Однажды в глухой Грузинской деревне

Дорога от Цалки до Боржоми пролегала через горные перевалы, ущелья и долины, сменяющие друг друга, как кадры немого, но величественного кино. Сперва за окном мелькали знакомые, почти домашние пейзажи Цалкского района: холмы, покрытые выгоревшей на солнце травой, редкие рощицы, стада овец на возвышенностях, похожие на множество рассыпанных по горам белых подвижных точек. Потом автобус, кряхтя, полез в горы. Открылись виды суровее и грандиознее: склоны, поросшие темным, почти черным лесом, обрывы, с которых низвергались тонкие, как серебряные нити, водопады, и далекие, покрытые дымкой вершины. Тимофей сидел, уткнувшись лбом в прохладное стекло, всем корпусом отвернувшись от Ильи. Казалось, он врос в этот жест, окаменел в нем. Его взгляд, казалось, был прикован к мелькающим за окном соснам, скалам, облакам, но по отсутствующему выражению лица было ясно — он видит что-то свое, внутреннее. Илья сначала тоже молчал. Молчание было густым, утомительным, полным невысказанного. Его взгляд блуждал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо ущелья, где внизу бешено неслась бирюзовая от ледниковой взвеси река. Но чаще его взгляд возвращался к Тимофею. Он вглядывался в него с мучительной, тщательно скрываемой жадностью. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, превращал непослушные темные кудри в сияющий, живой ореол, где каждый завиток отливал медью. Свет выхватывал из полумрака салона идеальную, чистую линию профиля: прямой, тонкий нос с едва заметным изломом на переносице, длинные ресницы, отбрасывавшие на бледную кожу щеки трепетную тень, пухлую нижнюю губу, слегка приоткрытую. Совершенство линий, которое хотелось не просто созерцать, а коснуться, чтобы убедиться в его реальности. Илью поражала и манила эта игра света на коже: россыпь веснушек на переносице и скулах, похожих на рассыпанные песчинки золота, родинки, щедро рассыпанные по бледной коже, как шоколадная крошка. Ему дико хотелось протянуть руку и провести пальцами по этим шелковистым волосам, ощутить их гладкость и упругость. Хотелось прикоснуться губами к тонкой, почти прозрачной коже на шее, в том месте, где пульсирует жилка, ощутить ее солоноватый вкус, запечатлеть губами каждую из этих предательских веснушек. Хотелось обнять, почувствовать под ладонями тепло тела, прижать к себе так сильно, чтобы стерлась грань между ними, вобрать в себя его запах. Он пытался поймать его взгляд, но «крепкий орешек» продолжал молчать, упрямо глядя в свое отражение в стекле. От напряжения дороги и внутренней борьбы Илью постепенно стало клонить в сон. Он откинулся на сиденье, и последнее, что он видел перед тем, как сознание поплыло, — это затылок Тимофея и освещенный солнцем завиток над его ухом, трепещущий от вибрации автобуса. ** Он проснулся от того, что водитель, проходя по салону, звякнул ключами и грубовато хлопнул его по плечу: — Парни, Боржоми! Конечная, выходите, не задерживайте! Илья открыл глаза, и первое, что он ощутил, — приятная, теплая тяжесть на своем плече. И тихое, ровное, горячее дыхание у него на шее. Тимофей, видимо, тоже сдался усталости и, сдвинувшись во сне, уснул, припав головой к Илье. Сердце Ильи гулко и радостно стукнуло. Осторожно, почти благоговейно, он приподнял руку и погладил Тимофея по талии, чувствуя под тонкой тканью рубашки тепло тела и изгиб ребер. — Тима, — тихо сказал он. — Приехали. Тимофей вздрогнул, зашевелился и поднял голову, осоловело глядя по сторонам влажными, заспанными глазами. — Что? Уже? — Его взгляд был мутным, детски-растерянным. Потом он осознал, где находится и на ком только что лежал, и по его лицу разлилась яркая, смущенная краска. Он отпрянул, будто обжегшись. Илья улыбнулся, потянулся и поправил скомканную рубашку. На ткани, на том месте, где только что лежала щека Тимофея, он заметил маленькое влажное пятнышко. — Рот закрывать не учили, что ли? — пошутил он беззлобно, показывая на пятно. - Слюней напускал! Тимофей смущенно потёр свой собственный подбородок, потом густо покраснел ещё сильнее. — Я… я во сне за себя не отвечаю, — пробормотал он, отводя взгляд, но уголки его губ сами собой дрогнули в смущенной улыбке. Они переглянулись. Напряжение в воздухе всё ещё висело, но в нём появилась новая нота — неловкая, сонная, но живая близость. Илья тихо хмыкнул, взял свой дорожный чемодан и кивнул в сторону дверей. — Ну что, гость курорта? Пошли!