Однажды в глухой Грузинской деревне

Ночь была густой и тёплой, как чёрный мёд. За тонкой стеной посапывала Елизавета Спиридоновна, и это знание висело в воздухе невидимой струной, натянутой до предела. Тимофей забывался. От ощущений — острых, как вспышки света под веками, — у него перехватывало дыхание, и с губ срывались стоны, слишком громкие, раздирающие тишину. В такие мгновения ладонь Ильи — широкая, тёплая — мягко, но неотвратимо ложилась ему на рот, прижимала к подушке, вбирая в себя звук. Илья наклонялся, и его губы, влажные от поцелуев, прилипали к виску, к уголку дрожащих губ Тимофея, а шёпот, обжигающий и бархатный, входил прямо в ухо: — Тише… Тише. Нам нужно быть тихими, как мыши. Слышишь? И Тимофей кивал, зажмуриваясь, пытаясь втянуть в себя весь мир, чтобы не издать ни звука. Плафон ночника отбрасывал медовый, рассеянный свет, выхватывая из полумрака фрагменты: блеск вспотевшей ключицы, тень длинных ресниц на щеке, влажный блеск глаз, широко раскрытых и полных немого вопроса. Они видели друг друга. Каждый мускул, каждый вздрагивающий рельеф, каждую каплю пота. Это зрелище обостряло всё до боли, до головокружения. Илья не торопился. Его руки — тёплые, с чёткими костяшками пальцев — скользили по телу Тимофея. Он гладил, сминал, массировал тонкую, почти прозрачную кожу, проступающие хрупкие рёбра, впадину мягкого живота. Его губы и язык следовали за пальцами, оставляя влажные, горячие тропинки. Особое внимание он уделял соскам Тимофея — маленьким, невыносимо чувствительным. Когда кончик языка касался их, описывая тугую спираль, а затем губы мягко засасывали, Тимофей выгибался дугой, глухо ахая в ладонь Ильи. Его тело становилось струной, вибрирующей от блаженства. Илья спускался ниже. Его дыхание горячей волной накатывало на живот, на дрожащие бёдра. Он изучал каждый сантиметр, лизал и покусывал внутреннюю поверхность бёдер, заставляя Тимофея дёргаться и стонать в сдавленном кашле. А потом его внимание приковывала та самая запретная, трепетная зона — промежность. Кожа там между анусом и мошонкой была особенно тонкой. Ладонь Ильи обхватила основание члена Тимофея, который стоял плотно и болезненно, уже подрагивая и сочась прозрачной каплей. Большой палец начал медленные, настойчивые круги чуть ниже, у самого входа. Тимофей взвыл, укусив себе губу. Его анус, маленький, сморщенный розовый бутон, уже был влажным от собственной, непроизвольной смазки, сладковатый запах которой висел в комнате густым, дурманящим облаком. — Илья… — вырвалось у него сдавленно, молитвенно, когда язык, горячий, заменил палец, лаская, нажимая, входя. Тимофей пытался отвечать, его руки суетливо бродили по широким сильным плечам Ильи, по шее выше, запутывались в светлых волосах, опускались вновь на плечи, пытаясь потянуть на себя. Но движения его были порывистыми, несобранными. — Тим… Тимка, — Илья оторвался на секунду, его голос был низким, хриплым от желания, но в нём звучали нежность и терпение. — Лежи. Просто лежи и чувствуй. Наслаждайся. Твоя очередь будет позже. - Я мешаю? - Немного, да. Не суетись. И он снова погрузился в него, заставляя терять рассудок. Это была долгая, изощрённая пытка нежностью. Илья облизывал его буквально с ног до головы — от подъёма ступни, до впадин за ушами, от пальцев на руках до тыльной стороны колен. И каждый раз, когда его пальцы или губы возвращались к члену и анусу Тимофея, тот сходил с ума. Во второй раз это случилось почти мгновенно — от нескольких уверенных, мокрых движений ладони. Тимофей кончил с тихим, надрывным всхлипом, заливая живот тёплыми, липкими струйками. Он лежал, раскинувшись, совершенно беззащитный — мокрый от пота и спермы, с тёмными, растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу и вискам. Его член, всё ещё полустоящий, мягко пульсировал. Анус, расслабленный и розовый, под давлением пальцев Ильи продолжал сочиться смазкой, блестя на смуглой коже ягодиц. Глаза его, огромные, зелёные, сияли влажным, смущённым блеском. Запах в комнате стал гуще — сладковатый, пряный, омежий, зовущий. — Я… я снова… — пробормотал он, прикрывая глаза ладонью, но Илья мягко отвёл её. — Ты прекрасен, — просто сказал Илья, и в его голубых, обычно таких ясных глазах горел тёмный, гипнотический огонь. — Абсолютно прекрасен. Теперь твоя очередь. Он лёг рядом, и Тимофей, словно очнувшись, с жадным энтузиазмом набросился на него. Его поцелуи были менее искусными, но искренними, почти яростными в своей нежности. Он целовал губы Ильи, его скулы, веки, шею, спускался к груди, лизал твёрдые соски, заставляя Илью тяжело дышать. Потом, словно одержимый, он скользил ниже, целуя каждый сантиметр живота, твёрдые мышцы пресса, пока не оказался лицом к лицу с его эрегированным членом — внушительным, пульсирующим, с натянутой, тёмно-розовой кожей. В темноте он не казался таким смущающие крупным. В темноте вообще было не так... Тимофей посмотрел снизу вверх, его взгляд был и робким, и решительным одновременно. Он , чувствуя как начинает краснеть под взглядом альфы, обхватил основание дрожащей ладонью, прижался губами к головке, облизнув солоноватую жидкость, а потом, совершенно смутившись улыбнувшемуся Илье, прикрыл глаза и принялся сосать, старательно, попутно лаская мошонку альфы, пытаясь копировать действия Ильи с его собственным телом. Илья расслабился, позволив ему вести, его рука лежала на голове Тимофея, мягко поглаживая тёмные кудри. Но когда Тимофей, попытался скользнуть ещё ниже, к мошонке и промеж ягодиц, Илья мягко остановил его. Он приподнял его лицо, заставив встретиться взглядом. — Нет, — прошептал он хрипло. — Мне больше нравится… когда все силы здесь. И в идеале — когда он весь внутри. Понимаешь? Тимофей густо покраснел, его взгляд скользнул к огромному члену, потом вернулся к лицу Ильи. — Он… весь не поместится, — выдохнул он. Илья усмехнулся, уголки его губ дрогнули. Он провёл большим пальцем по влажной, распухшей губе Тимофея. — Поместится. Давай попробуем. Медленно. И, взяв управление на себя, он снова направил рот омеги к головке своего члена. На этот раз он управлял процессом сам, мягко, но настойчиво насаживая Тимофея на себя, контролируя глубину и ритм, подсказывая дышать, расслаблять горло, давая передышку, наблюдая, как расширяются глаза омеги, как его глотка сжимается, расслабляется и принимает его. Это был гипнотический, невероятно интимный процесс. *** Наручные часы Ильи, лежавшие на тумбочке, показывали четыре часа утра. Они всё ещё были в плену друг у друга. Тимофей лежал на спине, разморенный, как выброшенная на берег медуза. Всё его тело лоснилось от пота, было испачкано спермой — своей, высохшей на животе, и Ильи — серебристые капли блестели в его тёмных волосах, на ресницах, тонкой полоской засохли на щеке. Он дышал тяжело, с присвистом, но в его глазах всё ещё плавало блаженное, пьяное забытьё. Илья устроился между его бёдер, которые Тимофей по его указанию сжал, создавая тёплую, влажную щель. Илья двигался, и каждый раз, когда головка его члена появлялась в поле зрения омеги, скользя между бедер, Тимофей медленно поднимал на него мутные, зелёные глаза. Их взгляды встречались — и в этом взгляде было всё: изнеможение, стыд, обожание и непрекращающееся желание. Илья, загипнотизированный этой картиной, ускорял движения, его живот шлёпался о бледную кожу бёдер. Тимофей внезапно зевнул — широко, по-детски беспомощно, от усталости, нахлынувшей волной. Илья фыркнул, его движения не прекратились. — Да, молодец, — прошептал он с усмешкой, но в голосе была нежность. — Так удобно? Тимофей смущённо хихикнул, прикрыв лицо ладонью. — Прости… Я… — Ничего, — Илья наклонился, поцеловал его в коленку. — Переворачивайся. На четвереньки. И прогни спинку. Тимофей послушно, с тихим стоном перевернулся. Его спина, тонкая, с выступающими позвонками и острыми лопатками, выгнулась красивой дугой. Он выглянул из-за плеча, его взгляд был тёмным, полным ожидания и трепета. — Ты… войдёшь? На этот раз? Илья усмехнулся, проводя ладонью по его пояснице, касаясь ямочек над ягодицами. — Не сегодня. Но… почти. Он придвинулся вплотную, и его член упёрся в мокрый, розовый анус, скользнул между ягодиц, имитируя проникновение. Он начал двигаться, и Тимофей застонал, низко опустив голову. Ощущение было невыносимо эротичным — твёрдая, горячая плоть трущаяся о его самое чувствительное место, ладонь Ильи, сжимающая и отпускающая его мошонку, влажные шлепки кожи о кожу. Тимофей начал неосознанно, в такт, отводить таз назад, навстречу каждому толчку. Его тело, казалось, вспоминало что-то древнее, инстинктивное. И он почувствовал, как глубоко внутри снова, медленно и неумолимо, разгорается тепло, как его измученный член снова потихоньку наполняется кровью, приходя в состояние болезненной, сладкой готовности. Илья видел это, чувствовал по дрожи в бёдрах под его руками. На следующий день Тимофей первым зашел в экзаменационный зал и первым же вышел оттуда. - Зачем так рано выскочил, нужно было подольше подготовиться, что, тебя кто-то метлой гнал? - возмутилась Елизавета Спиридоновна, увидев Тимофея. - Даже двух часов не прошло! Там же и диктант, и изложение! - Ну? - спросил в свою очередь Илья, вглядываясь в непонятное выражение лица омеги. Тимофей, выдержав торжественную паузу и ощутив общее напряжение в воздухе, как по щелчку поменялся в лице, улыбнулся и сказал. - Да, пять! Пять! - Вот дурак, - хлопнула Тимофея по плечу женщина. - Все твоему папе расскажу! Нервируешь нас! У меня уже вон вся голова седая с вашими экзаменами! - Я не сомневался, - выдохнул Илья. - Конечно, я же всю ночь готовился, - хмыкнул Тимофей сверкнув хитрым взглядом, Илья проигнорировал, серьезно заявляя. - Рано радоваться! Грузинский еще впереди! - Илья Викторович, пойдемте на второй этаж, там математика у ребят в девять! - напомнила Елизавета Спиридоновна, и Илья кивнул. - Идем! - Я с вами! - вызвался Тимофей, но Илья его тут же строго осек. - Иди в гостиницу, готовься к грузинскому!