Русская серенада на льду

2017/2018 сезон. Монреаль. «Белл Центр». Конец второго периода. Всё шло к тому, чтобы перерыв наступил по канону: с жёсткой борьбой у бортов и взаимной ненавистью в глазах. За тридцать секунд до сирены Илья Розанов, пользуясь своим весом и силой, прижал Шейна Холландера к борту уже после того, как шайба ушла в зону. Сквозь рев трибун и капу в зубах он прошипел что-то на английском с русским акцентом, про то, как Шейн сегодня медлителен, как скучно за ним наблюдать. Это была не просто игра — это была прицельная атака. Шейн, чьи нервы были натянуты до предела, резко дернулся, пытаясь вырваться, и рявкнул в ответ. Их шлемы столкнулись. Судья тут же их растащил, а сирена оглушительно возвестила перерыв. Шейн, весь кипящий от праведного гнева, поплыл к скамейке «Вояджерс». Внутри всё горело от ярости и адреналина. Он поймал взгляд Ильи, тот лишь цинично подмигнул, поворачиваясь к своему тоннелю. Самодовольный ублюдок, — пронеслось в голове Шейна. На арене заиграла музыка для заполнения паузы. Стандартные поп-хиты сменились чем-то совершенно другим: энергичной, настойчивой гитарной переборкой с непривычным для местных ушей драйвом. В воздухе повисло легкое замешательство. «Что это за трек?» — можно было прочитать по лицам на трибунах. А затем мужской голос, полный хриплой, срывающейся на крик эмоции, запел на совершенно непонятном большинству, жёстком и быстром языке. «Я знаю тебя на сто десять процентов…» Это была песня «Вклочья» группы «Нервы» — один из главных хитов русской рок-сцены 2010-х, абсолютно узнаваемый для любого, кто вырос в России. В Монреале её не просто не ждали — её не могли опознать. В трансляционной будке воцарилась секундная пауза. — Э… а это что такое? — растерянно спросил первый комментатор. — Кажется, у нас на арене сменился музыкальный директор. Это… русский рок? — Вы шутите?! — фыркнул второй. — В «Белл Центре»? Во время игры с «Бостоном»? Это либо гениально, либо… Их реплики заглушило то, что произошло дальше. Илья, уже почти скрывшийся в тоннеле, замер как вкопанный. Он резко обернулся, будто его дёрнули за невидимую нить. На его лице, ещё секунду назад искажённом игровой злобой, произошло волшебное преображение. Сначала — чистое, детское удивление, будто он услышал голос старого друга. Затем его глаза, эти огни, загорелись таким неподдельным, безудержным восторгом, что они, казалось, освещали собой весь лёд. Его губы сами собой растянулись в самой широкой, самой беззаботной улыбке, обнажая белые зубы. Он даже на мгновение зажмурился, всем телом отзываясь на знакомый ритм, и счастливо выдохнул: «О, блядь!» — вероятно, по-русски. Он бросил быстрый взгляд через лёд — туда, где Шейн Холландер, нахмуренный и сосредоточенный, что-то объяснял Хейдену Пайку. Идея родилась мгновенно, нагло и прекрасно. Без единого слова партнёрам, Илья развернулся и мощным, стремительным толчком коньков выкатился обратно на пустой, сверкающий лёд. Он не просто катался — он парил, заряжая пространство чистой, дерзкой радостью. Он бил клюшкой по льду в такт, отбивая ритм, его плечи двигались в унисон с музыкой. Это был не троллинг — это был искренний, дикий кайф от неожиданной частички дома, ворвавшейся в самое сердце вражеской территории. А потом он начал петь. Громко, не стесняясь, вкладывая в это всю свою хрипотцу. «Я знаю тебя на сто десять процентов , но всё равно я не могу угадать… Когда мне молчать, когда делать акценты, в какую игру ты захочешь играть!» Его глаза, скрытые визором, были прикованы к Шейну. Он пел по-русски, зная, что ни один человек на арене, кроме него, не поймёт слов. Но он пел для Шейна. О том, как его сводит с ума этот человек. О том, как он любит его даже тогда, когда тот хочет его разорвать. О их безумии, которое они скрывают ото всех. Всё вокруг будто замерло для Шейна. Гул толпы, крики товарищей по команде, даже голос тренера — всё это растворилось в фоновом шуме. Он видел только Илью. Видел, как его губы формируют незнакомые слова, как его глаза, эти вечно насмешливые глаза, сейчас смотрели с такой открытой, глупой нежностью, что у Шейна перехватило дыхание. «Что за чёрт он делает?» — пронеслось в голове панической мыслью. Это же безумие. Безумие на глазах у двадцати тысяч человек, у телекамер, у всей команды. — О, смотри-ка! Розанов решил устроить концерт! — фыркнул рядом Хейден Пайк, тыча локтем в бок Шейна. — Наверное, опять пытается тебя вывести из себя. Классика. — Да, похоже на то, — скрипя зубами, выдавил Шейн, изо всех сил стараясь нахмурить брови и сделать самое раздражённое лицо, какое только мог. Он скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся, делая вид, что изучает статистику на табло. Но краем глаза он продолжал видеть его. Илья, кажется, только этого и ждал. Его усмешка стала шире, в ней появился тот самый озорной огонёк. Он сделал небольшой круг, изящно развернулся на коньках и, продолжая петь, теперь уже явно обращаясь к Шейну, провёл ладонью по воздуху в его направлении, как бы посвящая ему каждую строчку. — Погодите-погодите, Розанов выкатился на центр! — завопил первый комментатор, наконец справившись с изумлением. — Что он опять удумал? Он… он подпевает! На русском! — Аха-хах! — залился смехом второй. — Да он знает все слова! Смотрите на его лицо! Это не провокация, это личное торжество! Кажется, мы стали свидетелями эксклюзивного выступления! Розанов использует эфирное время для караоке! Смотрите на Холландера, он, кажется, не верит своим глазам! Болельщики сначала недоумённо гудели, потом начали смеяться и скандировать. Кто-то решил, что это новая форма троллинга от Розанова — довести ненавистного Холландера до белого каления русской балладой. Реакция на трибунах была мгновенной и взрывной. Сначала — всеобщее ошеломлённое «Что??», затем волна смеха, свистов и аплодисментов прокатилась по залу. — ВАУ, РОЗАНОВ! ДА ТЫ ЗВЕЗДА! — орал парень в свитере «Бостона», подхватывая ритм. — Это гениально! Русский спел! — визжала девушка, нацеливая телефон. — Пусть играет, а не поёт! Стыд! — сердито кричал пожилой фанат «Вояджерс», тряся кулаком. — Да расслабься, весело же! Лучше, чем тот поп! — парировал ему сосед. Трибуны гудели. Кто-то смеялся, кто-то снимал на телефон. Русская песня в Монреале во время хоккейного матча? Это было сюрреалистично и забавно. Многие болельщики «Вояджерс» начали дружно освистывать Розанова, но в их свисте было больше спортивного азарта, чем реальной злобы. «Смотрите, русский опозорился! Розанов снова чудит!» Со скамейки «Бостона» донеслись выкрики и хохот. Клифф Марлоу свистел в две ладони, крича: «Давай, Роз, зажигай, покажи им свою культуру!». Даже мрачноватый Райан Прайс скрестил руки на груди, и его борода, казалось, дрогнула в подобии улыбки. На стороне «Монреаля» атмосфера была иной. Джей-Джей Буазиу сдавил клюшку так, что костяшки пальцев побелели. — Боже, он совсем съехал с катушек, — прошипел Джей-Джей. — Надо бы ему клюшкой по шлему напомнить, где он. — Оставь, — резко сказал Шейн, неожиданно даже для себя. — Он просто клоун. Не обращай внимания. Внутри же всё таяло. Этот идиот. Этот прекрасный, невозможный, безумный идиот. Он пел ему любовную песню посреди хоккейного матча. Рискуя всем. Зная, что Шейн должен изображать ярость. И делая это просто потому, что был счастлив. Потому что у них был коттедж, тихие утра вместе и это хрупкое, чудесное «что-то», ради которого стоило нарушать все правила. — Спокойно, — пробурчал Хейден Пайк, но его взгляд настороженно скользил от разъярённого, застывшего в ледяной маске Шейна к фигуре русского на льду. — Он просто троллит. Не давай ему этого. Илья, абсолютно счастливый, пел, глядя прямо на скамейку соперников. Он подъехал ближе и, проезжая мимо, выкрикнул строчку, тыча пальцем в направлении Шейна а потом развёл руки указывая на лёд: «Но это не смешно, какая актриса, какого кино! Сегодня концерт — твоё соло на нервах!» Затем, отъехав на центр, он вложил всю силу в припев, который кричал уже, кажется, на весь мир, но глядя только на одного человека: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДАЖЕ КОГДА ТЫ ХОЧЕШЬ РАЗОРВАТЬ МЕНЯ НА КЛОЧЬЯ! КОГДА ТЫ ПЛАЧЕШЬ, МНЕ ОЧЕНЬ СЛОЖНО, НЕВОЗМОЖНО!» Это была их жизнь. Их борьба, их гнев, их страсть — всё, спрессованное в пару строк припева мощной рок-песни. Шейн делал всё, что должен был делать капитан «Вояджерс». Он сидел, сжав кулаки, с ледяной маской презрения на лице. Но внутри, под грудой гнева, которую нагнал на него Илья в конце периода, пробивалось другое чувство — острое, сладкое и безумное. Он не понимал слов, но он понимал Илью. Понимал этот искренний, почти мальчишеский восторг в глазах Розанова. Понимал дерзость и нежность этого жеста. Это было признание, брошенное как вызов. Илья, захваченный моментом, сделал нечто немыслимое. Пропев куплет, он широким, плавным движением подъехал прямо к борту у скамейки «Монреаля». На долю секунды он замолк, встретившись с Шейном взглядом, и спев прямо ему в лицо, но уже почти шёпотом, полным хриплой нежности: «Ты снова меня загоняешь в тупик… вчера был хороший, сегодня, я — псих…» И прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука в толстой перчатке стремительно метнулась вперёд и легчайшим, почти невесомым движением провела тыльной стороной по щеке Холландера поверх щетины. Это длилось мгновение. — Эй! Пошёл прочь! — рявкнул Хейден Пайк, первым опомнившись, и резко оттолкнул Илью от борта клюшкой в грудь. Илья даже не пошатнулся. Он лишь отъехал на пару метров, и его лицо озарила та самая кривая, дерзкая, бесстыдная ухмылка, но теперь в ней читалось и счастливое озорство. Он указал пальцем на Шейна, будто говоря: «Это — тебе», и, пятясь задом, продолжал петь на всю арену, его голос звенел победой и безумием: «ДАВАЙ ПОСХОДИМ С УМА, РАЗБУДИМ СОСЕДЕЙ! НАРВЁМСЯ НА МАТ!.. ЧТОБ ВСЕ ЗАЦЕНИЛИ — МОЗГОВ У НАС НЕТ!» На последних аккордах он с разбега встал на одно колено, проведя клюшкой по льду, как гитарист завершает мощный аккорд, и снова взметнул руки вверх, под оглушительные аплодисменты, смех и свист трибун. Песня закончилась. Илья, как артист, принимающий овации, ещё секунду постоял с поднятой клюшкой, кивнув в сторону особенно шумного сектора, а затем, всё ещё улыбаясь во всё лицо, деловито направился к своей скамейке, хлопая по плечам хохочущих товарищей. Свисток возвестил о начале третьего периода. Вбрасывание в центральной зоне. Илья и Шейн склонились над шайбой. Игривый блеск в глазах Ильи сменился привычным холодным вызовом, но в уголке губ всё ещё играла усмешка. — Концерт понравился, капитан? — тихо спросил он, его губы искривила та же ухмылка. — Ты умрёшь сегодня на этом льду, Розанов, — сквозь зубы процедил Шейн, и судья бросил шайбу. Они боролись, сталкивались и обменивались ядовитыми репликами весь оставшийся матч. Но каждый раз, когда их плечи сталкивались, Шейн чувствовал прилив того самого безумия, о котором пелось в песне. А вечером, в тишине своего пентхауса, он нашёл перевод. Читая строчки «Я люблю тебя, даже когда ты хочешь разорвать меня на клочья» и «Давай посходим с ума… чтоб все заценили — мозгов у нас нет», он уткнулся лицом в подушку и засмеялся — тихо, счастливо, безнадёжно. Это была их самая честная история. И её прокричали на весь мир под русский рок-н-ролл в сердце Монреаля, а мир так ничего и не понял, списав всё на клоунаду вечного соперника.