Русская серенада на льду

Соло на двоих

Пресс-конференция в Оттаве проходила в просторном зале, залитом светом софитов и гулом голосов. Десятки журналистов, операторов, фотографов заполнили ряды кресел, и в центре этого внимания, за длинным столом, покрытым тёмно-синей тканью с логотипами НХЛ, должны были появиться двое. Шейн Холландер вошёл первым. Он специально приехал пораньше, чтобы занять место, собраться с мыслями и не встречаться с Ильёй до последнего. Но стоило ему переступить порог, как он сразу же наткнулся на знакомый силуэт у дальней стены. Илья уже был здесь. Стоял, прислонившись плечом к колонне, и лениво листал что-то в телефоне. Услышав шаги, он поднял голову, и их взгляды встретились. — Холландер, — коротко кивнул Илья, и в его голосе не было ничего, кроме ровного, почти скучающего приветствия. — Розанов, — отозвался Шейн так же сухо. Ни улыбок. Ни намёка на то, что всего несколько недель назад они валялись на кровати в доме Ильи, смеясь над глупыми шутками, а потом занимались любовью под шум дождя. Ни намёка на то, что с тех пор они не виделись — ни разу. Три недели. Три гребаных недели без него. Сейчас они были теми, кем их привыкли видеть: заклятыми врагами, соперниками, двумя полюсами одного хоккейного мира. Шейн прошёл к столу, чувствуя спиной взгляд Ильи, и сел справа. Через минуту Илья опустился в кресло слева, и между ними словно пробежала электрическая искра. Справа от Ильи расположился Харрис, улыбчивый парень с блокнотом, который то и дело поглядывал на своего подопечного с лёгкой тревогой: Илья Розанов был известен своей непредсказуемостью. Рядом с Шейном сидела строгая брюнетка из отдела коммуникаций «Монреаля», уже приготовившая ручку для пометок. Пока журналисты рассаживались, а операторы настраивали камеры, к столу подошёл молодой парень в наушниках — техник. Он ловко прикрепил петлички к пиджаку Шейна и к футболке Ильи, проверил звук, кивнул кому-то в задней комнате и скрылся. Шейн сидел прямо, положив руки на стол. Его костюм сидел идеально, волосы были аккуратно уложены, на лице — нейтральное выражение человека, готового к любым вопросам. Илья, напротив, развалился в кресле с видом человека, которому абсолютно всё равно на происходящее. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи, и лёгкая небритость, которая делала его ещё более… опасным. Шейн старался не смотреть в его сторону, но краем глаза видел, как Илья лениво крутил в пальцах ручку, и от этого движения у него самого почему-то пересыхало во рту. — Господа, мы начинаем, — объявил ведущий. — Сегодня у нас в гостях две суперзвезды НХЛ: Шейн Холландер, капитан «Монреаль Вояджерс», и Илья Розанов, новичок «Оттава Кентавров» и её новый капитан. Приветствуем! Зал разразился аплодисментами и щелчками камер. Шейн коротко кивнул в объективы. Илья чуть приподнял бровь, изображая нечто среднее между приветствием и вызовом. — Мистер Розанов, первый вопрос к вам, — раздался голос женщины в очках из третьего ряда. — Вы только что перешли в «Оттаву». Команда, которая последние годы боролась за выживание, а не за кубок. Что стало решающим фактором в вашем выборе? Многие ожидали, что вы останетесь в «Бостоне» или выберете клуб с более серьёзными перспективами. Илья чуть наклонил голову, его губы тронула лёгкая усмешка. Он не смотрел на журналистку — его взгляд, казалось, невзначай задержался на Шейне, который изучал свои ногти с преувеличенным вниманием. — Я люблю вызовы, — ответил Илья, его голос с хрипотцой разнёсся по залу. — Когда все говорят, что ты не сможешь, это становится интересно. «Оттава» — город с душой. Здесь люди, которые любят хоккей по-настоящему, даже когда тяжело. — Он сделал паузу, и уголок его губ дёрнулся. — И здесь есть игроки, с которыми приятно выходить на лёд. Некоторые из них даже умеют держать клюшку. По залу прокатился смешок. Шейн медленно поднял глаза и посмотрел на Илью с выражением, которое можно было бы назвать терпеливым раздражением, если бы не лёгкий блеск в глубине зрачков. — Мистер Холландер, — тут же подхватил молодой журналист из первого ряда, — вы родились в Оттаве. Как вы относитесь к тому, что ваш самый принципиальный соперник теперь будет играть за ваш родной город? Это добавляет личных ноток в ваше противостояние? Шейн выпрямился, и его лицо приняло нейтральное выражение. — Это хоккей. Люди переходят из команд в команды. — Он говорил ровно, но его кадык дёрнулся, когда он произносил фамилию рядом сидящего. — Я рад, что Розанов нашёл место, где ему комфортно. Посмотрим, как это скажется на игре. «Оттава» определённо получает усиление. — Вы думаете, его присутствие сделает «Оттаву» серьёзным конкурентом в плей-офф? — не унимался журналист. Шейн позволил себе короткую, холодную улыбку. — Любой игрок такого уровня усиливает команду. Вопрос в том, насколько быстро он впишется в систему. «Оттава» — не «Бостон». Там другая философия, другие требования. Посмотрим, как быстро Илья адаптируется. Илья тихо фыркнул, и этот звук прозвучал в микрофон. Он лениво повернул голову к Шейну, и их взгляды встретились. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. — Адаптация? — переспросил Илья с лёгкой насмешкой. — Я играю в этой лиге больше десяти лет. Думаешь, город имеет значение? Лёд везде одинаковый. Шайба — одинаково чёрная. Ворота — одинакового размера. — И всё же, — вступил другой журналист, пожилой мужчина с диктофоном, — «Оттава» — это не просто другой город. Это другая команда, другие партнёры. Вы уже успели сыграться с новыми товарищами? Илья пожал плечами. — У нас хорошая химия. Особенно с Зейном и Эваном. Они понимают хоккей. — Он сделал паузу и, покосившись на Шейна, добавил: — Не то что некоторые, кто думает только о себе. Шейн резко повернул голову. — Ты это сейчас про кого? — А ты себя узнал? — Илья приподнял бровь, делая удивлённый вид. Шейн сжал челюсти, но сдержался. Вместо ответа он перевёл взгляд на журналистов, всем видом показывая, что не собирается реагировать на провокацию. Но пальцы его правой руки, лежавшей на столе, чуть заметно дрогнули. — Мистер Холландер, — раздался голос из четвёртого ряда, женщина с блокнотом, — учитывая, что «Оттава» теперь усилилась, не считаете ли вы, что вашей команде будет сложнее выходить из дивизиона? Шейн чуть наклонил голову, обдумывая ответ. — Мы не смотрим на других. Мы смотрим на себя. «Монреаль» достаточно силён, чтобы обыграть любого. — Он говорил уверенно, но его взгляд на долю секунды метнулся к Илье. — Включая «Оттаву». — Слова, слова, — протянул Илья, не поворачивая головы, но достаточно громко, чтобы микрофоны поймали. Шейн проигнорировал его, но желваки на его скулах заходили сильнее. — Мистер Розанов, — вмешалась другая журналистка, — вы упомянули, что любите вызовы. Но «Оттава» — это не только вызов, это и определённый риск. Что, если команда не сможет выйти на уровень плей-офф? Не жалеете ли вы уже о своём решении? Илья лениво повернулся к ней, и на его лице появилось выражение человека, которого позабавил вопрос. — Жалеть? О чём? Я здесь, потому что хочу быть здесь. Если бы я хотел лёгкой жизни, остался бы в Бостоне. Или, — он скосил глаза на Шейна, — перешёл бы в «Монреаль», где уже всё готово, только выходи и играй. Шейн напрягся. Он знал, что Илья провоцирует, но каждый раз это срабатывало. — В «Монреале» не «выходят и играют», — ответил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Там работают. Каждый день. Это называется дисциплина. Тебе стоит попробовать. Илья усмехнулся. — Дисциплина? Это когда ты ешь траву и не пьёшь пиво? Скучно, Холландер. Зал засмеялся. Шейн стиснул зубы, но заставил себя улыбнуться — холодно, вежливо. — Это когда выигрывают Кубки. Два за три года. Напоминаю. — О, Кубки, — Илья закатил глаза. — Только о них и слышно от тебя. А как же игра? Как же красота хоккея? Или для тебя только цифры важны? — Для меня важна победа, — отрезал Шейн. — В отличие от некоторых, кто готов проигрывать, лишь бы покрасоваться. Илья прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то опасное. — Покрасоваться? Это ты про меня? Я, между прочим, забил больше голов, чем ты за последние пять лет. И это при том, что моя команда была слабее, ну по твоему мнению. — Голы, голы, — передразнил Шейн, копируя интонацию Ильи. — Опять двадцать пять. Мы уже это проходили. — И пройдём ещё не раз, — парировал Илья. — Потому что тебе нечем крыть, кроме Кубков, которые ты выиграл, пока я был в другой конференции и не мог тебе помешать. Шейн открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент техник снова появился у стола. — Извините, господа, — сказал он, подходя к Шейну. — У вас микрофон барахлит. Секунду, сейчас поправим. Он наклонился, копаясь в проводах за спиной Шейна. Журналисты зашевелились, кто-то отвлёкся на телефоны, кто-то переговаривался с коллегами. Образовалась небольшая пауза, та самая неловкая пауза, когда камеры ещё работают, но официальная часть приостановлена. Илья посмотрел в зал, потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на Шейна. Тот сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, но краем глаза следил за каждым движением русского. Три недели. Три гребаных недели без него. Без его запаха, без его голоса, без его рук. Шейн почти забыл, как это — когда Илья смотрит на него ТАК. Вдруг Илья чуть заметно улыбнулся — той самой кривой, опасной улыбкой, от которой у Шейна всегда внутри всё переворачивалось. И, глядя прямо на него, тихо, но достаточно громко, чтобы микрофоны поймали, начал напевать. «I know you want it…»(Я знаю, ты хочешь этого…)

— голос низкий, грудной, с той самой хрипотцой, от которой у Шейна слабели колени.

Зал затих на секунду, а потом кто-то хихикнул. Операторы, не понимая, что происходит, продолжали снимать, ловя каждое движение. Шейн замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он узнал мелодию. Узнал голос. Илья не смотрел ни на кого, кроме него. Его глаза — сейчас тёмные, радужка поглощённая зрачками, с похотью и прищуром — впились в Шейна, будто пытались проникнуть под кожу, раздеть, коснуться там, где никто не имел права касаться. «The way you grab me… Must wanna get nasty…» — («То, как ты хватаешь меня… Должно быть, хочешь разврата…») По залу пробежал смешок. Кто-то из журналистов толкнул соседа локтем. Илья продолжал смотреть только на Шейна. Шейн сидел, вцепившись в подлокотник кресла так, что костяшки побелели. Его лицо горело. Он должен был выглядеть разъярённым — и для камер, и для всех вокруг. Он нахмурил брови, сжал челюсти, даже дёрнулся, будто собираясь встать и уйти. Но внутри… внутри всё плавилось. «You far from plastic,» — промурлыкал Илья, и его голос стал чуть ниже, чуть интимнее. — («Ты отнюдь не целлулоидная кукла…») Шейн сглотнул. Он слышал эту песню. Знал эти слова. Илья пел их ему. Прямо сейчас. На глазах у всех. «But you're a good girl, the way you grab me must wanna get nasty…» — («Ты хорошая девочка, но, судя по тому, как ты липнешь ко мне, ты хочешь побыть плохой…») В зале засмеялись громче. Кто-то даже зааплодировал. Розанов дурачится, Розанов развлекается, Розанов снова выводит Холландера из себя — классика. Никто не понимал. Никто не мог понять. А Шейн чувствовал, как кровь приливает к паху. Каждое слово, пропетое этим голосом, этим акцентом, проникало под кожу, разливалось жаром внизу живота. Три недели. Три недели без него, без этого голоса, без этих рук. И сейчас Илья смотрел на него так, будто они были одни в комнате, будто не было ни камер, ни журналистов, никого. «What do we need steam for? You the hottest bitch in this place…» — («Зачем нам выпускать пар? Ты самая горячая штучка в этом зале…») Пальцы Шейна впились в подлокотник ещё сильнее. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, как волоски на руках встают дыбом. В ушах шумело, заглушая гул зала. Он слышал только Илью. Только его голос. Только эти слова. А Илья понимал, что делает, понимал как это влияет на Шейна. «One thing I ask you: let me be the one you back that ass to…» — («Я прошу тебя об одном: Пусть я буду тем, для кого ты раздвигаешь булки…») По залу прокатилась волна смеха, кто-то даже присвистнул. Харрис рядом с Ильёй прикрыл рот рукой, пряча улыбку. Пресс-атташе «Монреаля» нахмурилась, но не вмешивалась — Розанов не нарушал никаких правил, он просто дурачился. Шейн чувствовал, как предательски напрягается тело под строгим костюмом. Член начал твердеть, прижимаясь к ткани брюк. Боже, только не здесь. Только не сейчас. Он заставил себя дышать ровнее, но дыхание сбивалось, становилось поверхностным, частым. Илья чуть наклонил голову, и его взгляд стал ещё более интимным, ещё более опасным. Он смотрел на Шейна так, будто раздевал его взглядом, будто они были в постели, а не в переполненном зале. И Шейн отвечал на этот взгляд — против своей воли, против всякой логики. Его зрачки расширились, заполняя радужку почти целиком, и он не мог этого контролировать. «I'll give you somethin big enough to tear your ass in two…» — голос Ильи стал чуть тише, чуть хриплее, и в этом было что-то невыносимое. — («Я дам тебе кое-что достаточно большое, чтобы разорвать твою задницу надвое…») Шейн дёрнулся. Его нога под столом непроизвольно скользнула вперёд и коснулась ноги Ильи. Этот контакт — даже через ткань брюк — обжёг, словно разряд тока. Он отдёрнул ногу, как ошпаренный, и бросил на Илью испепеляющий взгляд. Но в этом взгляде, если бы кто-то смог разглядеть, была не только ярость. Там было желание. Голодное, животное, неконтролируемое желание. «Nothin like your last guy, he too square for you, he don't smack that ass and pull your hair like that…» — («Я полная противоположность твоему бывшему: он был недостоин тебя, он не шлёпал тебя по заднице и не тянул за волосы вот так…») Илья сделал паузу, растягивая момент, наслаждаясь им, а потом закончил, почти шёпотом, глядя Шейну прямо в глаза: «I know you want it…» — («Я знаю, ты хочешь этого…») По залу прокатилась волна смеха и редких аплодисментов. Журналисты заулыбались, закивали. Кто-то крикнул: «Розанов, ты сегодня в ударе!». Илья, наконец, отвёл взгляд от Шейна и лениво улыбнулся в зал, пожимая плечами с видом человека, который только что пошутил и доволен реакцией. — Просто поднимаю настроение, — отозвался Илья, и его голос снова стал обычным — ленивым, насмешливым. — Готово, — объявил техник, поднимаясь. — Микрофон работает. Шейн выдохнул. Весь этот выдох был дрожащим, почти судорожным. Он старался не показывать, как сильно колотится сердце, как дрожат руки, как тяжело дышать. Он чувствовал, что вспотел под пиджаком, что рубашка прилипла к спине. Он чувствовал свой стояк — предательский, пульсирующий, и молился, чтобы никто не заметил. Чтобы ткань брюк не выдала его. Чтобы камеры не поймали этот момент. — Продолжаем, — объявил ведущий. — Есть ещё вопросы? Несколько рук взметнулись вверх. Шейн смотрел на них и не видел. Его мысли были там, с Ильёй, с его проклятой песней, с его взглядом, с его голосом, который всё ещё звучал в ушах, отдаваясь пульсацией в паху. — Мистер Холландер, вопрос к вам, — раздался голос из второго ряда. — Как вы оцениваете перспективы «Монреаля» в этом сезоне? Учитывая усиление конкурентов… Шейн моргнул, с усилием фокусируя взгляд на задавшем вопрос журналисте. — Мы… э… — голос чуть сел, он прочистил горло. — Мы готовы. У нас сильный состав, отличная химия. Мы будем бороться за Кубок. Как всегда. Он говорил, а сам чувствовал на себе взгляд Ильи — тяжёлый, жаркий, прожигающий. Каждое слово давалось с трудом. Мысли путались, ускользали, возвращаясь к тому, что было минуту назад. — Мистер Розанов, — переключилась другая журналистка, — первый матч между «Оттавой» и «Монреалем» в этом сезоне обещает быть особенно жарким. Вы уже думаете о том, как будете играть против Холландера? Илья лениво повернулся к ней, и на его губах всё ещё играла та самая улыбка, от которой колени Шейна начинали дрожать. — Думаю? — он усмехнулся, и его взгляд снова скользнул к Шейну. — Я всегда знаю, как играть против Холландера. Вопрос в том, готов ли он к тому, что я теперь знаю о нём чуть больше. По залу пробежал смешок. Кто-то воспринял это как намёк на то, что Розанов изучил слабые места соперника за годы противостояния. Шейн сжал зубы. Он знал, что Илья провоцирует. Знал, что тот хочет, чтобы он ответил. Чтобы снова вспыхнула перепалка. Но сейчас он не мог. Не мог говорить, потому что голос бы выдал его. Потому что всё тело всё ещё вибрировало от того, что произошло. Он просто сидел, глядя прямо перед собой, и молчал. Краем глаза видел, как Илья чуть нахмурился — видимо, не ожидал, что Шейн не клюнет. Но потом уголок его губ снова дёрнулся в усмешке, и он перевёл взгляд на журналистов. Вопросы сыпались один за другим. О тактике, о новичках, о предстоящих матчах. Шейн отвечал механически, не слыша собственных слов. Всё, о чём он мог думать, — это как выбраться отсюда, как оказаться наедине с Ильёй, как заставить его заплатить за эту пытку. Или поблагодарить. Он ещё не решил. Наконец, пресс-атташе «Монреаля» поднялась и объявила, что время на дополнительные вопросы истекло, поблагодарив всех за внимание. Журналисты начали расходиться, операторы сворачивали камеры. Шейн встал, поправил пиджак и, даже не взглянув на Илью, направился к выходу. Но его шаг был слишком быстрым, слишком целеустремлённым. Он почти бежал, лавируя между людьми, не замечая никого. Илья, не торопясь, поднялся следом, обменявшись парой фраз с Харрисом, который что-то весело щебетал о том, как это было эпично. Илья кивал, но его взгляд скользил по залу, отслеживая удаляющуюся фигуру в чёрном костюме. Он вышел в коридор. Толпа журналистов рассосалась, остались лишь несколько человек, обсуждающих что-то у кофейного автомата. Шейн стоял у стены, делая вид, что проверяет телефон, но его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог удержать аппарат. Илья медленно приблизился, остановился в паре шагов. — Ну что, идём? — спросил он тихо, с лёгкой усмешкой. — Кажется, у нас остались незаконченные дела. Шейн поднял на него глаза. В них полыхало пламя. — Иди за мной, — процедил он сквозь зубы и резко свернул в боковой коридор. Илья последовал за ним, стараясь не улыбаться слишком открыто. Сердце колотилось где-то в горле. Они прошли мимо нескольких дверей, пока Шейн не остановился перед табличкой «Туалет для персонала». Он дёрнул ручку — заперто. Выругавшись сквозь зубы, он дёрнул сильнее, и дверь поддалась. — Заходи, — приказал он, оглядываясь по сторонам. Илья скользнул внутрь, и Шейн захлопнул дверь за ними, поворачивая замок. В тусклом свете маленькой кабинки они оказались лицом к лицу. — Ты… — начал Шейн, но Илья не дал ему договорить. Он прижал его к стене, впиваясь в губы поцелуем. Жадным, голодным, почти грубым. Шейн застонал ему в рот и ответил с той же страстью, запуская пальцы в его волосы, сминая идеальную укладку. В этом поцелуе было всё: злость, облегчение, желание и тоска, которое копилось три бесконечные недели. — Ты со своими песнями… — прохрипел Шейн, когда они оторвались друг от друга на секунду, чтобы вдохнуть. — Ты сводишь меня с ума, Розанов. Илья усмехнулся, касаясь губами его шеи. — Я знаю. Шейн зарычал и, не говоря больше ни слова, опустился на колени. Его руки дрожали, расстёгивая ремень Ильи, пуговицу на джинсах. Илья откинул голову назад, прикрывая глаза, когда тёплый рот сомкнулся вокруг него. — Чёрт, Холландер… — выдохнул он, зарываясь пальцами в его волосы. Шейн двигался ритмично, умело, вкладывая в это всю свою злость, всё возбуждение, которое накопилось за этот безумный час. Илья тихо стонал, сжимая его плечо, стараясь не быть слишком громким. Когда Шейн, наконец, отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони, его глаза горели лихорадочным блеском. — Теперь ты… — прохрипел он, потянувшись к своей ширинке. — Помоги мне. Илья перехватил его руку и прижал к стене. — Нет. У меня есть идея получше. Шейн замер, глядя на него снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась. — Какая? — Мы медленно поедем ко мне домой. — Илья наклонился, касаясь губами его уха. — И я буду очень долго трахать тебя, Холландер. Пока ты не забудешь, как тебя зовут. Пока не начнёшь умолять. Шейн сглотнул. Его зрачки расширились, заполняя радужку почти целиком. — Боже… — прошептал он. — Тогда поехали. Быстро. Илья помог ему подняться, поправил одежду, провёл ладонью по взлохмаченным волосам Шейна, пытаясь придать им приличный вид. — Ты выглядишь так, будто тебя только что… — начал он. — Заткнись, — перебил Шейн, но в его голосе не было злости, только нетерпение. — Просто выведи меня отсюда, пока я не сорвал с тебя одежду прямо здесь. Они выскользнули из туалета по одному, делая вид, что ничего не произошло. Шейн первым вышел на парковку, сел в свою машину и завёл двигатель. Через минуту Илья скользнул на пассажирское сиденье. — Пристегнись — бросил он и вырулил с парковки. В машине царила тишина, нарушаемая только шумом двигателя и прерывистым дыханием обоих. Шейн сжимал руль так, что костяшки побелели. Каждый светофор, каждая остановка казались вечностью. Он украдкой косился на Илью, который сидел с невозмутимым видом, положив руку на подлокотник, но его пальцы выбивали нервную дробь. — Ты специально это сделал, — выдохнул Шейн, когда они выехали на шоссе. — Что именно? — невинно спросил Илья. — Пел эту… эту песню. Ты знал, что я… — он не договорил «так отреагирую» Илья повернул голову и посмотрел на него. В полумраке салона его глаза блестели. — Знал. — Его голос был низким и ровным. — Я хотел, чтобы ты смотрел на меня и думал только об одном. Чтобы ты злился, но внутри хотел меня так, что готов был взорваться. Это чёртовски возбуждает. Шейн судорожно выдохнул. — Ты чудовище. — Твоё чудовище. До дома Ильи добрались за пятнадцать минут, которые показались вечностью. Как только машина остановилась у ворот, Шейн выскочил и почти бегом направился к двери. Илья едва поспевал за ним, на ходу набирая код. В прихожей они снова столкнулись. Шейн прижал Илью к стене, впиваясь в его губы поцелуем, одновременно срывая с него футболку. Илья отвечал тем же, путаясь в пуговицах его рубашки. — В спальню, — выдохнул Илья между поцелуями. — Или прямо здесь? — Здесь, — прорычал Шейн, толкая его на пушистый ковёр в гостиной. Он навис сверху, целуя его шею, грудь, спускаясь ниже. Илья застонал, запрокидывая голову, и потянул его за волосы, заставляя поднять лицо. — Не торопись. — Его голос был хриплым от желания. — Мы никуда не спешим. Шейн замер, глядя на него сверху вниз. В его глазах плескалась такая смесь страсти и нежности, что у Ильи перехватило дыхание. — Я хочу тебя, — прошептал Шейн. — Так сильно, что это пугает. — Знаю. — Илья провёл ладонью по его щеке. — Я тоже. Иди ко мне. Они целовались долго, медленно, смакуя каждое прикосновение. Илья перевернул Шейна на спину и навис над ним, целуя каждый сантиметр его тела, доводя до исступления. Шейн извивался под ним, умоляя, требуя, и Илья наконец сжалился. Он вошёл в него плавно, но глубоко, и Шейн выгнулся дугой, вцепившись в его плечи. Каждое движение было выверенным, почти мучительным в своей медлительности. Илья наклонялся, целовал его в губы, в шею, в грудь, шептал что-то по-русски, от чего у Шейна подкашивались ноги, даже когда он лежал. — Быстрее, — взмолился Шейн. — Пожалуйста, Илья… — Нет, — выдохнул тот, ускоряясь ровно настолько, чтобы свести с ума, но не дать разрядки. — Я обещал долго. Шейн застонал, выгибаясь, и кончил сам, без прикосновений, просто от ощущения Ильи внутри, от его голоса, от его запаха. Илья последовал за ним через несколько мгновений, с глухим стоном уткнувшись лицом в его плечо. Они лежали, тяжело дыша, на ковре в гостиной, переплетённые, мокрые от пота. Где-то в углу комнаты тихо заурчал холодильник. За окнами шумел вечерний город. — Ты и правда любишь петь, — наконец нарушил тишину Шейн, проводя пальцем по татуировке на плече Ильи. — Посвящая песни мне. Илья хмыкнул, прижимая его крепче. — Может быть. Это весело. — Весело? — Шейн приподнялся на локте и посмотрел на него. — Ты чуть не довёл меня до инфаркта на глазах у всей прессы. — Но ты же не умер. — Илья улыбнулся своей кривой улыбкой. — И вон как хорошо всё закончилось. Шейн фыркнул и ткнул его кулаком в грудь. — Идиот. — Твой идиот. Они снова поцеловались, уже не так лихорадочно, а лениво и сладко. В доме было тепло и тихо, и только их дыхание нарушало эту идеальную гармонию. — Знаешь, — прошептал Шейн, укладывая голову ему на грудь, — я, кажется, начинаю привыкать к твоим выходкам. — Это хорошо. Потому что я не собираюсь останавливаться. Шейн закрыл глаза, слушая, как ровно бьётся сердце Ильи под его щекой. Впереди было ещё много интервью, много матчей, много скрытых взглядов и притворной вражды. Но были и такие моменты — настоящие, тёплые, только их. И это стоило любых безумств.