … Тимофей, ты к колодцу? - Да, я… - немного смутился Тимофей, ловя на себе взгляды родителей, догадливые и веселые до нельзя. - Нужна вода. Посуду помыть. - Я все равно ухожу. Давай помогу тебе. Не дожидаясь ответа, он шагнул, перегораживая Тимофею доступ к входной двери и принялся обуваться. - Один момент. Погоди, я обуюсь, и пойдем. Когда Илья обулся и выпрямился, их с Тимофеем взгляды встретились в узком пространстве у выхода из дома, они оба замерли на секунду. Ничего не сказав, Илья просто взял из его рук таз, и их пальцы на миг соприкоснулись, – стремительный ожог в прохладном полумраке. - Мы пошли, - мгновенно переключившись на Луку, сообщил Илья. - Спасибо за гостеприимство. Двор был погружен в густую, бархатную темноту, лишь слабый свет из окон ложился на землю жидкими желтыми прямоугольниками. Воздух пах сырой землей, дымком и молодыми побегами. Они шли к колодцу молча, но это молчание было громким, насыщенным невысказанным. Шаги их по твердой утоптанной земле звучали в унисон. У колодца Илья поставил таз на сруб. Скрипнул блок, в темную глубину ушло ведро, глухо булькнуло. Илья работал рукояткой легко, мышцы спины напрягались под тонкой рубашкой. Тимофей стоял рядом, прислонившись к холодному дереву, и смотрел на него, не в силах отвести глаз. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывал из темноты профиль Ильи, линию скулы, светлые длинные ресницы, упрямый подбородок. – Так, – глухо сказал Илья, переливая воду из наполненного тяжелого ведра в таз. - Достаточно? - Достаточно, - осторожно, накрыв ладонь Ильи своей ладонью, остановил его Тимофей. Илья украдкой скользнул взглядом к освещенному окну дома. В нем четко виднелся силуэт Луки. – Они смотрят? – тихо спросил Тимофей, не отрывая глаз от Ильи, но и руку не отрывая, осторожно, почти пугливо поглаживая своими пальцами запястье альфы. - Да. Тимофей нехотя убрал руку. Уголки его губ дрогнули. – Конечно, смотрят. Они всегда следят. Илья фыркнул, коротко, почти неслышно, и этот звук в тишине ночного двора был похож на сдавленный смех. – Я очень скучал, – вдруг сказал он, подняв на Тимофея свои ясные чистые голубые глаза. Слова повисли в воздухе, простые и оглушительные. Тимофей почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Сердце ударило так, что, казалось, было слышно в ночной тишине. – Я бы очень хотел тебя обнять, – добавил Илья еще тише. - И поцеловать. Вот оно. Признание. Нежное, личное, именно такое, какое он и надеялся услышать. Тимофей закрыл глаза на секунду, глотая комок в горле и от смущения прижимая ладонь к подбородку, проводя пальцем по губам на секунду представляя. Когда он заговорил, голос его звучал хрипло, но твердо: – Я бы хотел этого сильнее. Тимофей смело сказал это, а после моментально смутился от своей внезапной, пронзительной откровенности, отворачиваясь и неловко глядя по сторонам мол - боже что я несу. Илья усмехнулся, взял таз с такой легкостью, будто он был пуст. – Пойдем, – просто сказал он. Они пошли обратно к дому, и теперь расстояние между ними казалось еще более невыносимым. Шли молча, но воздух между их телами буквально трепетал от невысказанного. У крыльца Илья передал таз Тимофею. Он медлил, явно что-то обдумывая, перебирая слова. Тимофей замер, затаив дыхание, весь превратившись в ожидание. – Тимофей, – понизив голос до едва слышного шепота, наконец, начал Илья. – Мне нужно с тобой поговорить. Я не знаю… как нам найти для этого место и время. Но это разговор не для беседы в библиотеке или тут. Он жестом обвел темный двор, освещенные окна, весь этот прозрачный, душный аквариум сельской жизни. У Тимофея аж в глазах потемнело от прилива крови. Сердце заходилось, бешено колотясь где-то в горле. Да. Он скажет. Он сделает это. Он сдеоает предложение. И сделает все правильно. Не при всех. Тихо. Спросит только у него. Только у Тимофея, хочет ли Тимофей связать с ним всю саою жизнь. И Тимофей ответит согласием. Непременно, конечно, он скажет "да". Разве можно Илье сказать что-то другое? Этому совершенному, невероятному, будто сотканному из света человеку? Совершенному душой и телом. Невероятному. Лучшему. Божественному. Тимофею до сих пор не верилось, что все это происходит с ним. Что этот альфа обратил на него внимание. Что он рядом и он хочет. Хочет быть вместе. С Тимофеем. С этим обычным сельским мальчишкой. Судьба которого до приезда в село, этой идеальной конструкции, этого совершенства, скромно именуемого Ильей Курякиным, была заурядна и печальна. Ох… Предвкушение было таким острым, что на мгновение перехватило дыхание. Он посмотрел прямо в глаза Ильи и кивнул, коротко и решительно. Шепот его, когда он заговорил, был удивительно спокоен, словно не его собственный: – Не беспокойтесь об этом. Я найду способ. Сегодня ночью. Илья замер, изучая его лицо. Потом медленно, почти незаметно кивнул. - Спокойной ночи. Тимофей нервно улыбнулся, шумно выдыхая и глядя ему вслед. Ночь обещала быть какой угодно. Но точно не спокойной.