Однажды в глухой Грузинской деревне

День выдался на редкость насыщенным и выматывающим. Илья чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку дипломатических переговоров, хозяйственных хлопот и роли гида-энтузиаста. Афина Кирьякиди в итоге сдала математику слабовато. Пришлось пускать в ход тяжёлую артиллерию – пресловутый «Вардзию» и КО. Но договориться с её экзаменатором, пожилым доцентом с философской склонностью к долгим монологам, оказалось нелегко. Тот, узнав, что Илья из России, с нескрываемым удовольствием увлёкся воспоминаниями о своей молодости, о практике где-то под Воронежом, о «широте русской души» и «необъятных просторах». Илье пришлось проявить всё своё педагогическое терпение и актёрское мастерство, делая вид, что нет на свете ничего интереснее этих мемуаров, попутно ненавязчиво вручая увесистый свёрток. Сделка, в конце концов, состоялась, но морально Илья был опустошён. Потом был марафон по музеям и паркам с оравой уже свободных, взвинченных предвкушением отъезда выпускников. Они носились как угорелые, и Илье приходилось быть сдерживающим центром, компасом и кошельком одновременно. К вечеру ныли не только мышцы, но и душа от этой какофонии впечатлений и ответственности. Теперь, наконец, был тихий номер, прохлада после душа и книга. Он лежал на кровати и неторопливо перелистывал страницы первого тома «Вечного зова» Анатолия Иванова. Семейную сагу о сибирских старообрядцах, которую наперебой советовали ему все бывшие однокурсники, младший брат, отец. Некоторые упрямо называли эту работу главным романом десятилетия. Илья же вчитывался и никак не мог понять, что же тут такого сенсационного. Очень правильная, идеологически выверенная проза. Добротный, даже мощный слог, но уж очень прямолинейный, плакатный. Герои – скорее, воплощённые принципы, чем живые люди. Он читал не потому, что нравилось, а из упрямого желания дойти до сути ажиотажа. Почему все пищат от восторга? В этот момент в дверь постучали. Илья скосил взгляд на наручные часы. Час ночи. Сердце ёкнуло, предвосхищая. Конечно, это он. Тимофей. Илья вздохнул. Ему искренне хотелось, чтобы омега сейчас спал, копил силы на завтрашний экзамен. Он отложил книгу, поднялся и открыл дверь. На пороге стоял Тимофей. В халате. Гостиничном, большом, вафельном из деревянной белоснежной ткани. Он казался хрупким и невероятно крохотным в этом облачении. Наверное, он себе казался в этом очень соблазнительным. Илья удивлённо поднял бровь, быстрым, оценивающим взглядом окинул его с ног до головы. – Халат - Домашняя одежда, вообще-то, – произнёс он сухо, но в уголках его губ заплясала непрошенная усмешка. Тимофей в ответ мгновенно, как по волшебству, улыбнулся – виновато-соблазнительно. И, не говоря ни слова, медленно спустил халат с одного плеча. Ткань соскользнула, обнажив белоснежную кожу, усыпанную родинками, тонкую, торчащую ключицу, изящную шею и – главное – затвердевший от прохлады карамельный сосок. Он стоял, предлагая себя взгляду, словно спелый, сочный запретный плод. Илья инстинктивно выглянул в коридор. Пусто. Темно. Только тусклый ночник у лестницы. Он шагнул вперёд, за пределы номера, и крепко взял Тимофея за шею, чуть ниже затылка. Властно, почти грубо притянул к себе. – Ты потерялся? – тихо, но очень чётко спросил он, склонившись, глядя прямо в широко раскрытые зелёные глаза. Тимофей вздохнул, и его дыхание, тёплое и сладкое, коснулось губ Ильи. – Нет, – прошептал он. – Я пришёл к тебе. – Грузинский? – с наигранной строгостью буркнул Илья, но его пальцы уже впивались в шелковистые волосы на затылке омеги. – Перед смертью не надышишься. Я готов, – парировал Тимофей, и в его голосе зазвучали знакомые Илье нотки дерзости и вызова. – Нико? – Спит. Тимофей попытался проскользнуть внутрь номера, но Илья не пустил его, крепче сжав загривок. Вместо того, чтобы пустить омегу к себе, он одним плавным, сильным движением притянул к себе за талию, прижав и вовлекая в жадный, горячий поцелуй. Тимофей отвечал с таким жаром и энтузиазмом, притирался так сладко, что пояс халата не выдержал активности, и вскоре халат, соскользнув с тонкой фигурки, бесшумно шлёпнулся на пол. Илья разорвал поцелуй так же внезапно, как и начал. Он отпустил Тимофея и молча, оценивающе окинул его взглядом, от тёмных взъерошенных волос до босых ног Тимофей стоял перед ним абсолютно обнажённым в полумраке гостиничного холла, бледный, как мраморная статуя, с перехваченным дыханием. Даже трусы не надел, бесстыдник! Верните того скромного мальчика, который краснел от касания к запястью. Омега, обнажённый и потерянный посреди ночного коридора, беззвучно открыл рот, пытаясь что-то сказать. Но он не успел договорить. Илья, усмехнувшись, отступил на шаг и… исключительно в воспитательных целях захлопнул дверь прямо перед его носом. Щёлкнул замок. Тимофей замер в полном шоке. Холодный воздух в коридоре обдул его горячую кожу. Он услышал отдалённый шум голов на другом этаже, и паника, дикая и всепоглощающая, накрыла его с головой. Он нагнулся, судорожно натянул халат с пола, едва успевая завязать пояс на талии, начал колотить кулаками в дверь Ильи, забыв обо всём на свете. Дверь тут же приоткрылась. На пороге стоял Илья, все с той же опасной усмешкой. Но в его глазах мелькнула быстрая оценка ситуации, – шаги на лестнице становились отчетливее. В одно мгновение он принял решение. Схватил Тимофея за локоть и резко втянул в номер. Именно в этот миг, когда Тимофей почти переступил порог, скрипнула дверь напротив. На пороге возникла Елизавета Спиридоновна в ночном чепце и клетчатом халате. Она сонно и испуганно смотрела сначала в пустой коридор, откуда только что доносились голоса, потом на Илью, который уже затянул в номер взъерошенного Тимофея. — Илья Викторович? Колотился кто-то? — её голос был хриплым от сна. Илья, блокируя собой дверной проем, сделал невозмутимое лицо. — Да, Елизавета Спиридоновна, похоже хулиганят. Ничего страшного. — Надо вниз позвонить, пожаловаться! — женщина сделала решительное движение. — Не стоит, — мягко, остановил её Илья. — Такие же дети, как наши. Не обращайте внимания. Спокойной ночи. Он кивнул и, не дав ей опомниться, закрыл дверь. Повернулся, чтобы сделать выговор Тимофею за эту безумную выходку. Но не успел. Едва он обернулся, на него тут же налетело, вцепилось, обвилось горячее тело. Тимофей повис на его шее, карабкаясь, цепляясь босыми ногами за его бедра, прижимаясь всем телом, пытаясь найти его губы. — Такой козел… — бубнил он, захлебываясь, в попытках поцеловать Илью. — Дверь закрыл… я там голый был… Илья глухо рассмеялся. Он легко подхватил омегу под зад, удерживая его на весу, и наконец позволил поймать свои губы в жадный, влажный поцелуй. А потом, со всей накопившейся страстью и раздражением, швырнул его на кровать. Тимофей отскочил на матрасе, и халат на нем тут же распахнулся, снова обнажив все, что так безумно манило. — Я при чем? — проворчал Илья, срывая с себя кофту. — Что ты в халате шатаешься по гостинице? Он принялся расстегивать штаны. Тимофей, забыв про обиду, тут же рванулся на край кровати, чтобы «помочь» — его помощь заключалась в том, чтобы мешаться, цепляться губами за живот Ильи, за его руки, якобы помогая расстегнуть ширинку, сбивая с толку горячими, беспорядочными поцелуями. В итоге, в этой суматохе, они оба, завалились на кровать, где Илья, спешно стягивая с себя штаны вместе с трусами, улегся на жаждущего близости омегу.