Однажды в глухой Грузинской деревне

На вокзале Боржоми, в небольшом закутке с вывеской «Книги – Пресса» Илья приобрел аккуратный, в плотной обложке путеводитель «Боржоми и его окрестности». Книжечка пахла свежей типографской краской и пестрила красочными иллюстрациями и фотографиями. - Вот теперь мы во всеоружии, – постучал он корешком по ладони, обращаясь к Тимофею, который стоял рядом, завороженно глядя на высокие потолки вокзала с лепниной. - Красиво… Они вышли на улицу, и город охватил их с первого вздоха: густой, смолистый запах горного леса, смешанный со сладковатым ароматом жареных каштанов и свежей выпечки, прохлада, струившаяся с вершин, и пестрая, нарядная толпа отдыхающих. Илья тут же раскрыл путеводитель. - Итак, слушай сюда, – сказал он, идя рядом и слегка наклоняясь к Тимофею подставляя свой локоть с указанием. - Будешь моими глазами. Пока я буду читать. Тимофей в моменте смутился, а после, осмотревшись по сторонам и решив, что в этой густоте их пара, очевидно, мало кого будет волновать, взялся за сгиб локтя альфы. - Боржоми – уникальный бальнеологический курорт, чья слава восходит к глубокой древности… *** Так и пошли – Илья зачитывал вслух отрывки, а потом, сверяясь с картой, ненавязчиво направлял Тимофея к самым интересным местам: к ажурному, будто кружевному, мостику через шумную, пенную речку, к скрытому в зелени гроту со скульптурой льва, к изящному павильону над главным источником. Он делал это легко, без давления. Тимофей сначала лишь кивал, поглядывая по сторонам широкими, жадно впитывающими всё новое глазами. Постепенно скованность в его плечах стала таять, походка – стала расслабленнее, увереннее. На центральной аллее парка Илья купил в ларьке два бутылочных «Крем-сода», – один с вишневым сиропом, другой с грушевым. «Выбирай», – протянул он Тимофею. Тот, после секундного колебания, взял грушевый. Они устроились на скамейке под огромной липой, потягивали через соломинку сладкую, шипучую воду и наблюдали за курортниками. Затем они подошли к знаменитой колоннаде источника. Илья взял два граненых стакана, наполнил их водой из крана и протянул один Тимофею. - Готовься. В путеводителе написано - это не для слабых духом. Тимофей осторожно понюхал, поморщившись, и, следуя примеру Ильи, пригубил немного. - Фууу… дрянь какая! Как тухлые яйца! - Сероводород, – с деловой важностью пояснил Илья, делая стоическое лицо. – Для желудка полезно. И почек. Ну, пока не отказали. Тимофей усмехнулся, уже не скрывая улыбки, и допил свою порцию, мужественно морщась от специфического вкуса. Они исходили все тропинки парка, поднялись по извилистой дорожке к смотровой площадке, откуда открывался вид на все изумрудное ущелье, надышались до головокружения воздухом, пахнущим хвоей и влажным камнем. Илья купил два вафельных стаканчика с пломбиром, и они ели мороженое, сидя на нагретых за день камнях у обрыва, болтая ногами. Солнце уже давно скрылось за горами, окрасив небо в сиреневые и лиловые тона. Сумерки сгущались. Тимофей незаметно для себя начал зевать, прикрывая рот ладонью. В этот момент Илья, листая последние листы путеводителя, оживился. - Так, погоди-ка… Нашел кое-что интересное. Недалеко отсюда. Тимофей зевнул во всю ширь и лениво спросил: - Надеюсь, это гостиница. Или что-то съедобное?» - Нет, – ухмыльнулся Илья. – Что-то греческое. Тимофей с интересом вскинул брови. - М-м? И что же? Они свернули с основной аллеи на узкую, чуть заросшую тропу, которая вела вглубь небольшой рощи. Через несколько минут тропа вывела их на небольшую поляну. В центре, освещенный последними лучами заката, на грубом каменном постаменте стоял бронзовый Прометей. Скульптура изображала его не в момент страданий, а могучим и гордым, держащим в раскрытых ладонях огонь и смотрящим вдаль, в сторону гор. Тимофей подошел ближе и спокойно, совершенно не удивленно, будто само собой разумеющееся, отметил: - Прометей. - Просто Прометей? – с легким сарказмом переспросил Илья. – Даже не сымитируешь удивления? Тимофей лишь пожал плечами и сделал шаг, начав медленный круг вокруг памятника. - А чему удивляться? Грузия - это ведь древняя Колхида. Большинство греческих мифов, связаны с Кавказом, – выглядывая из-за памятника, пояснил Тимофей, - Про аргонавтов, про Прометея… Греки хорошо изучили эти земли. Писали о Кавказе… Например, легенда о золотом руне, она знаете как появилась? - Как? - Греки, исследуя Колхиду, часто наблюдали, что у местной знати были накидки из шкур баранов с сияющими вкраплениями золота, - Он говорил тихо, вдумчиво, его пальцы слегка скользнули по прохладному бронзовому постаменту. Илья, слушая, тоже начал двигаться за ним по кругу. - Греков это впечатлило. И они начали расспрашивать местных, откуда у них такие драгоценные одеяния. Они шли, как две планеты на одной орбите, не сводя глаз друг с друга и с памятника. - А местные отшучивались и говорили, что у них в горах водятся золотые бараны, и из их шкуры получаются такие накидки. Илья коротко прыснул. Любопытствуя. - Что это было на самом деле? - Реки Кавказа, золото и серебро несущие, они спускаются с ледников и омывают вкрапления золотых и серебряных пород, на высокогорьях можно даже видеть, как дно сияет на солнце. Местные подвешивали бараньи шкуры в местах сильных течений, и частички серебра и золота оседали в шкурах, это был элемент одежды для состоятельных местных, реальный факт. А для греков послужило вдохновением. - Здорово. - Значит, Прометей тоже с Кавказа? Тимофей посмотрел на статую, с после отметил, не отрывая от нее глаз. - Некоторые этнографы полагают, что да. А вы знаете легенду о Прометее, Илья Викторович? – наконец спросил Тимофей, не глядя на Илью. - Да, конечно, – отозвался Илья, продолжая, будто привязанный, следовать за Тимофеем. – Похитил огонь у богов, подарил людям. Разгневанный Зевс приковал его к скале, где орел ежедневно выклевывал ему печень. Тимофей, продолжая движение, внимательно разглядывал лицо титана, изображенного грузинским скульптором каким-то непривычно юным и тонким. - Зачем Прометей это сделал? - Он видел, как люди гибнут от холода и голода, и хотел помочь им, - не сколько помнил, сколько логично предполагал Илья. - Это популярная версия, – сказал Тимофей, и его голос прозвучал тише, глубже. – Но есть и другая. Более мрачная, - он остановился и вкрадчиво посмотрел на Илью. - Прометея наказали не просто за огонь и не просто за желание помочь людям. Он был наказан за попытку поднять людей до уровня богов. Он дал им не только огонь, но и знания, ремесла, научил строить дома… Он хотел стереть грань. И боги этого не стерпели. Его приковали здесь, в этих горах, не просто для мук. А чтобы он видел, как люди, которым он подарил всё, живут, страдают, умирают, так и не сумев подняться до его мечты даже с божественным огнем в руках. Чтобы он видел тщетность своего подвига. Вот что случается, когда пытаешься причинить не готовым в прогрессу людям добро… Илья в этот момент прекратил движение. Он стоял, глядя на Тимофея, который, закончив круг, медленно приближался к нему. Когда Тимофей поравнялся с ним и поднял глаза, Илья сказал тихо: - Ты… многое знаешь. Тимофей опустил взгляд, его длинные ресницы отбросили тень на щеки. - Я ничего не знаю, Илья, – прошептал он, но в его голосе не было ни фальшивой скромности, ни игры. Была усталая, горькая правда. Они стояли близко. Так близко, что Илья чувствовал исходящее от Тимофея тепло и легкий, едва уловимый запах его тела. Пространство между ними сжалось, наполнившись немым, почти осязаемым желанием прикоснуться. Никто не решался сделать первый шаг. - Я не хотел тебя оттолкнуть, – наконец сорвалось у Ильи, слова вырывались тихо, с трудом. – Я не хотел причинить тебе вред. Я хотел и хочу для тебя всего лучшего. Даже если… даже если ты ощущаешь это иначе. Тимофей слушал, не сводя с него глаз и не опуская головы, потом медленно кивнул. - Я знаю, – сказал он тоскливо, и в этих двух словах была целая вселенная понимания и прощения, смешанного с незаживающей болью. Илья слабо улыбнулся, не в силах сдержать дрожь в уголках губ. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся ладонью головы Тимофея. Провел пальцами по шелковистым, непослушным вихрам на его затылке, нежно, почти невесомо. Тимофей замер, потом выдохнул, прикрыв глаза, и его шея, белая и уязвимая в сумерках, подалась вперед, обнажив яремную впадину, где под тонкой кожей пульсировала жизнь. Это был жест предельного доверия, подчинения и молчаливого приглашения. Илья не удержался. Он притянул Тимофея к себе, обняв другой рукой за талию, он прижал омегу к своей груди, чувствуя, как отчаянно колотится сердце Тимофея. Склонившись, он мягко, с безмерной нежностью и бережностью, поцеловал его в лоб, в самое место, где сходились темные брови. ***** Кровать была узкой, в номере было темно, Илье было тесно, но разомлевший под ласками и оставшийся совершенно обнаженным Тимофей так доверчиво раздвинул ноги, раскрывая себя, подслеповато моргая, что Илья плюнул на неудобства и на мысли о том, чтобы соединить чертовы кровати вместе и включить хотя бы светильник. Он поглаживал тощие бедра, устраиваясь между ног омеги. - Только, пожалуйста, - пробормотал Тимофей, ощущая поцелуи альфы на своем животе и лобке, - я же… я не знаю… - Я тебя не обижу, - успокоил его Илья. Тимофей сглотнул и откинулся затылком на диванную подушку. А потом Илья взял в рот, и мир в глазах Тимофея поменял краски… Илья сделал это с такой самоотдачей, он не просто ласкал, — он служил, он познавал, он впитывал каждую реакцию, каждый вздрагивающий мускул на худых, напряженных бедрах Тимофея. Страсть в его движениях была не грубой, а сосредоточенной. Тимофей не выдержал и пяти минут. Острая, обжигающая волна накатила слишком быстро, неожиданно, смывая все мысли. Он ахнул, вздрогнув всем телом, и кончил, даже не успев предупредить, прямо в рот альфе. — Прости… я… так быстро… — он пробормотал, заливаясь краской стыда. Илья оторвался, его губы блестели. Он не выглядел разочарованным. Наоборот, его глаза смеялись, а в уголках губ играла мягкая, теплая улыбка. — Ничего, — он проговорил хрипловато, проводя тыльной стороной ладони по рту. — Сочту за комплимент. Потом его взгляд скользнул по комнате. Он потянулся и вытащил из-под головы Тимофея подушку. — Дай-ка сюда. Тимофей, все еще смущенный и дезориентированный, покорно приподнялся, позволяя Илье подложить подушку ему под поясницу. Поза стала еще более открытой, уязвимой. Илья бережно поцеловал его во внутреннюю сторону бедра, где кожа была особенно тонкой и нежной, а затем опустился ниже. Теплое, влажное прикосновение языка в совершенно новом, запретном месте заставило Тимофея резко выдохнуть: — О… ты… что ты делаешь… ох… Это был не протест, а голое изумление. Он никогда не трогал себя там, даже во время течки, предпочитая просто иногда сбивать зуд, слегка… потираясь об углы стульев. Он даже не думал, что такое возможно, допустимо, что кто-то захочет… В смысле, он знал, альфы вяжут омег, что член альфы окажется однажды внутри него, но то, что какой-либо альфа захочет лизать его там… Илья действовал методично и страстно. Он раздвинул его ягодицы руками, и его язык заскользил, лаская и исследуя, то нежно, то настойчиво. Потом появились пальцы, сначала один, потом второй. Тимофей заерзал на простынях, застонал глухо, откинув голову назад. Его пальцы вцепились в волосы Ильи, не отталкивая, а скорее, пытаясь удержаться в реальности, которая уплывала из-под ног. — Ох… — вырвалось у него хрипло. — Илья…Что ты… Он был весь мокрый от пота, горячий, как раскаленный уголь, его член снова стоял плотно и болезненно. Мир сузился до темноты за закрытыми веками и до невероятных, огненных ощущений там, внизу. Он полностью растаял, растворился в ласках Ильи, перестав контролировать свое тело. В какой-то момент, ослепленный нахлынувшим чувством, он бессознательно, следуя инстинкту, приподнял бедра и насадился посильнее на лицо Ильи, ища большего давления, большей глубины. Из-под него донесся приглушенный, довольный смешок. Илья слегка отстранился, шлепнув его ладонью по бедру. — Балуешься, — прорычал он, но в его голосе не было злости, только нарочитая строгость, перебиваемая смешком. — Не ерзай. Но «баловство» было уже неконтролируемым. Тимофея разрывало на части от переизбытка чувств. Язык и пальцы Ильи продолжали свою сладкую пытку снизу, а его свободная ладонь скользила по телу Тимофея — по колену, бедру, вверх, задевая мошонку, член, по влажному от пота животу, щекоча ребра, щипая соски, по шее, чуть прихватывая, сдавливая ощутимо, отпуская и снова вниз. Это было слишком. Тимофей захлебывался, задыхался, его тело выгибалось в немой мольбе. И тогда, в дополнение к дикому возбуждению, он почувствовал знакомое, но никогда не случавшееся в таком контексте тепло и влагу — омежью смазку, начинающую выделяться внутри. Стыд и наслаждение слились в один вихрь. Он понял, что Илья это тоже чувствует, когда тот на мгновение оторвался. Его подбородок и нижняя губа блестели уже не только слюной. Он облизнулся, медленно, не сводя с Тимофея темных, почти черных от желания глаз, и низко, хрипло рыкнул, как зверь, уловивший долгожданный запах. И снова нырнул вниз, уже с новой, животной яростью, заставляя Тимофея вскрикивать, хныкать и бессильно извиваться в тисках этих всепоглощающих, вездесущих ласк. **** Наступало утро. В сизых, холодных сумерках перед рассветом Илья стоял на балконе, облокотившись о прохладный кованый парапет. В его пальцах тлела сигарета, тонкая струйка дыма растворялась в влажном воздухе. Он смотрел, как в глубоком ущелье ниже Боржоми клубится и переливается молочный туман, цепляясь за темные ели и медленно отступая под натиском первых бледных лучей. Было тихо, слышно лишь далекий шум реки и редкие птичьи трели. Он повернул голову, и взгляд его упал на Тимофея. Тимофей спал на животе, подложив ладонь под щеку, словно ребенок — глубоко, безмятежно, полностью отдавшийся усталости. Его рот был слегка приоткрыт, длинные, темные ресницы лежали на бледных щеках. Илья был готов поспорить, что ладонь омеги была мокрой от слюны — умилительный, трогательный недостаток. Илья любовался им, этим обнаженным телом, утопающим в сбившихся простынях. Оно было хрупким, тонким почти эфемерным . Худые, острые плечи, тонкие, как у птенца, ключицы, изящный изгиб позвоночника, ведущий к узкой талии. Лопатка выступала под кожей хрупким крылом. Одна худая, бледная ножка высунулась из-под одеяла, ступня с высоким подъемом казалась невесомой. На груди, прямо под карамельного цвета соском, темнела идеально круглая родинка. И еще одна — на ребре. И еще — у самого края таза, и еще множество множество маленьких родинок всюду, будто россыпь шоколадных песчинок на молочном мраморе. Мягкие кудри, теперь спутанные и дикие, рассыпались по подушке, обрамляя лицо. Лицо… ангельское, нежное, с пухлыми, приоткрытыми губами — теми самыми губами, которые вчера делали такие непотребно сладкие, такие шокирующие вещи, что, узнай о них любой житель глухого села, их обоих бы всерьез затравили. Мысли невольно понеслись туда, в темноту вчерашней ночи. Вспомнилось, как эти самые пухлые, невинные губы неумело, но с отчаянным, трогательным усердием обхватывали его член, как теплый, неуверенный язык исследовал каждую складку, каждую вену. Как Тимофей, краснея до корней волос, но движимый проснувшимся в нем бесстыдством, спускался ниже, целовал его мошонку, а потом, замирая от собственной смелости, коснулся дрожащими губами его ануса. Как потом, словно в каком-то священном ритуале, он целовал по очереди его ступни, облизывал каждый палец на ноге, и Илья, откинувшись, лишь стискивал зубы, подавляя рык и желание вцепиться в эти шелковистые волосы и потянуть его на себя. Отодрать хорошенько. По-настоящему. От воспоминаний по низу живота пробежала знакомая, упругая волна возбуждения. Он вспомнил, как сам делал то же самое — как погружался в этот хрупкий, отдающийся мир с яростным, почти молитвенным сосредоточением. Его взгляд скользнул по спящей фигуре, задержался на том месте, где тонкие бедра скрывали все тайны. Он подумал о том, как хочет повторить. И как хочет уже по-настоящему, окончательно — протолкнуться в ту самую узкую, розовую дырочку, которую он так старательно вчера ласкал языком и пальцами. Протолкнуться членом, толкаться, чувствуя каждое сжатие, каждый внутренний содрогающийся виток, так, чтобы его яйца шлепались о эти бледные, совершенные ягодицы. Чтобы Тимофей стонал, хныкал и кряхтел точно так же, как вчера — с тем же диким изумлением, той же потерянностью и всепоглощающим наслаждением, только уже не на его лице, а на его члене. На его узле. Черт возьми… Илья глубоко затянулся, до конца, чувствуя, как горький дым заполняет легкие. Потом стряхнул длинную колонку пепла в пепельницу, потушил окурок и оторвался от опоры, проходя вглубь комнаты. Он подошел к кровати и сел на край. Осторожно, чтобы не напугать, протянул руку и коснулся теплого плеча. — Тимка, — прошептал он, голос его был хриплым от сна и курения. Он провел большим пальцем по острой ключице. — Просыпайся. Нам пора. Ресницы омеги дрогнули.