Однажды в глухой Грузинской деревне

Они лежали, сплетенные, мокрые от пота и пережитых чувств, разморенные до самой сердцевины. Илья всё ещё был внутри Тимофея, и постепенно, медленно-медленно, мощное давление его узла начинало спадать, отпуская узкие, сжатые внутренности омеги. Он не спешил двигаться, лишь гладил Тимофея по спине, от лопаток к тазу, успокаивающими, широкими кругами. Тимофей уже почти дремал, его дыхание выравнивалось и становилось глубоким. Он был Где-то на самой грани, где сон уже тянет в свою тёплую пучину, но сознание ещё цепляется за осколки реальности. Тимофей вяло поднял ладонь и мягко опустил ее на щеку Ильи, поглаживая по линии скулы, прикасаясь к колючей щетине. Глаза его слипались, веки тяжелели. — Что будет… — выдохнул он, голос тихий, сонный. — …если я завалю грузинский? Илья усмехнулся и поцеловал его в макушку, в тёмные, влажные от пота кудри. Его шепот прозвучал прямо в ухо, тёплый и уверенный. — Ничего. Попробуем в следующем году ещё раз. - А как же очередь из образованных и смелых? Илья прыснул коротким смешком. - О чем ты думаешь! - Об образованных и смелых. - Я о них не думаю. Это было сказано к слову. - Точно? - Точно. - Тебя волную только я? - Очень волнуешь. - Только я? - Только ты. От этих слов Тимофей, наконец, окончательно отпустил себя. Его тело полностью обмякло в объятиях альфы, ладонь бессильно расслабилась соскользнув на простыню, дыхание стало ровным и безмятежным. Он уснул. --- Утро пришло резким, назойливым звоном будильника. Илья выключил его, морщась от яркого света, пробивающегося сквозь шторы. Он был один в номере. Пространство рядом было пустым. Всё, что произошло ночью, казалось смутным, слишком ярким, почти нереальным сновидением, — плодом усталости, накопившегося напряжения и возбуждения. Он потянулся, собираясь встать, и сбросил одеяло. И замер. На простыне, рядом с тем местом, где он лежал, было небольшое, но отчётливое пятно. Неяркое, коричневато-ржавое. Пятно засохшей крови. От разорванной нимфы. Реальность ударила со всей силой. Это не было сном. Это было. Он медленно повернул голову и уткнулся лицом в подушку, которую вчера сам же подсовывал под поясницу Тимофею, чтобы было удобнее, глубже, чтобы тот не выворачивался от боли, а принимал его, принимал всего. И теперь подушка пахла им. Смесью запахов — его собственного пота и пота Тимофея, лёгкой, почти неуловимой сладостью омежьей смазки и мускусным семени. Илья неосознанно облизнул губы, как будто пытаясь на вкус вспомнить этот миг. И по телу прокатилась волна — не просто воспоминания, а физического, острого возбуждения. Томление и желание, густые, как мёд, наполнили низ живота. Он вспомнил всё. Как Тимофей, сжав зубы, тяжело, прерывисто дышал, когда Илья только начал входить, растягивая его невероятно тесную, горячую, сопротивляющуюся плоть. Как потом, когда боль утихла, сменившись чем-то другим, он начал хныкать, прижимая к колени к гоуди — не от боли, а от переизбытка, от беспомощности, от того, как его тело, вопреки всем законам и запретам, начало откликаться, гнать волну за волной разливающегося тепла. Илья вспомнил, как сначала двигался медленно, давая привыкнуть, чувствуя каждую судорожную пульсацию внутри, а потом… Потом его терпение лопнуло. Он схватил Тимофея за бёдра и начал трахать его по-настоящему — резко, часто, глубоко, вбиваясь в эту маленькую, сладкую, уже принимающую его попку своего кудрявого, потерянного ангелочка, который теперь стонал, захлёбывался и цеплялся пальцами за простыни. Воспоминания о последующей вязке были настолько яркими, что Илья сглотнул и закрыл глаза, позволив этому томлению на мгновение затопить всё. Это было. И это было невероятно. И он снова этого хотел. Уже сейчас.