Когда ты не был здесь

      Первое, что приходит на ум, когда Розанов окунается в воспоминания о детстве, – это беспросветная тьма. С момента, как он себя помнил, и до сегодняшнего дня за ним следует тень: вязкая, липкая и мрачная. За окном солнце или дождь, зима или лето, утро или вечер – неважно. Тень всегда была рядом и скребла своими когтями длину позвоночника, задевая все нервы. Рядом, в нерушимом союзе, всегда находилась тень отца, которая ломала и подстраивала под свои ожидания. Вооружаясь ножницами, Григорий всегда подвергал тень сына корректировкам, ведь он никогда не был достаточно профессионален, силён, умён. Находясь на вторых планах, маленький десятилетний Илья плакал, спрятавшись в шкафу. Он никогда не понимал, почему отец с ним обходится так несправедливо. Но и покой укрывавшего шкафа был непременно рушим. Жёсткой хваткой отец распахивал скрипучие и заржавевшие дверцы, брал за шкирку маленькое податливое тельце и швырял в центр комнаты. Григорий всегда выбирал самые жестокие способы наказания и стирания личности. В том самом воспоминании его выбор пал на металлический ремень Ирины, который был обрамлён стекляшками рубинов. Жгучая боль пронизывала бёдра десятилетнего юноши. А горячие слёзы и охрипшее горло никогда не были веской причиной для остановки. С особым увлечением Григорий заносил руку и бил точно в цель, выбивая воздух из лёгких.       Илья помнил, что в те моменты его переполняла детская наивная уверенность, что в следующий раз на льду он сможет выложиться от начала и до конца. Он сделает всё возможное, чтобы вместо грубых ударов по ягодицам ощутить лёгкое ободрительное похлопывание по своим плечам. Илья так сильно хотел этого – обрести расположение отца, – что полностью зарывался в эти чувства. Из раза в раз он находил в своей голове оправдания его поступкам и корил себя за неряшливость, неусидчивость, невнимательность. Погрязнув в этих убеждениях, он в один момент оглянулся назад и увидел, как огромная тень заливалась диким хохотом. Она с самого начала осознавала, что Илье никогда не стать тем, кого хочет видеть его отец. Ни через золотые медали и контракты с агентами, ни через множественные хвалебные речи от тренеров. Никогда. Просто потому, что нет конца тому прописанному идеалу. В его бочке мёда всегда оказывался дёготь. Он был настолько ощутимый, что сладость теряла всякий смысл.              Тучи над головой ненадолго были рассеяны под силой лучезарной улыбки Ирины Розановой. Она обнимала, смахивала слёзы и подолгу просила прощения в центре пустой комнатки. Её нежные руки не шли ни в какое сравнение с мозолистыми лапищами отца. Бархат кожи всегда с нарочитой осторожностью обходил багряные пятна от металлического предмета детской казни. Ирина старалась часто уделять внимание своему сыну, но запасы жестокости внутри Григория были бесконечны. Распространение своей тёмной энергии шло на всех близких людей. И под гнётом жестоких пыток Ирина сдалась и ушла.              С того момента всё вокруг поменялось. Его смех стал низким, хрипловатым. Яркость дней снизилась. И даже хлёсткие удары отца стали больнее. Никогда не под силу понять, почему центром родительской жестокости становится самое беззащитное, что есть в стенах дома. Ребёнок никогда не сможет дать сдачи, накричать в ответ или предоставить весомые аргументы, почему он этого не достоин. Всё, что может делать ребёнок, – реагировать на обстоятельства под стать своему возрасту: плакать и стараться спрятаться. Став старше, Илья проявил стойкость своего духа, поплатившись за это своей внутренней верой в то, что он достоин того, чтобы его любили в ответ. Он потерял последнюю свою светлую часть в тот самый момент, когда, будучи двенадцатилетним мальчишкой, вошёл в комнату и обнаружил маму.              Он твердил себе, твердил отцу, что мама не смогла уместить в себе столько боли, сколько пыталось в неё проникнуть. Её хрупкое бледное тело дало трещину. Но Григорий стоял твёрдо в убеждении, что произошёл несчастный случай. Ирина случайно выпила все таблетки из той самой аптечки. Случайно – все до единой.              Такому обстоятельству, как «случайность», не было места в жизни Григория. Но когда оно удобно вписывалось в призму происходящих событий, он находил, куда можно было это засунуть и позже слагать за светской беседой, будто это было нечто обыденное. Когда Илья старался вразумить отца, тот повторял:              «Если ты видишь то, чего нет, – значит, ты слабый. А слабость – удел тех, кто выбрал страх, вместо шага вперёд».              Эта фраза, словно жгучая пощёчина, возвращала Илью в возведённые отцом рамки. И так он жил. Старался не выходить за эти рамки, чтобы не быть слабым.              Появление Шейна в жизни Ильи сподвигло его на проявление некоторого рода сомнений в твёрдости собственных убеждений. Шейн был незрим для него в полном спектре, как этого бы хотелось. Тёмная вуаль тайны и нераскрытых причин его появления окутывала воздух, поглощая кислород. От собственных дум он задыхался. Искал ответ и блуждал по версиям своих реакций. Всё это ощущалось странно, надуманно, драматично. Но в то же время, несмотря на всю спонтанность, было в этом что-то правильное и своевременное.              Розанов изучал реакцию собственного тела на Шейна Холландера. Было много интересного, что удивляло. Но самым ярким стало ощущение безопасности. В этом призраке дома у озера было нечто домашнее. После их разговора на прошлой неделе Илья немного замкнулся в себе. В особенности на это повлияло очередное исчезновение Шейна из поля зрения.              Холландер исчез ровно так же, как и появлялся до этого: резко и беззвучно. Словно кто-то щёлкнул выключателем, о существовании которого Илья даже не подозревал. Шейн не растворился и не растаял в воздухе. Он просто в одно мгновение присутствовал и занимал пространство, как что-то повседневное. А в другой момент его уже не было. Илья тогда не сразу позволил себе это осознать. Он ждал. Да, это было глупо, но он ждал. Упрямое ожидание твердило, что силуэт вернётся, что воздух обретёт прежние очертания напряжения и неизвестности. Но даже когда Илья начал дрожать от холода ночи, Шейн не вернулся. Илья поднялся медленно, будто старался не нарушить тишину. Он сделал шаг к тому месту, где когда-то сидел Шейн, и протянул руку, остановившись в нескольких сантиметрах от обивки.              Ничего.              Обычный домашний диван. Никаких проявлений сверхъестественного.              Он решил, что если это игра его подсознания, то он намерен изучить правила, чтобы не проиграть.              Всю остальную неделю он жил по строгим требованиям своего нейропсихолога. На их втором сеансе они вывели небольшую стратегию для того, чтобы его опухоль сознания из доброкачественной не превратилась в злокачественную. Её не нужно было вырезать на этом этапе. Просто мягко взаимодействовать на неё. Таким образом они решили, что за те две недели, что Илья будет отсутствовать в кресле у Доктора Вилсон, он будет учить короткие стихотворения, читать рассказы, проверять реальность через детали и делать упражнения на эпизодическую память. Также были даны рекомендации, которым Илья вовсе не следовал. Ему хотелось бы, но в аспекте происходящих вокруг него событий, которые он толком не может никому рассказать, он не мог этого сделать. Рекомендации были до тошноты просты: отказаться от алкоголя, никотина и нормализовать сон. Смешно ли это? Да. Алкоголь и никотин были теми якорями, которые удерживали Розанова. И пусть они разъедали обивку его корабля, сейчас именно они не давали пойти на мель.              Утром очередного дня Илья сидел за столом и пил кофе, мягко запуская внутрь себя тонкие струйки лёгких сигарет. Он считал, что раз сигареты были со сниженным содержанием никотина, это благоприятно повлияет на его историю лечения. Наивно выкуривая в день в два раза больше сигарет, он радовался собственной гениальности. Перед ним лежал распахнутый сборник стихотворений Сергея Есенина, одно из которых он уже в пятый раз зачитывал вслух:              — Друг мой, друг мой, — зачитал Илья и сделал одну короткую затяжку. Сигарета уменьшилась ровно в треть от своей первоначальной длины, сгорая в воздухе. — Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над пустым безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь.              Дым от сигареты лёг на шею, как тёплая ладонь. Илья прикрыл глаза и закрыл рукой верхнюю часть произведения русского писателя. Он повторял строки, спотыкаясь о слова, словно через пять минут его ждёт строгий учитель по литературе. Но единственный, кому он мог сдаться, – сам себе, в отражении зеркальных поверхностей. Его собственный контроль над собой был не более, чем проявление былого стержня, надлом которого произошёл когда-то там, в забытом и тёмном прошлом.              — Звучит красиво, — резко послышался знакомый голос за спиной.              Илья едва заметно подпрыгнул и распахнул глаза, оборачиваясь. В былом обличии, переминаясь с ноги на ногу, стоял Шейн. Он коротко кивнул, стараясь не показывать своего явного неодобрения к никотиновой палочке, которая прилипла между двух пальцев Розанова.              — Это русский?              Несмотря на сбитый сердечный ритм, явный испуг не был отражён на лице Ильи. Он развернулся обратно, будто ничего не произошло, и быстро кинул в сторону:              — Это больше, чем русский. Это Есенин.              Илья услышал тихие шаги за своей спиной и помотал из стороны в сторону головой, смахивая образ отца.              — Звучит красиво.              Руки Холландера, до этого лежавшие в карманах чёрного худи, дотронулись до спинки стула напротив. Сухой скрип ножек стула прошёлся по кухне, задевая уши Ильи, когда Шейн присел. Он сложил свои руки напротив в замке, укрывая небольшие царапины.              Розанов до этого не решался остановить свой взгляд на Шейне. Он смотрел куда угодно, но не на него. Тёмный силуэт был виден боковым зрением, и как бы Илье не хотелось, он кончиками своих пальцев цеплялся за реальность происходящего. Впервые он решился посмотреть на Шейна после долгой разлуки. Он не хотел, чтобы его взгляд выглядел тоскующим или, наоборот, угрожающим. Он просто хотел, хоть и не понимал этого сам, передать через радужку своих зелёных глаз и лёгкое подёргивание ресниц усталость и сомнения. Он увидел, как Шейн сидит напротив, молчит и смотрит в ответ. И этот взгляд ложился уверенно, будто если бы они были давно забытыми друзьями.              Беглой строкой перед Ильёй предстают слова отца. А если он был прав?              Смахнув мысль, словно надоедливую муху, Илья заговорил.              — Есенин не может звучать иначе. Он вкладывает каждый импульс человеческих чувств в слова.              — Мы изучали его в школе, — буднично подметил Шейн, — но не могу сказать, что английский диалект смог передать то, о чём ты говоришь.              Шейн опустил взгляд на руки, которые немного подрагивали.              — Возможно, я бы хотел изучить его творчество, углубляясь в русскую культуру.              — Я могу провести тебе экскурсию.              — Да, но, — Шейн осёкся, — имеет ли это смысл сейчас?              Илья разглядывал детали во внешности Шейна и старался найти хотя бы одну ошибку. Но утренний свет проливался на лицо Шейна так же естественно, как и в любой другой день на любого другого человека. Стул под ним скрипел так же звонко, как и всегда. Грудная клетка поднималась и опускалась так же размеренно, как и дышал сам Шейн. Всё было тут на ладони – бери и хватай, относи на экспертизу. Но несмотря на близость – Шейн был недосягаем.              — Куда ты так резко всегда пропадаешь? — спросил Илья.              Он не мог выразить свои чувства в полной мере, но, как минимум, мог задать вопрос, который в полной мере отражал бы его беспокойство.              — Никуда.              Шейн пожал плечами и подпёр голову рукой.              — Я всегда тут, просто ты не всегда почему-то меня видишь.              В груди что-то неприятно щёлкнуло. Что значит не видеть человека? Как это может происходить? Илья отложил мысль о том, что Шейн не решает, когда и где ему появится. Он просто принимает те возможности, когда Розанов снова обретает возможность прозреть. Мысль оказалась такой простой, что от неё стало холодно. По рукам прошли мурашки, приподнимая короткие тёмные волоски. Илья выпрямился.              — Что значит всегда?              — То и значит. С того самого момента, когда ты приехал на осмотр дома. Я сначала и сам не понимал, что происходит. Не быть замеченным довольно… унизительно.              За шею Ильи укусило чувство лёгкого стыда. Хоть он и не мог повлиять на способность воспринимать всегда и везде Холландера, всё же укор за это лёг на его плечи. Он отвёл свой потерянный взгляд, вслушиваясь в ровный тембр парня напротив.              — И всё же я смирился с этим. Развлекал себя шоу имени тебя. Потом, по всей видимости, стало совсем скучно, от чего научился каким-то неведомым мне образом передвигать предметы.              — Ага, сигареты.              — И не только. Впрочем, я думал, может, смысл моего нахождения тут – поставить тебя на путь истинный?              — Если ты хотел сыграть в проповедника, у тебя ну очень плохо вышло, — заметил Илья.              Он сделал глоток остывшего кофе. Горечь осела на языке.              — Тем не менее, я смог привлечь твоё внимание.              Розанов удержался от едкого комментария, что единственное внимание, которое смог привлечь Шейн, – внимание Ильи к психдиспансеру. Он боялся, что это снова спугнёт своего домашнего призрака и тот без объявлений снова канет куда-то за пределы досягаемости.              — И мы с тобой смогли заговорить даже.              — Да, если ты имеешь в виду тот разговор, где ты меня просил отправить себя в мир иной, я могу сказать, что твоя способность заводить новые знакомства довольно паршивая.              — Но это то, в чём я вижу необходимость сейчас. Наверное, поэтому ты меня и видишь.              Не всегда. Но Шейн видит Илью всегда.              Замечал ли тот тяжёлый страх, который простынёй ложился на лицо Ильи каждый раз, когда тот оказывался в темноте ночи в кровати? Мог ли сделать едкое замечание тому, как он курит в кровати каждый раз после пробуждения? А какие выводы он делал, когда видел, как Розанов просто сидит на диване и смотрит вдаль без единого признака движения?              Эти вопросы задевали Илью. Оставляли нагим. Надуманная приватность купленного дома слетела, будто занавес. Театр продолжал функционировать, накидывая всё больше драматургии, и Розанов не понимал, какую роль занимает в этой постановке.              — Честно сказать, у меня нет ни единой мысли, почему это происходит. Но на всё воля божья.              — О, так ты у нас верующий? — заметил Холландер.              Будто бы отвечая на вопрос, Илья засунул руку через горло футболки и достал золотой крестик на цепочке. Атрибут покачивался из стороны в сторону, словно в подтверждение, чуть-чуть звеня.              Шейн выглядел как человек и разговаривал как человек. В нём всё было… слишком по-человечески. Дыхание, движение волос, лёгкие синячки под глазами. Илья поймал себя на мысли о том, спит ли Шейн вообще? Насколько это возможно в его состоянии? Розанов свёл брови, чуть нахмурившись, и с силой закусил нижнюю губу. Было в этом что-то от мазохизма. Но он лишь следовал совету своего врача и проверял реальность через детали. Если боль ощущалась так же остро, как и металлический привкус на языке, значит проверка прошла успешно. А так оно и было. Илья облегчённо, почти незаметно выдохнул.              Он опустил свои руки к карману домашних хлопковых штанов и нащупал свой смартфон. Имеет ли он право на то, чтобы не доверять парню напротив? Ссылаясь скорее на недоверие к себе самому, он ловко включил диктофон. Мысль о такого рода проверке пришла не сразу, где-то в середине после череды изученных мыслей, Илья решил, что нужно экспериментировать. Он должен был это делать, если не хотел потерять себя в этом.              — А ты помнишь что-то о своей жизни до… — Розанов пытался подобрать слова, — до всего этого?              — Ты имеешь в виду, помню ли я то, каким был, когда был жив?              Илья кивнул.              — Я не уверен. Это как пытаться вспомнить сон после пробуждения или, может быть, пытаться сказать слово, которое ты забыл, но оно крутится на языке. Воспоминания…они вспышками приходят и тут же уходят, и ничего внятного про себя я не могу сказать. Я знаю, как зовут меня, и это, пожалуй, пока единственное, в чём я полностью уверен.              Плечи Шейна были немного напряжены, а взгляд сузился в тонкую линию. Нахмурившись, он говорил себе под нос.              — Я знаю о тебе немного, — констатировал Розанов.              — Знаешь?              — Да, я пытался пробить тебя перед тем, как ты мне явился.              — И что ты про меня узнал?              В воздухе повисло напряжение. Сбоку немного урчал холодильник, а металлический чайник, остывающий на плите, тихими щелчками ломал паузу. Над столом висели маленькие лампочки, которые были рассеяны больше для декора, нежели для основного освещения. Они немного покачивались под блуждающим сквозняком. Солнце за окном уже уверенно демонстрировало себя, а его лучи летели сквозь открытые рамы окна, разрезая кухню на ровные полосы света. Илья машинально провёл большим пальцем по краю стола, проверяя дерево на гладкость. Стол был прохладным, как и кофе в его керамической белой кружке.              — Ты знаменитая фигура в спортивном обществе. Знакомо?              — Я могу припомнить что-то отдалённо похожее на это.              — Как думаешь, какой спорт?              Шейн сделал небольшое усилие над собой, а затем дотронулся до брови, перебирая короткие тёмные волоски.              — Я не знаю… — промычал Шейн. — Может, хоккей?              — Бинго. Да, ты был игроком в хоккей. И прошу заметить, что весьма-весьма неплохим. Я бы сказал, вторым лучшим хоккеистом.              — А на первом кто?              — Я.              — Ясно, — Шейна почти не задела эта деловитая самоуверенность, но он не подал вида, чтобы нечаянно не захлопнуть открытую шкатулку с тайнами о его прошлом. — То есть мы были что-то вроде коллег?              Илья свёл уголки губ вниз и кивнул головой.              — Да, можно и так сказать. Но пока что я не могу понять, почему ничего о тебе не слышал, потому что играл ты действительно хорошо, и нас, как минимум, должны были сталкивать на арене.              — Это довольно интересно. Правильно ли я понимаю, что мы оба дефектные?              Шейн дёрнул головой и нахмурился. «Дефектные». Слово укололо Илью в сердце, но он предпринял попытку отшутиться.              — Это ты у нас Мистер Сталкер, вот ты и скажи.              Молчание повисло в воздухе. Шейн отвёл глаза, будучи нарочито пристыженным. Илья выплюнул это легко, будто дышал. От того было неприятнее всего. Скорее всего Розанов не мог догадаться, что именно ощущает Шейн, когда теряет связь с ним. Он мог предположить, но не стал, в страхе, что это может напугать его так же сильно, как его тень, которая скребла край кровати ночами, от чего суставы сводило.              Илья нарушил паузу первым.              — Я отойду в уборную, — сказал он. — Чур не подглядывать.              Шейн развёл руки, направляя ладони в сторону Ильи. Лёгкий добрый жест дал полную уверенность в будущей приватности.              Когда ручка двери щёлкнула, Илья молниеносно достал телефон из кармана штанов и остановил запись. Сердце колотилось. Когда он нажмёт на «play», вполне возможно сойдёт с ума. Но это был тот риск, который стоил того, чтобы сделать вдох и нажать.              Большой палец Ильи навис над кнопкой. Его мысли шли ходуном. Он понял, что не был до конца к этому готов. Любой исход пугал. Если на записи будет только его голос, значит, вполне возможно, что происходящее лишь результат наследственных изъянов. Но если на записи мелькнёт голос Шейна, в таком случае, объяснить происходящее будет в разы труднее. И обратиться за помощью будет не к кому.              Он убрал телефон обратно в карман, словно вот-вот обожжётся. Что в его ситуации будет меньшим из зол? Бояться безумия или его подтверждения?              Решено.              Он вновь достал телефон, нажал на «play», прислонил динамик к уху и зажмурился.              Воздух раздавил хруст записанного звука. Шуршание кармана сквозь динамики писком оседали где-то в глубине ушной раковины, а потом прозвучала фраза, будто отсчёт до начала конца света:              «А ты помнишь что-то о своей жизни до… до всего этого?»              Новый вдох застрял в горле, не решаясь проникнуть в лёгкие. Илья с замиранием своего сердца вдавил динамик прямо в ухо, чтобы на заднем плане звуковых помех расслышать ответ Холландера, но вместо этого звенящая тишина ударила по затылку.              «Я знаю о тебе немного».              Его собственный голос прозвучал неестественно, как если бы он зачитывал глупые строчки рекламной компании или наигранную сценку с награждения. Это было слишком глухо и чуждо. Он слышал, как сквозь волны пробиралось собственное дыхание на записи, но дыхание в ответ отсутствовало.              И всё.              Больше ничего. Никакого удивления со стороны, шороха одежды. Илья отнял телефон от уха, будто проверял, не сломался ли этот гаджет. Но экран продолжал отсчитывать секунды записи. Его голос с хрипотцой русского акцента продолжал задавать вопросы, делал паузы и замечания пустоте.              Он слушал, как между его репликами отсутствовал любой намёк на ответ. Паузы, которые в собственной памяти были наполнены взглядом Шейна, движением плеч и едва заметным волнением, здесь оказались провалами. Словно вырезанные куски плёнки.              В груди что-то осело, а тень позади захихикала, глумясь над глупостью своего хозяина.              Тишину раздавило сломленное русское: «нет…»              Илья перемотал запись назад, прослушал заново. Ещё раз. Возникало ощущение, что он упускает очевидное. Розыгрыш, в котором он участвовал, вот-вот должен кульминировать. Но ничего.              Он несколько раз сделал над собой усилие, чтобы обновить запертый воздух в лёгких. Выпуская тревогу в пространство, он дрожащими руками убрал телефон в карман. А затем ручка двери буднично щёлкнула, открывая дверь в неизвестность. Когда Илья вернулся на кухню, Шейн продолжал сидеть за столом. Будто перед уходом он поставил его на паузу, а вернувшись, снова запустил динамичную картинку. Он дышал так же ровно, как это было до этого, но взгляд был направлен сквозь Илью.              — Выглядишь напряжённым, — отметил Шейн, когда Илья садился обратно за стол.              На поверхность лёг прямоугольник смартфона экраном вверх, а глаза Розанова старались избегать чёткого силуэта напротив.              Пухлые губы пронзила острая знакомая боль от зубов. Илья перекатывал на языке привкус крови вперемешку с невысказанными вслух словами. Он терялся в том, что ему предстоит сказать. Два видеоряда шли в ногу друг с другом. Он сидит за столом один? Шейн напротив? Говорит в пустоту? Она отвечает ему?              Нужда в желанном заземлении никогда не была так предельна, как сейчас. Как он может делать упражнения на эпизодическую память, если не уверен в том, что видит перед собой? Следующая попытка убедиться в реальности противоречит предыдущей. А это, в свою очередь, толкает мозги, перемешивает их структуру. Мигренью отдаваясь где-то на подкорке, осознание вышло глухим вздохом.              — Я… — сердце сжалось. — Я записал наш разговор.              Шейн кивнул.              — Я думаю, тебе стоит это услышать.              Ведя диалог сам с собой, Илья не понимал, к какому итогу хочет прийти и чего хочет добиться. Одна из частей его личности, которая отвечала за отстаивание собственных интересов, кричала: «Беги! Беги и не оборачивайся». Но ноги предательски прилипли к паркету, а руки обмякли на поверхности деревянного стола. Спина облокотилась на стул со скрипом. Он продолжил, дрожащим пальцем включая запись.              Розанов следил за эмоциями, которые мелькали на лице напротив. Казалось, что с каждым скрипом динамика веснушки мигали, теряя связь с реальностью. Проекция Холландера поёжилась на стуле, нахмурилась, вздохнула. Глаза расширились после осознания. Его нет на записи.              Илья смотрел на Шейна уже иначе.              — Ты понимаешь, что тебя нет на записи.              Холландер смахнул сомнения, возвращая себе невозмутимое выражение лица.              — Но я здесь.              — И это слабо походит на аргумент.              — Для тебя – возможно, для меня – нет. Это единственное, что я могу тебе предоставить в качестве доказательств.              Холландер будто был оскорблён попыткой Ильи найти толику реального. Словно поиск ответов был подобен кинжалу недоверия прямо в грудную клетку.              Розанов потянулся вперёд без предупреждения и коснулся руки, которая лежала на столе в беспокойном беспорядке. Вместо ожидаемой теплоты кожи, подушечки пальцев коснулись прохлады поверхности стола. Рука прошла насквозь, не встретив сопротивления. Разочарование выразилось на лице обоих, будто каждый из них ждал иного исхода.              — Я придумал тебя сам.              Сказано было вслух. Не Шейну. Не его проекции. Не веснушкам на лице. Не чересчур очеловеченному дыханию. Не блестящим карим глазам. Не тому, как в нервном осознании он теребит свой чёрный рукав.              Самому себе.              — Тогда зачем ты придумал меня таким?              Илья не ответил, оставив вопрос висеть в тишине. И в этот самый момент он остался один теперь взаправду. Игра ушла. Уход не сопровождался особой мистической дымкой. Это было как, если бы он проморгался после попавшей соринки в глаз.              Шейна больше не было рядом.              Вопрос осел в груди и преследовал Илью вплоть до самого вечера, когда он осторожно сопровождал ветер, блуждая по комнатам. Розанов искал ответы на свои вопросы. Но ни плед, ни перьевая лёгкая подушка или прикроватная лампа не могли дать ему то, в чём он нуждался.              Илья долго ворочался на кровати. Рой пчёл скакал из одного воспоминания в другое. Он вспомнил те статьи, которые прочитал, фотографии, которые просмотрел. А позже подошёл к тому, как удобно появился Шейн перед ним после всего этого.              Тишина сочувственно спряталась в каждом уголке дома, оседая. Илья не чувствовал облегчения от своего открытия. Не был рад очередному исчезновению.              Он постарался уснуть, возвращаясь к маме, оставляя место рядом с собой свободным.