Однажды в глухой Грузинской деревне

Тимофей никогда столько не целовался и не обнимался. В их семье, где, черт возьми, было аж восемь детей, никогда не было заложено долгих нежностей. Вся родительская любовь, именно такая трогательная, тактильная досталась старшему Таису и младшему Луке Лукичу, остальным — лишь урывки. И это никогда не было тем, из-за чего Тимофей сильно грустил. Ему казалось всегда, что он сам по себе, не особенно нуждается в подобном. А сейчас оказалось, что тактильная близость ему нравится. Даже не так. Тимофей плескался и захлебывался в этом, но даже не думал прекращать. Руки Ильи были везде. Они гладили его бедра, забирались под майку, ласкали живот, грудь, скользили по плечам, спине. Илья целовал его ненасытно, без устали: мягко, целомудренно, почти по-родственному — в лоб и щеки, и совершенно откровенно, горячо, мокро — в губы и шею. Тимофей разрывался между желанием отдаться этой нежности и страхом, что все это вот-вот могут отнять, поэтому он то жадно, голодно целовал в ответ, водил ладонями по крепкому, накрывающему его своей неполной тяжестью телу, то замирал, отдаваясь, расслабляя хватку, а после снова, аж рыча от раздражения на самого себя за эту неопределенность, рвался целовать и обнимать. По кругу. Они терлись друг о друга, чувствуя возбуждение, и Тимофей, совершенно обезумевший от такой интенсивности, неловко кончил прямо в штаны. Илья лишь рассмеялся в ответ на это, мягко сминая его поверх штанов и целуя снова и снова. - Все хорошо, просто дыши, - подсказывал он, и влажные звуки поцелуев начали смешиваться с тяжелым дыханием. Это была прекрасная ночь. Горячая, влажная, чувственная и даже, в какой-то момент, — спокойная. *** Они лежали, обнявшись. Тимофей устроившись на груди у Ильи, весь льнул к нему, тихо дыша. Илья, поглаживая его по щеке и шее, как кошку, ласково, мягко, по-хозяйски, курил, глядя в потолок. Наконец, придя в себя, Тимофей поднял голову. — О чем ты хотел поговорить? Илья посмотрел на него задумчиво, даже немного хмуро, а после сознался, стряхивая пепел в консервную банку, приспособленную под пепельницу, что стояла на прикроватной тумбе. — Не знаю. О чем. У меня мысли спутались. Тимофей выпрямился, присаживаясь, осторожно погладил Илью по груди, уточняя: — Это касается нас двоих? Илья неотрывно смотрел, любуясь зацелованным Тимофеем — сладким, соблазнительным, с опущенными ресницами, запекшимися губами и румянцем на скулах, ангелом, у которого в зеленых глазах все еще плавала влага недавнего потрясения. Он тоже присел на кровати, сбросил бычок в банку и поджал губы, всматриваясь в глаза омеги. — Тимофей, - он шумно прочистил горло, подбирая слова. - Я испытываю к тебе очень яркие чувства. Симпатию. Нежность. Сострадание. Желание. Мне приятно и радостно тебя видеть, разговаривать. Мне близки твои мысли. Мы понимаем друг друга, нам интересно. Мои мысли всегда вертятся где-то рядом, вокруг тебя. И, вероятно, я даже сильно влюблен. Немного одержим, наверное. Илья немного смутился, под взглядом Тимофея, омега аж прогнулся, потянувшись доверчиво, заглядывая чуть ли не рот, ловя каждое слово. Илья даже отвел глаза, покачав головой от неловкости. — До отъезда в отпуск я… я думал, это немного неловко… думал посвататься, - Тимофей в этот момент уде почти не дышал. - В смысле, вот как у вас положено. Позвать брата, изображать путников, повязаться и всю жизнь быть вместе, как у вас тут практикуется. Но, — он выдохнул, — Я съездил домой, немного развеялся и обдумал в спокойствии. Тимофей весь подсобрался, ожидая продолжения или признания. — Я не хочу вводить тебя в заблуждение. Брак для меня сейчас — это чересчур реактивное решение. — Илья улыбнулся, это было что-то нервное . — Я испытываю сильное желание. Но я обсуждал это с братом и отцом. Решение о браке в том состоянии, в котором я нахожусь, было бы несознательным. Вынужденным. Под прессом томления и жажды близости. И я не хочу, чтобы из-за моего голода сейчас кто-то из нас страдал в будущем. Мы молоды. И ты, если у нас случится брак сейчас, будешь в зависимом положении. Это небезопасно. Потому что сегодня я люблю тебя и хвалю тебя, но завтра может быть что угодно. Я не хочу, чтобы у тебя не было отступных путей. Поэтому я хотел предложить… — Илья озвучил. — Я помогу тебе с поступлением. Репетиторство. А потом, когда тебе удастся поступить… мы могли бы начать дружить. — Дружить? — уточнил Тимофей, в голосе его сквозило непонимание. — Встречаться. Узнавать друг друга. Тимофей расстроился. Он весь побледнел, нахмурился, морщился, неловко озираясь по сторонам. Илья осторожно перехватил его за запястье, когда увидел что тот попятился, будто намереваясь слезть с кровати. — Ты чего? Расстроился? — Нет, — сначала сказал Тимофей, пытаясь изображать спокойствие, но его хватило буквально на момент. — Да, конечно, я расстроился. Не сдержался и возмутился он. Он признался, что ждал от Ильи вовсе не предложения дружить. — Боже, кто вообще использует «дружить» для обозначения всех этих ваших… — Тимофей дернул руку, высвобождая запястье из хватки, он слез с кровати и заходил из стороны в сторону, негодуя. Он думал, что между ними что-то большее. Он ждал, что Илья… Что он сделает предложение. Все ждали! — Кто «все»? — уточнил Илья. Тимофей, чувствуя, как слезы от несправедливости подступают к глазам, взмахнул рукой в сторону. — Все! Папа, отец, дядя Семен, да все село! Все ждут, что мы повяжемся! А ты… — Я никому ничего не обещал, — неловко отметил Илья. - Это их ожидания. Я не могу распоряжаться своей жизнью в угоду всем! Не надо говорить со мной как с обманщиком! — Ты ставишь меня в очень глупое положение, Илья! - только и смог воскликнуть в ответ Тимофей раздраженно поправляя кофту и штаны. — Я? Я ставлю? - растерялся Илья. — Да. Да, ты. Зачем тогда все это было, если ты, зная наши порядки, не хотел повязаться. - Что «это»? - Боже, - возмутился Тимофей, злясь, что ему приходится разжевывать очевидные вещи. - Зачем поехал со мной в Цалку? Зачем разговаривал со мной? Зачем в кино водил? Книги для кружка мои выбирал? Вечно вокруг дома нашего ошивался? С работой помог? Зачем целовал? — Я общаюсь, узнаю тебя. Я не делаю что-то для брака, Тимофей. Брак для меня — не цель, а следствие узнавания. Я не могу так, как у вас тут делают. Тимофей даже оцепенел от такого. Будто пощечину получил, а после отмер и спросил: — Ты недостаточно узнал меня, Илья? — Не достаточно, - честно сознался альфа. - Ни тебя, ни себя. Мы еще молоды и оба ничего толком о себе не знаем. Тимофей был возмущен, обижен. Он нервно сглотнул, гордо вздернув подбородком, пытаясь держаться холодно, сказал: — Я понял тебя. Ладно, - от нервозности все тело чесалось. Тимофей чувствовал себя и голым, и грязным, и глупым, и использованным. Одним словом - паршиво. - Мне пора. — Я доведу тебя, — предложил Илья. — Не надо, спасибо. Уже довел, — нервно выдохнул, почти шипя, Тимофей.