Однажды в глухой Грузинской деревне

Гуадовы встретили нахлынувшую волну сплетен с подчеркнутым, ледяным достоинством. Они возвели вокруг своего дома незримую, но ощутимую стену, отражая любые, даже самые слабые и замаскированные под участие попытки селян втянуть их в обсуждение раздутой слухами драмы. Внешне они делали вид, будто шум этот до них вовсе не долетает, а когда и долетает, то не становится чем-то, на что следует обращать внимание. Лишь когда Семен со своим супругом Сафьяном – самые близкие родственники и, по сути, прародители первой, самой сочной сплетни – переступали порог их дома на воскресный ужин, Лука позволял себе не обрывать их завуалированные, осторожные попытки утешения. Он понимал: они пришли замолить свою косвенную вину, и отказывать им в этом было бы не по-родственному, что же, случаются казусы в семье. За столом звучали обтекаемые, сочувствующие фразы, брошенные как бы в пространство, адресованные скорее сложившимся обстоятельствам, чем конкретному человеку. — Бывает же так в жизни, — когда повисла неловкая пауза заговорил Сафьян, с особым усердием перекладывая на тарелку Тимофея жирную, ароматную сарму, будто пищей можно было компенсировать моральную прореху. — Что, кого мы хотим — нас не хотят. Это, в сущности, и не беда вовсе. Просто закон такой, жизненный. Все мы разные, и пути наши порой не сходятся. — Да уж, с русскими-то особенно не сходятся, — подхватывал Семен, отламывая кусок хлеба и макая его в острый соус ткемали. — Культура другая, менталитет. Иной раз, когда не складывается так, как нам бы того хотелось, — это даже к лучшему. Судьба уберегает от неверного поворота. — Бог уберёг, — тихо, но весомо ронял Сафьян, и эти слова повисали в воздухе окончательным, успокоительным приговором. Тимофей в ответ лишь молча хмурился, уставившись в свою переполненную тарелку, чувствуя, как от этих слов жалости, приправленных виноватой заботой, у него внутри всё сжимается в тугой, колючий комок. --- Спустя месяц удушливые сплетни поутихли, растворившись в привычной рутине посевной, прополки и бесконечных хозяйственных хлопот. Жизнь в селе, как широкая, неторопливая река, потекла своим давно установленным чередом. Илья Викторович, как ни в чём не бывало, продолжал свои занятия с Тимофеем – всё так же за кухонным столом, заваленном учебниками, и всё под тем же пристальным, неусыпным присмотром Луки. Лука сидел в своём кресле с «Зарей Востока», и его присутствие было плотным, осязаемым, как это бывало обыкновенно. Только воздух между Ильей и Тимофеем стал другим. Если раньше он был заряжен тихим электричеством, иногда потрескивающим искорками взглядов и случайных прикосновений, то теперь в нём висела деловая сухость. Тимофей отвечал чётко, по делу, не поднимая глаз и даже его поза – чуть отстранённая, чуть отвернувшаяся, – излучала вежливый, непреодолимый холод. Как-то вечером Лука с лёгкой, необъяснимой тоской констатировал Герадоту: — Похолодело между ними. Совсем. — И слава богу, — буркнул Герадот. Он, в отличие от Луки, в чьей душе всё ещё теплилась какая-то неловкая симпатия к чужаку, остро, почти физически ощущал ущемлённое достоинство собственного сына. — Как будто печку зимой в комнате топить перестали, — продолжил Лука, больше для себя. — Ну и чудно! — чуть резче, чем планировал, ответил Герадот, сердито взглянув на мужа. — Пусть лучше холод, чем… нездоровый жар. Традиционные ужины Ильи в доме Гуадовых, на которые его по-прежнему приглашал Лука, тоже не прекратились, но претерпели разительные изменения. Соседи, эти незваные хронисты сельской жизни, тут же отметили про себя, что визиты стали реже, короче. Исчезли прежние затяжные посиделки до глубокой ночи, когда чайник закипал по три раза, а разговоры текли неспешно, переливаясь от литературы к политике, от политики к музыке, от музыке к истории, и так до бесконечности. Дело неумолимо близилось к лету, а с ним – к горячей поре выпускных экзаменов. Илья, словно ища спасения в работе, погрузился в неё с головой, сосредоточившись на подготовке выпускников к вступительным испытаниям. А это в селе был не просто процесс – это был целый, отточенный годами, сложносочинённый ритуал, с своими жрецами, маршрутами и неписаными законами. По заведённому обыкновению, учитель-предметник и один из родителей - чтобы всех не оторвать от хозяйства, сопровождали группу ребят в выбранный город. Это была особая география надежд, построенная на паутине связей, родства и, куда без него, кумовства: Семен, как человек с самыми обширными связями, вез абитуриентов в Тбилиси, – главный образовательный и административный центр республики. Лука, пользуясь родственными нитями, тянущимися через горы, к грекам в Армении отвечал за поездки в Ереван – столицу соседней, культурно близкой республики. В Кутаиси, древнюю столицу бывшей Имеретии, что лежала в ста пятидесяти километрах извилистого горного серпантина, обычно ездил Афтандил Леонович, чей двоюродный брат занимал там не последний пост в педагогическом институте. А в Гори, город поближе и попроще, ребят традиционно везла учительница начальных классов Нино, которая могла договориться «по-женски» с деканом местного вуза украинкой Светланой Походько, с которой они в свое время вместе учились в Киеве. Исход каждой такой экспедиции определял дальнейший, чётко прописанный сценарий. Если экзамены проходили успешно, и абитуриент возвращался с сияющими глазами, в доме уже накрывали стол, резали барана и встречали нового студента как героя, гордость всего рода. Если же абитуриент «чуть-чуть не дотягивал», вступал в силу отлаженный план «Б». Родитель, ехавший в связке с учителем, брался спасать ребёнка – неважно, своего или чужого - долги потом рассчитаются внутри общины деньгами, натурой или какой услугой. Он нырял в спецмагазины и коммерческие ларьки, скупая весь арсенал советской «благодарности»: коньяк «Вардзию», баночки красной икры, пачки «Кососа» или «Союза Аполлон», дефицитные сервелаты, сыр «Сулугуни», а то и билеты в театры. Дальше в дело вступал учитель, используя свои связи, красноречие и понимание того, кому и что «положит на душу». Если удавалось провернуть дело, студента встречали уже без шумного застолья, слегка журили за «недотяг», но в глубине души всё же радовались – свой прорвался. Что касалось тех, кто был откровенно слаб и не оправдывал даже минимальных надежд, учителя обычно испытывали жгучий стыд предлагать за них взятку. Это бросало тень на их профессиональную репутацию. Они, сгорбившись, говорили готовому на всё родителю: «Нет, стыдно. Неудобно. Пусть окрепнет, подучится, попробует в следующем году». Но «следующий год», как правило, уже не наступал. Несостоявшиеся студенты мирно, без лишних потрясений, вливались в жизнь села, становясь рабочими руками в колхозе или в родительском хозяйстве. «А что, — философски заключали старшие, — не всем же профессорами быть! Кто-то и пахать должен, земля-матушка всех кормит». Илья, после успеха своих учеников на республиканских олимпиадах, плотно познакомившийся с кафедрами и деканами в Тбилиси, Кутаиси и Гори, испытывавший естественное желание вырваться из деревенской замкнутости, пообщаться с городскими коллегами и лично поддержать своих подопечных на решающем рубеже, вызвался в этом году заменить Афтандила Леоновича в ответственной поездке. Тот, человек уже в летах, с радостью уступил дорогу энергичному молодому специалисту, кивнув: «Дело хорошее». Почему Илья выбрал именно маршрут на Кутаиси? Он стоял на пыльной обочине у сельской остановки, зажав в одной руке свой дорожный чемодан, а в другой потрёпанный листок со списком. Утро было прохладным, горный воздух звонким. В списке, под номерами, значились имена и факультеты. И последним, под цифрой семь, было выведено аккуратным почерком: «Гуадов Тимофей Лукич. Филологический факультет. КГПИ». Нет, – сурово сказал он сам себе, вглядываясь в даль, где вот-вот должен был показаться автобус. – Вовсе не из-за него. Институт в Кутаиси хороший, связи уже налажены, да и город интересный. Казалось, между ними за последние два месяца всё предельно прояснилось, застыло и покрылось тонким, но прочным льдом. Тимофей отстранился – решительно и бесповоротно. Обиделся – глубоко и молчаливо. Стал холодно-вежлив, как с чужим, но уважаемым старшим. На редкие, осторожные попытки Ильи поймать его после кружка, улучить момент и наконец-то поговорить, прояснить, выговориться, Тимофей отвечал лёгким, но неодолимым движением назад, тенью раздражения в зелёных глазах и коротким: «Извините, я спешу». Его молчание было не отсутствием слов, а активным, плотным щитом. Холодность была не слабостью, а единственно доступной формой силы. Он не может заставить его посвататься. Но он может лишить его своего тепла, своего внимания. Он будто говорил: «Раз я недостаточно хорош для брака, то и ты не получишь доступа ко мне». Илья терпеть не мог, когда его «морозили», когда в ход шло это тихое, унизительное наказание молчанием. Он искренне не считал себя виноватым и не собирался, подобно провинившемуся щенку, бегать за омегой и вымаливать прощение. Но он делал скидку на возраст. На юношескую горячность, на ранимую чувствительность, на впечатлительность, взлелеянную на романтических книгах. Он понимал, – Тимофей живёт эмоцией, а он, Илья, пытается жить разумом. И против этого аргумента эмоция была бессильна. Поэтому на отстранённость Тимофея он выработал свою стратегию – стратегию стойкого, непоколебимого присутствия. Он не отступит, не сделает шаг назад, не признает свою «вину». Но и бежать вперёд, ломая лёд напролом, он тоже не будет. Его позиция была крепка, его предложение – честно и разумно. Он всем своим видом, каждым своим действием пытался показать Тимофею: твой холод меня не пугает и не ранит. Я остаюсь. Я продолжаю заниматься с тобой. Я прихожу в твой дом. Я говорю о тебе хорошо. Я – выше этих мелких, глупых склок и обид. Я – взрослый. Я – здесь. Стоять на месте. Не отступать. Но и не преследовать. Можно ли было считать эту поездку в Кутаиси, этот выбор маршрута, шагом в сторону «преследования»? Уступкой? Тайным желанием сблизиться? Возможно. И он сердился на себя за эту слабость, за этот подсознательный расчёт. Но внутри, в самой глубине, где царили тёмные, неконтролируемые инстинкты, кошки скребли и рвали когтями его внутренности на лоскуты от тоски и неразрешённости. Особенно невыносимым это было от знания того, как хорошо им может быть вместе. После того, как на одно короткое, пьянящее мгновение Тимофей оказался в его руках, доверчивый, плавящийся, отдающийся. Илья теперь знал. Знал вкус его губ. Знал, какая на ощупь нежная, гладкая кожа у виска, за ухом, на шее у Тимофея. Помнил легкость его тела. Знал ритм его прерывистого дыхания в поцелуе. Знал, как горят его глаза в полумраке, когда в них нет ни капли холодной вежливости, а есть только тёмное, бездонное желание . Знал, каким тот может быть чувственным, пламенным, каким отчаянно смелым и только для него. Для Ильи. И это знание превращало дистанцию из наказания в изощрённую пытку. Он не знал, как подступиться, не теряя своего достоинства. Не знал, как растопить лёд, не отказываясь от своих принципов. И потому выбирал единственно доступную тактику: следовать рядом. Быть в одной упряжке. Ехать в один город. Находиться в поле зрения, в зоне досягаемости. Видеть. Наблюдать. Слушать. Слышать.