Однажды в глухой Грузинской деревне

Грохот был таким, словно рухнула половина старого прогнившего потолка. Вместо романтического полумрака комнату заполнила удушливая пыль и летящие щепки. Тимофей вскрикнул и отпрянул, наткнувшись на стол. Илья инстинктивно рванулся вперёд, заслоняя его собой от обломков. Когда пыль немного осела, они увидели его. Маленькое тело в помятой пижамке лежало на полу среди досок, неестественно вывернув руку. Темные волосы Эрота были в пыли и щепках, а на бледном, как бумага, лице алела ссадина. Он не стонал. Не двигался. Это молчание было страшнее любого крика. — Господи... Эрот... — шёпот Тимофея был полным ужаса. Он посмотрел на ребёнка, потом на Илью, и в его зелёных глазах читалась паника, граничащая с помешательством. — Он мёртв? — Замолчи! — рывком Илья присел рядом с мальчиком, пальцы легли на тонкую шею в поисках пульса. Секунда показалась вечностью. — Жив. Дышит. - Господи что он тут делал? - нервно посмотрев на сквозную дыру, ведущую на чердак в потолке. - Надо быстро врача, может быть перелом позвоночника, беги за фельдшером! - уже возвращаясь из соседней комнаты с бутыльком нашатыря, скомандовал альфа. Голос Ильи прозвучал как сталь. Он открыл бутылек и провел им перед лицом ребенка, оглянулся на остолбеневшего Тимофея. - Ааа… - очнувшись, болезненно простонал ребенок, дернувшись и застонав, тут же заливаясь слезами от боли. — Ты меня слышишь, — прикрикнул Илья, — Тимка! Бегом! Сейчас! — Нас увидят... — выдохнул Тимофей, и в его глазах был животный страх. — Все узнают... — Увидят, что мы спасаем ребёнка, который свалился с чердака в моём доме! — Илья встал, и его взгляд стал жёстким, почти чужим. — Да! Двигайся! Его тон не допускал возражений. На крики бегущего к дому фельдшера Тимофея проснулось все село. Его голос нёсся в ночной тишине, и в окнах зажигался свет. Кто-то высунулся, кто-то вышел на крыльцо. За ними, как тени, потянулись соседи. — Святая Мария! - Что случилось? - Эрот? - Что, боже! - Мой сын!!!! - Господи! - Врач уже там! - Где?! - У деда Евлампия в доме! - Что за крики, а драки нет? — Ребенок с чердака упал! У учителя в доме! Тимка за врачом вот только бегал, они уже там! - А Тимка, он что там делал? Весть, обрастая дикими подробностями, бежала впереди планеты всей. К дому деда Евлампия вслед за Тимофеем и фельдшером Арсеном Лука и Герадот добежали уже с целым хвостом из встревоженных односельчан. - Рука сломана, вижу. Надо в Цалку, на рентген, может, и не только рука, - мрачно выдохнул Арсен. - Я отвезу! Сейчас машину выгоню! - спохватился Афиноген Кирьяков. Арсен же доставая из аптечки шприц и ампулу обезболивающего, успокаивал стонущего и захлебывающегося от слез ребенка. - Тихо-тихо малыш, сейчас будет полегче. - Кто видел, как упал? - Вопрос повис в воздухе. Все присутствующие — переглянулись. Взгляды ползали по Илье и Тимофею, по их не по-ночному одетым видам, по бледным, запылённым лицам. — Я... я услышал грохот, — начал Илья, чувствуя, как каждое слово нужно взвешивать. — Мы... я был не один. Тимофей зашёл... посоветоваться по поводу работы... по кинопрокату. И тут этот грохот... Мы нашли его на полу. Тихий, понимающий гул прошел по собравшимся. «Посоветоваться». Ночью. В доме, где кроме Ильи никого нет. Фраза повисла в воздухе, прозрачная и лживая, как мыльный пузырь. В этот момент в дом ворвался Тео и Леон, родители Эрота. Увидев сына Тео вскрикнул и бросился к нему. — Мой мальчик! *** К утру вернувшиеся из Цалки Афиноген и Леон сообщили, что с Эротом все хорошо, - позвоночник цел, перелом предплечья, но врач успокоил - это дело не смертельное, молодые кости быстро срастаются. Организм восстановится, - глазом моргнуть не успеете. Жаль, порушенные репутации не восстанавливаются также быстро. Когда тема здоровья Эрота как первоочередная, потеряла актуальность селяне выдохнув, переключились на тему другую. Илья на следующий день стал объектом молчаливого, тяжёлого изучения. На него смотрели не как на героя, а как на опасный, двусмысленный предмет. С ним говорили вежливо, но отстранённо. Тимофей же оказался под настоящей осадой. Дом Гуадовых будто окружили невидимым частоколом позора. Лука не разговаривал с ним, только хмуро смотрел. Герадот молчал, и это молчание было хуже крика. По селу про него шёпотом говорили самое страшное. Вечером того же дня в доме Гуадовых собрался семейный совет, на который без особого гостеприимства позвали и Илью. Лука, Герадот, дядя Семен с Сафьяном. Тимофей и Илья стояли перед ними, опустив головы. — Позор, — начал Лука, и его голос дрожал от сдержанной ярости. — Такого позора наш род не знал. Его теперь до конца жизни смывать будем. — Мы все знаем, что там было, — мрачно сказал Семен. — «Работу обсуждали». Собака не поверит. Теперь все на тебя пальцами показывают, Тимофей. И на нас. - От вас, Илья Викторович, я такой непорядочности не ждал, я же вас в дом свой пускал как близкого человека! — Что делать? — спросил Герадот, и в его вопросе звучала беспомощность. Воцарилась тяжёлая тишина. Потом Семен медленно, словно вытаскивая из-под языка, отравленную пилюлю, произнёс: — Выход один. Он же сам на него намекнул, когда нёс ребёнка. «Зашёл посоветоваться». Значит, так и было. Только советовались вы, — он ткнул пальцем в сторону Ильи, — о сватовстве. Тайком, чтобы люди не сглазили, обсуждали, как стефаника должна проходить что делать нужно. Вот о чём вы ночью говорили. Тимофей поднял голову, посмотрев на свою семью, а после на Илью, глаза его расширились. — Но... — Молчи! — рявкнул Лука. — Ты уже наговорился. - Теперь слушай сюда, Илья Викторович. Завтра придёшь в этот дом, если ты хоть каплю альфа, и честь и достоинство для тебя не последнее слово. Не как учитель. Как жених. Свататься. Публично. При свидетелях. Иначе обещаю тебе, уволен будешь с позором, лично на тебя накляузничаю, да так что всю жизнь от твоей характеристики носом все воротить будут, обещаю, а ты, - Лука зло посмотрел на сына. - Будешь сидеть тут, краснеть, изображая невинность и улыбаться. А мы будем его принимать и благодарить, что он, такой хороший человек, решил с нашей семьей породниться. Понял? Это был не план. Это был приговор. Единственный способ превратить позор в странную, кривую благопристойность. Илья кивал, соглашаясь. Он все понимал. Иначе было невозможно. Невозможно в рамках этого мира. *** А на утро следующего дня выяснилось, что молодой учитель ранним утром на самом первом автобусе покинул село. Навсегда. И пусть это было не совсем красиво. И не совсем по-мужски. Но мой папа до сих пор ему благодарен за билет в свободную, независимую жизнь. Творческое задание. Студент первого курса. Курякин Илья Ильич. Факультет Журналистики. Кутаисский государственный университет имени Акакия Церетели. *Конец*