Когда ты не был здесь

      В истории человечества хотя бы одна живая душа могла предвидеть своё будущее? Как открытую книгу прочитать, что предопределено судьбой и какие стенания уготованы? Могла ли гора посреди местности, смотря в небо и моля о покое, знать, что в будущем превратится в россыпь камней? Планета Земля переживала множество трансформаций, и ни одна не приходила к одному и тому же исходу. Да, жизнь вновь проходилась мелким пеплом смертей, и да, история никогда не повторяла свой ход. Но когда-то это было предопределено?       Дни, которые проживал Илья в свои двадцать пять лет, были наполнены отчаянием, тревогой и сомнением. Внешне непоколебимый, в нём царило буйство красок. Первый мазок – луч солнца посреди бушующего океана. Мазок второй – рука над поверхностью воды, которая жадно хватается за досточку уничтоженного врагами корабля. Мазок третий – белый флаг, взгромоздившийся прямиком в самые небеса.       На протяжении нескольких недель он старался ни о чём не думать. Не замечать очевидного. Не прислушиваться к собственному голосу. Он сдался, и это было слишком очевидно. Всё больше времени он проводил, смотря вдаль на восходящее и заходящее солнце на берегу озера. Всё реже старался проводить время дома. Илья в один момент отпустил мысли и позволил им плыть по течению. Куда приведёт впредь вода было неважно. Само решение отпустить контроль над ситуацией казалось таким манящим, что он не смог не поддаться этому. Просыпаться в незнакомых квартирах и домах, как часть становления текущей версией себя. Вполне недоброжелательной и нечестивой. Но той версией, которая старается не бояться происходящего. Или той, которая избегает внешнее и внутреннее положение дел. Так или иначе, он пропустил пару сессий с Доктором Вилсон.       Проспал, как он позже объяснил сам себе.              Пошёл на поправку, как прошипел в трубку телефона.              На том конце провода, конечно же, никто не поверил. Но какое теперь было до этого дело, когда текила с каждым шотом ощущалась всё слаще и маняще. А шум громкой музыки вокруг обволакивал и занимал место чего-то когда-то важному.              Третьи сутки подряд Розанов не появлялся дома. Третьи сутки он продолжал изучение губ незнакомцев, сравнивая их между собой по мягкости, упругости и терпкости. Ему нравилось, что каждый на его пути был в восторге от того, как Илья обходителен и обаятелен, когда дело касается манящей близости. И каждый, абсолютно каждый сдавался. Оказаться в постели с первоклассным игроком в хоккей – это не было разве что прописано в Библии. Но нечто божественное всё же присутствовало в этой идее. Словно сошедший со страниц сакральных писаний, Илья двигался по танцполу. А позже, словно охотник, выяснял, чей взгляд смог зацепить своими плавными движениями.              Отдавал ли он себе отчёт о своих действиях? Отдавал. Хотел ли что-то делать с этим? Не хотел. Будет ли он предпринимать попытки выйти из этой затхлой темени? Ни за что.              Здесь было что-то родное и убаюкивающее.              Но сегодня что-то лязгнуло, ударило в голову. Мысль, за которую было не зацепиться. Что-то важное.              Илья вновь не придал этому никакого значения, предпочитая её запить стопкой водки с лимоном. И брусничным соком?              «Извращение», — подумал он.              Но и это пойло прокатилось вниз по горлу, оседая мелкими капельками на потрескавшихся губах.              Спереди что-то послышалось, какой-то шум и паника. Розанов выпил ещё один коктейль. Шум басов перебивал чей-то крик. Но шоты уже подали. Илья улыбнулся официанту, немного поводив ухом в сторону назревавшегося хаоса. Выпил первый. Он оказался кислым, слегка пресноватым. Шот проник в каждый рецептор, заводя мотор. Толпа куда-то шла. Бежала? Вторая стопка оказалось сладковатой, но тем не менее заинтересовала Розанова.              Справа показался тёмный силуэт.              «Шейн?» — подумал Илья, обернувшись.              В груди ухнуло так сильно и так неожиданно, отчего сердце закололо миллионами игл и протиснулось глубже. В душу.              На Розанова шёл крупный мужчина. Головой он почти доставал до потолка, или так казалось на первый взгляд. Точно два метра ростом. Чёрная футболка обтягивала гору мышц, высвобождая наружу массивные мускулистые руки, украшенные веточками вен. Лицо было серьёзное, почти надутое. И от чего-то стало смешно.              Илья невольно хихикнул и, не отводя взгляд, закинул в себя ещё несколько граммов чего-то, что могло пойти в сравнение с бензином. Несмотря на противоречие, это немного отрезвило Розанова. Он недовольно поморщился, осматривая дно рюмки и почти с вызовом поднял свои размытые глаза на бармена. Тот лишь пожал плечами, облокачиваясь на столешницу позади.              В один миг вокруг воцарилась звенящая тишина… Она отдавалась визгом в ушах и неприятным помутнением в глазах. Илью окликнули.              — Мистер Розанов?              Илья лениво повернул голову направо, а затем наклонил её вверх, стараясь удержать в глазах весь контур человека напротив.              Выражение лица было серьёзным. Мелкие морщинки, устланные на коже, обременяли лицо прожитым опытом. Густые брови сводило к переносице, а тонкие губы угрюмо что-то четко отчитывали, но Илья никак не мог разобрать слов из-за устроившегося писка тишины в ушах.       — Простите, но вы должны покинуть помещение, — наконец расслышал он.              Заявление немного покоробило внешне спокойного парня, отчего он мельком успел оглядеть опустевшее помещение. Повсюду танцевали лучики разноцветных прожекторов. Они ласкали одинокие бокалы, затрагивали пустые барные стулья и улетали прочь по бесполезному помещению.              — Почему это? — Илья явно был недоволен.              Розанов немного прищурился и смог различить белую надпись на мощной груди мужчины. «Security».              — Я не должен вам говорить, но, — охранник перешёл на сниженный бас собственного голоса. Лёгкая хрипотца уставшего голоса оставалась, но децибелы доносимой мысли были тише, — мы нашли тело.              При слове «тело», которое выговаривалось точно по слогам и было яснее любого неба летом, в горле невнятно запершило. Илья смог только коротко вдохнуть, снимая с себя дискомфорт в горле, и кивнул.              «Тело?» — думал Илья.              Мысль успела только начать свой виток, и Розанов в ту же секунду ощутил, как она тянет его глубже. На ту глубину, которая откроет дверь в осознание чего-то более неприятного и уничтожающего. Он резко переключился на то, что может осязать в текущую минуту. Ноги тяжёлыми гирями шаркали по полу, доводя до лестницы наверх.              Если дать мысли закончиться, она станет выводом. Вывод – это точка невозврата.              Он ухватился за перила, становясь на ступеньки.              Пока мысль бесформенна, её можно отрицать. Но когда она названа, с ней приходится жить.              Илья вышел наружу, где уже сновала беспокойная толпа пьяной молодёжи. Где-то вдали мимолётно мелькнули карие глаза. Они сверкнули темнотой и скрылись в разноцветной мишуре вокруг. Розанов огляделся, ища свою машину, которая должна была стоять на парковке и дожидаться своего экстремального дебюта, но он никак не мог сфокусировать свой взгляд.              Где-то впереди послышался женский плач, а сбоку кто-то сказал:              — Он точно был там.              Илья шагнул вперед, желая исчезнуть до того момента, когда детали событий станут яснее, чем его способность укрыться от этого.              — Таблетки?              Он сделал ещё несколько шагов вперед.              — Мёртвый.              Мысль догнала его и остановила. Канув в это необычайно быстро, его настигла ностальгическая детская отчаянность. Крупная мужская слеза скатилась по щеке и прозрачным хрусталиком обрушилась на серые спортивные кроссовки.              Алкоголь тяжёлыми промилле отдавался на языке. Теплом в груди и ватой в висках, липкой медлительностью он дошёл до своего автомобиля. Управляться со связкой ключей удавалось не просто, но запутавшись в собственных действиях, он таинственным образом проник в машину, устроившись на заднем сиденье. Мысли тяжелели и начали путаться, словно провода заброшенных электропередач. Машина немного качнулась, и с тихим стоном Розанов откинул голову назад, закрывая глаза.              На отголоске его сознания кто-то листал старую кассету, перематывая плёнку вперед и назад.              — Ты весь в неё.              Голос отца, словно гром майским утром, ударил в правое бедро.              — Никчёмный.              Сиденья впереди оказались в километре от него, а под ним появилась невозмутимая пропасть. Тень обняла.              — Слабый, как мать.              Розанов хотел было выпрямиться, но струна была расстроенной, поэтому он смог лишь упасть на свои колени. Текила немного сглаживала углы его памяти, но не убирала остроту фраз Григория.              — Она не выдержала, так и ты в неё пошёл. Трус.              Интонация застряла где-то в горле, выходя наружу всхлипом. Из того, что витало в воздухе, остался детский испуг. Яркими картинками в голове вспыхивали изображения старенькой, но ухоженной кухни. Разбросанные бутылёчки из-под таблеток. И много слёз.              — Слабый.              Илья зарылся в свои кудри, словно смог укрыть себя от доносящегося рычания. Мысли, как лавина, накрыли и не останавливались в своём падении. В этот миг, когда холод снега проник в уши, он был ограждён от постороннего шума. Илья забыл, сколько ему лет. Двенадцать? Двадцать пять?              Глядя в мутное стекло, он видел, как отец отчеканивал каждую фразу с былым усердием. И снова Григорий был прав. Илья сжал кулаки, он уткнулся в колени, обнял себя и закричал. Но папа проникал сквозь задёрнутые шторы. Заводя нестриженные ногти в кожу ладоней, он старался вынырнуть. Ведь если боль ощущалась ярко, значит, он был жив.              А потом уставшая и замученная часть Розанова услышала, как кто-то бесперебойно стучит в окно его автомобиля.

***

      Впервые за долгое время он ощутил, как знакомый запах ударил в нос. Аромат домашнего кондиционера для белья, который он добавлял всякий раз, когда нехотя запускал стирку. Помаячив пару раз головой из бока в бок, он открыл глаза. Очертания окружающего его мира растекались, но осознание пришло ярко. Ярче, чем солнце, которое умудрённо проникало сквозь незадёрнутые шторы и щекотало нос. Он резко встал, и воспоминания прошедшей ночи отдались болью в голове.              Илья начал прощупывать своё тело. Не то проверяя, существует ли он здесь на самом деле, не то проверяя, одет ли он. Но его тело было обёрнуто в хлопковое одеяло. На бёдрах были боксеры. А остальная одежда отсутствовала. И не то разочарование, не то удивление показалось на горизонте. Несмотря на это, Илья привстал и огляделся ещё раз, закрепляя в голове картинку.              Его спальня была точно такой же, как и во все прошлые разы, когда он покидал её в лёгкой усмешке. Только она казалась разве что пустой и безликой. Он оглядел прикроватный столик, на котором стоял стакан с водой и одна белая таблетка. Переступая через себя, он мигом просунул себе прямо в горло белый шарик и запил его глубокими глотками, которые шумно отражались от окружавших стен.              Выйдя из спальни, Илья думал, что обнаружит кого-то. Но ни знакомого, ни незнакомого силуэта не было ни в одной из комнат. Никаких записок, упоминаний или оставленного номера телефона. Только ломящая тишина и куча вопросов о том, как он добрался до своего дома.              Об этом он думал, пока принимал душ и пока варил себе кофе. В доме не было намёка на присутствие постороннего. За исключением одного пункта: его вчерашняя одежда пахла знакомым ароматом кондиционера и была аккуратно сложена на диване в гостиной. Это могло бы удивить Илью, если бы он ранее не сталкивался с такими…особенностями жизни в этом доме. Но всё же лёгкий укол сомнений ощущался где-то на задворках подсознания.              Когда он сидел на диване, впервые за долгое время, и смотрел на то, как колышется поверхность воды вдали, до него всплесками начали дотягиваться воспоминания о вчерашней ночи. Точнее об ощущениях.              Он вспомнил, что лежал на этом же самом диване, когда кто-то тёмный подошёл спереди и начал его раздевать. С такой лёгкостью, будто Илья не весил под девяносто килограмм. А позже силуэт, держа за туловище, отвёл в спальню. Было что-то запредельно знакомое в этих ощущениях, но в то же время далёкое и неосязаемое.              Розанов едва коснулся своего бока сквозь ткань домашней футболки, будто мог таким действием заставить вспыхнуть новое воспоминание, но ничего более нового-старого в голову не приходило. Всё те же смутные воспоминания, которые рябью отдавались вдали.              Что-то в нём выключилось. Когда он сидел на диване и пил свой остывший кофе, он обратил внимание, что белый кролик неугомонно указывал на циферблат часов. И как бы он не хотел прогнать гостя, он приходил и на следующий день. И позже.              Только через неделю Илья понял, что нельзя отрицать очевидного. Он сходит с ума и этому нет никакого объяснения. И если он всё же уже идёт по этой тропе, то будет признателен пройти этот путь не в одиночестве. Таким образом, когда часы перевалили глубоко за девять вечера, а волки перестали выть на горизонте, он неуверенными шагами прошёл на кухню.       — Выходи.              Все прошедшие недели слились в один долгий вечер. Звон бокалов, фальшивый смех, пятна лиц – все это растворилось в один миг. Илья понял, что алкоголь больше не протянет руку помощи и не уведёт его от этого ужаса. Он просто его выключал на короткое время. Давал паузу. Но пришло время запустить эту драму дальше.              — Хватит, — он повторил свой зов.              Несколько чередующихся друг за другом недель. Недель тотального одиночества и поиска пробуждения. Недель без… без Шейна. Без его силуэта на диване или в уголке глаза. Без раздражающего появления невпопад. Илья пытался убедить себя, что эта вспышка так и оставалась вспышкой. Как будто кто-то щёлкнул кнопкой фотоаппарата, и его растерянность осталась на одном кадре, оставляя его в покое.              Пол был холодным. Илья немного переступил с ноги на ногу.              Короткая мысль о том, что стоило надень носки, мелькнула, но он перебил её.              — Я знаю, что ты тут.              Но ничего не происходило вокруг. Котёл продолжал жужжать в подвале, а за окном выл ветер. Ничего не изменилось. Секундная стрелка отсчитывала новую минуту. Тик-так, тик-так.              — Шейн, выходи.              Осознавая, что тот стоит на одном месте, он качнулся вперёд и по инерции прошёл вглубь к столешнице. Он вскользь усмехнулся тому, как это выглядит со стороны. Стоит ли такой эпизод записать в свой дневник?              Илья сглотнул.              — Ладно, давай честно, всё это выглядит и так странно. Буду признателен, если ты появишься сейчас.              Но ничего.              Сердце в груди стучало ровно. Как-то слишком спокойно ощущалась окружавшая обстановка. Как будто нутро приняло, что паниковать бесполезно.              А затем, чуть погодя, он не заметил, как почти шёпотом добавил:              — Пожалуйста.              Воздух на кухне сдвинулся. Позади послышались еле уловимые шаги. Илья обернулся.              Шейн. Стоял, как живой человек. Дышал. Слегка нервничал и редко держал зрительный контакт. Убегая взглядом, он тихо произнёс:              — Чего ты хочешь?              Илья не почувствовал облегчения. Он ощутил подтверждение. Губа дрогнула, и он позволил себе медленно выдохнуть. Словно оберегал воздух внутри себя все эти недели и только сейчас позволил себе выдохнуть.              — Я хочу поговорить, пожалуйста, не уходи.              — Не прогоняй, — Шейн развёл руки в лёгкой усмешке.              — Не буду.              Шейн стоял поодаль, не рискуя сделать первый шаг. В прошлый раз, когда он позволил себе такую роскошь, его восприняли как иллюзию. Но лежала ли вина на обвинителе, когда тот ходил по краю?              Лезвие ножа скользило по шее, когда оба присели на диван.              — Так что ты хочешь от меня? – наконец произнёс Шейн.              Илья точно знал ответ на этот вопрос, но сначала он решил распробовать его на кончике своего языка.              — Хочу, — его голос невольно надломился, отчего Розанов прочистил горло, — помочь?              Шейн рассмеялся, словно его собеседник нелепо выпалил анекдот про улитку и бар. Но ни шутка, ни каламбур не смогли бы пробудить изнуряющий смех. Тот, что олицетворял больше разбитый стакан, нежели обеденный стол.              — Помочь? — он повторил за Ильёй. — Помочь.              Он немного промычал и кивнул, будто искренность фразы повисла абсурдностью между ними.              — Ты давно в зеркало смотрел? — он сделал паузу. — А может, делал какие-то выводы?              — Что ты имеешь в виду?              Шейн вскинул брови и в немом удивлении приоткрыл рот.              — Помоги сначала себе, потом берись за милосердие. Тебя пьяного привезли тогда домой, а ты даже не был в сознании.              Замечания Холландера были справедливыми, но оттого не казались менее неуместными.              Что мог сделать Илья? Он позволил себе надломиться. Каждый человек переступает через этот порог, когда сердце не выдерживает натиска.              — Ты даже не заметил, как я… — Шейн оступился, смыкая губы. Его торс немного качнулся назад.              — Как ты что?              — Неважно, — он отмахнулся от сказанного. — Важно то, что ты ничего больше не замечаешь вокруг.              — В том числе тебя?              Это заявление повторно улыбнуло Шейна.              — В этом нет твоей заслуги.              — И как это понимать?              — Если вдруг в твоей пропитой голове остались воспоминания нашей предыдущей беседы, то ты можешь припомнить пункт с тем, что я не выбираю, когда появлюсь.              Укор ощущался сильнее, чем хотелось бы.       Сильнее, чем фраза. Не в словах или в том, как их произносил Шейн. Он ощущался в том, как он вёл себя, и том, какую мысль старался донести.              — И как это понимать?              — Как хочешь.              Снова их разговор поставили на паузу. Изучали мельчайшие детали: интонацию, слова, эмоции.              Илья коротко и невесело усмехнулся.              — Я просто, — Шейн продолжил, — избегал тебя.              — Избегал?              — Ну это было не так уж сложно, при условии, что ты почти дома не появляешься.              — Туше.              Снова пауза. Но теперь в ней отсутствовали натужная злость или неравные действия. Молчание было немного шероховатым, словно деревянная доска, которая откололась от таблички «вход запрещён». Тишина проникла и устроилась третьим участником разговора. Она соединила руки незримой нитью и пронесла всё невысказанное через переводчик. Илья не знал, куда деть взгляд: на окно, на диван или на Шейна, который сидел близко и в то же время слишком далеко. За спиной щёлкнули часы, и топнул водопровод. Каждый бытовой звук ощущался вторжением.              — Что за помощь? — наконец нарушил тишину Холландер.              Он достал руки из карманов и начал теребить пальцы один за другим.              — Ты просил помочь тебе уйти.              — Просил.              — Я помогу.              — Как?              — Я не знаю, — Илья, подражая Шейну, начал двигать руками, словно заставляя двигаться застоялую кровь. — Я думал об этом долго, если честно.              — Разве?              — Обойдёмся без язвы, окей? Я прикладываю немало усилий сейчас.              Шейн виновато кивнул, позволяя Розанову продолжить.              — Ты сказал, что не помнишь события «до». Проблемы с памятью — это то, что происходит на данный момент со мной, и я хожу… ходил к специалисту, который порекомендовал для меня некоторого рода упражнения.              — Например?              — Записывать события текущего дня, учить стихотворения. Это в целом всё то, что тренирует память, но не восстанавливает её.              — Но нам нужен иной эффект, — подметил Холландер.              — Верно, но нужно с чего-то начать. Поэтому я подумал о том, что мы можем начать с того, что я тебе расскажу о том, какая была твоя жизнь, если опираться на СМИ.              — Много хорошего писали?              — Не сказать, что много, но…              — Не уж то я был неприятной личностью?              Завидев, как Илья замолчал и посмотрел в сторону.              — Да иди ты! Я должен был быть лапочкой, как минимум. Это то, как я себя ощущаю, это мой…              — Вайб?              — О боже, что это за слово? Откуда ты его достал? Ты не по клубам шастал, а грумил детей?              Илья засмеялся. Искренне и даже громче, чем предполагал.              — Ого, Холландер, ты умеешь шутить?              — Я не шутил…              В течение нескольких дней они действовали осторожно, словно шли по льду, укрывшее озеро, в середине апреля. Каждый из них беспокоился, что своими резкими движениями они смогут не только спутать сами себе карты, но и спугнуть правду, к которой подкрадывались, пусть и незаметно, но по ощущениям достаточно быстро. Между ними негласно возникло несколько традиций, которые каждый из них выполнял без нареканий.              Утром за чашкой кофе Илья открывал свой ноутбук и начинал с самого начала. Статьи о начале карьеры молодого Холландера сверкали статистиками, архивами спортивных порталов и старых интервью. Шейн смотрел всегда молча, вслушиваясь в ровный баритон Розанова. Будто каждый из них принял тот путь, по которому идёт, и желает подготовиться к нему: тренировка дыхания, подходящая обувь, ментальная составляющая.              Фамилия Холландера жила в сети интернета. Словно не сеть его запутывала, а он окружал её своими паучьими лапками. Смотря в экран, Шейн не узнавал себя. Но каждое просмотренное интервью, обратная связь его сокомандников, интонация журналистов отзывались в нём глубоко, создавая почти ощутимую физическую силу воздействия. Он иногда интуитивно качал головой в такт его цифровой версии, моргал, беззвучно повторял слова.              Когда они добрались до финала кубка Стэнли, который переливался празднеством, вспышками камер и золотым свечением трофея над головой, гордость за версию себя легла на плечи и легко похлопала. «Это ведь я, и нет никаких сомнений». Шейн смотрел долго в экран ноутбука, всматриваясь в то, как лицо напротив, смотрящее прямо на него, светилось внутренней уверенностью и неистовой энергией непобедимости. Илья даже поймал себя на мысли, что невольно стал свидетелем чего-то столь интимного, словно подглядывал в дверную щель за тем, как люди проходят первоначальный этап знакомства, прощупывая почву под ногами.              Через пару дней, когда внутренне ощущалась готовность от каждого, они постепенно перешли к более личному. К фотографиям родителей, к благодарностям на награждениях. Подписи везде были такими простыми. Экранный Шейн светился благодарностью, переполняемой гордостью и ощутимой поддержкой, которая сквозь расстояние передавали ему Юна и Дэвид Холландер. Вокруг их имён не было скандалов или громких историй, лишь одна незначительная ссора на льду со Скоттом Хантером. Позже и Скотт, и Шейн выступили с публичными заявлениями о том, что перепалка, вспыхнувшая между ними, носила исключительно профессиональный характер и на текущем этапе они не имеют претензий друг к другу.              А потом всё. Пропасть. Ничего. Будто кто-то старательно подчистил стиральной резинкой все неудобные факты, которые могли когда-то проникнуть в СМИ. Были короткие статьи без подробностей о несчастном случае. И Шейн, и Юна, и Дэвид – вся семья пропала с датчиков съемочных площадок и со строк спортивных порталов. Ни одного развёрнутого интервью и обвинения в сторону кого-либо. Полная приватность окутывала эту историю, что в очередной раз ставила очередную запятую во всей этой истории. Молчание родителей казалось олицетворением щита, пробить который извне так и не смог.              Официальная сухая формулировка: несчастный случай без признаков насильственных действий. Следствие не нашло (а пыталось ли) оснований для возбуждения уголовного дела. Архивные заметки в свою очередь повторяли друг друга: «невосполнимая потеря», «трагедия для всего мира».              Спустя ещё несколько дней они обнаружили то, к чему, кажется, никто не был готов. В одной из аналитических сводок рядом с фамилией Шейна стояла фамилия…Розанова? «Главное противостояние века» — так гласили таблоиды. А затем сравнительная таблица и статистика очных встреч.              Илья не спешил этим делиться с Шейном, стараясь отыскать объяснение прочитанному сперва самому себе.              Он читал статьи одну за другой, некоторые по несколько раз.              Регулярно имя Шейна и его собственное ставили в одну строку. С самого начала их карьер их сталкивали, противопоставляли и выносили, как рекламу на будущие совместные матчи. Комментаторы скандировали: «Это главные соперники», а фанатские трибуны ревели всякий раз, когда его ледовый бой с Холландером был ожесточен обменом колкостями, столкновением у бортов или нарочной подножкой. Илья узнавал себя в своих фирменных движениях и обманных манёврах. Те самые, которые в будущем, спустя года, называли «Приём Розанова» и пытались повторить. Но он не помнил Шейна. Как так могло произойти? Это происходит? Это происходило?              Несмотря на знакомые оскорбления, он не узнавал ни матч, ни себя в целом. Ощущалось, будто он читал и смотрел о каком-то другом профессиональном игроке. Но сознание услужливо молчало и не вставляло своих корректировок. В висках трещала натуга. Травма головы, которую Илья недели подряд старался игнорировать, ровно как и присутствие в его жизни Шейна, отозвалась и рассмеялась. Она перестала быть абстрактной угрозой, коей казалась через дымку алкогольного опьянения и заслонкой лёгких наркотиков.              Ведь он забыл не про встречу, не какой-то эпизод из своей жизни. Он забыл человека, которого ставили вместе с ним в центр хоккея.              Когда Илья ощутил, что теряет контроль над ситуацией, он решил поделиться этой находкой с Шейном. По одному встревоженному взгляду и дрожанию губ Холландер внял этому и сразу понял, что на поверхность было вытащено нечто большее, чем простая ноющая боль. Он молниеносно сократил расстояние между ними, вчитываясь в артефакты их совместного соперничества.              — Мы? — начал Шейн.              Илья почти не дышал, его желваки сводило, а голова отказывалась качнуться вперед в согласии.              — Ты не помнишь?              Удивленный тон Шейна, как хлёсткая пощёчина, взмылась в воздух. Илья резко встал, его руки тряслись, а голос дрожал. Дыхание было обрывистым, а глаза застилала пелена влажной пленки.              — Мне надо… — он почувствовал, как в лёгких отсутствует нужный воздух. — Мне надо выйти.              Он, не взглянув на изумлённое лицо Шейна, вышел из дома прежде, чем слезы горячим градом скатились по щекам. Словно шары для боулинга, они сбивали морщинки, западали в ноздри и смачивали пухлые губы. Сделав пару шагов от дома, он зажал рот двумя руками, не позволяя себе закричать. Всё тело сводило судорогой отчаяния, а губы, зажатые между зубов, кричали от боли. Взгляд старался ухватиться за деревья вокруг, за пролетающих над головой птиц и лёгкое постукивание волн о берег. Но ничто не могло его увести от водоворота, из которого он пытался спастись. Он неумолимо крутился, а перед глазами проносились обрывки фраз. Каждый раз, словно кувалдой, они давали под затылок. Илья чувствовал, что сейчас умрёт. Что сердце разорвётся на части, каждую из которой придётся искать под лупой. Весенняя морось вечера ложилась на кудри, и пара капель скатилась по лбу. Илья качнулся из стороны в сторону.              Это всё казалось невероятно абсурдным. Нереальным. Он почти уверен, что все статьи – сфабрикованы. Каждая фотография с конференций, где он стоит и улыбается своей кривой улыбкой, глядя на Шейна рядом – не что иное, как фотошоп. Он и Холландер на льду – это видеомонтаж. Кто и зачем так жестоко шутит над ним, он не понимал. Он просто хотел исчезнуть. Эти события не умещались в нём. Все эмоции выливались через край. Илья откинул ослабевшие руки и повернулся к дому. В уголке глаз сильно щипало от разъедавшей кожу соли, но он смог ухватиться за образ Шейна вновь. Тот стоял, прислонив руку к окну и смотрел с большой тревогой. Ничего не говорил, а только изучал. Но если Илье непонятно, как это назвать и описать, то как это станет ясно Шейну?              Розанов смог себя пересилить и усмирить зверя внутри лишь спустя полчаса. Он молчаливо прогуливался вокруг дома, пиная камни и расставляя по полочкам узнанное. В памяти вспыхнуло недавнее откровение. На одном из старых интервью Шейн отвечал на вопрос о соперничестве между ним и Ильёй. Он улыбался так упрямо и почти с вызовом. На секунды камера выхватывала Илью в другом кадре – он был напряжён, сжат и выглядел так, будто большая часть доносимых мыслей была ему непонятна. Английский язык был ему подвластен лишь спустя время. Но тогда он был потерян. И это считывалось очень легко.              Перешагнув порог, по ощущениям он перешагнул Бурдж-Халифа. Шейн стоял спереди и выжидал разрешения начать диалог. Они без слов понимали, что впредь друг перед другом обнажены и находятся на равных. За единственным исключением – Илья жив. И за эту роскошь на него взгромождена большая ответственность. Необходимо вынести наружу память двоих пациентов. Сможет ли Доктор Розанов начать это расследование, не заблудившись?              Несмотря на внутренние прошедшие изменения, внешне дом не разрушался и стоял, будто только что всё вокруг не было сбито с ног на голову. Единственное отличие – это воздух. Он стал тяжелее, словно внутри всё ждало грозы, но первый гром так и не прогремел. Холландер разомкнул губы, но не успев ничего сказать, осознал, что сейчас нет таких слов, которые смогли бы в полной мере осилить преграду, которая сочилась через покрасневшие глаза Розанова. Он понял, что само его существование приносит боль. И ранее он не отдавал себе отчета об этом. В каждом его появлении проскальзывал веский эгоизм.              Илья закрыл за собой дверь и прошёл вперед. Внешне успокоившись, его состояние выдавали пальцы, которые мелкой дрожью как будто выстукивали азбукой Морзе сигнал SOS.       — Что ж, — начал Илья, проникая в комнату, которую он всегда игриво называл «расслабительная» из-за имеющегося XBOX и широкоформатного телевизора на стене. — Мы выяснили неприятную правду, и теперь нам придётся с ней свыкнуться.              Он это сказал так, будто равенство в разрушении казалось не более, чем выписанным штрафом за просроченную парковку. Но тем не менее, когда он опустился на кресло, возникло ощущение, будто в коленях внезапно исчезли все кости. Илья игнорировал желание снова выйти наружу и раствориться в мороси. Но он не трус и не слабак. Илья был похож на свою маму. А она всегда боролась с трудностями, а не шла у них на поводу.              — Я думаю, что многолетнее соперничество, о котором мы понятия не имеем, – это не то, с чем так просто свыкнуться.              Шейн сел на диван, но не спешил облокачиваться или позволять себе расслабиться.              — Но нам придётся.              Челюсть немного свело от того, как правда вытесняла злость.              — Я успел прочесть пару статей перед тем, как ты вернулся, — Холландер начал осторожно, опасаясь нового всплеска эмоций. Увидев, что Розанов готов слушать, он продолжил: — Мы не были друзьями.              Илья немного усмехнулся. Ну, конечно, они не были друзьями. Это нитью пролегало не столько через узнанное сегодня, сколько через прожитое тогда. Если бы он и Шейн были закадычными друзьями, тогда почему отсутствовала малейшее напоминание об этом? Совместная фотография? Ужин в кругу друзей? Этого не было. А вывод был.              — Неужели.              — Могли ли мы серьёзно ненавидеть друг друга настолько, чтобы… — Шейн искал слова, отметая каждое, которое оседало в голове. — Я не знаю. Игра на льду – это одно. И хоть я не помню себя тогда, но я знаю себя сейчас. В тех видео нет ненависти. Азарт? Вполне возможно. Но я не думаю, что это всё сильно должно повлиять на наше текущее общение. Если мы оба не помним друг друга, значит, это хорошая возможность познакомиться так, будто ты не пинал меня всякий удобный раз на льду.              Холландер опасливо оседлал попытку пошутить для разряда обстановки, а Розанов немного поддался этому. Дрожь потихоньку покидала пальцы. И спасения извне не требовалось.              — Если честно, когда я был на улице, то подумал, что это больше похоже на наказание.              — За что?              — Вдруг это я виноват в том инциденте и просто трусливо об этом забыл? Я читал об этом. Какое-то время интересовался серийными убийцами.              — Ты серьёзно сейчас пытаешься убедить меня в том, что человек, который не способен ровно сложить футболку и сразу после обеда помыть за собой посуду, способен на убийство?              — Да иди ты, у меня свой порядок, и мне в нём комфортно, Холландер.              — Тебе комфортно, потому что у тебя под боком призрак-дворецкий, который и спать уложит, и подушку взобьёт.              От стен отталкивались колкости и лёгкое подтрунивание друг друга. Как-то на секунду, несмотря на всю эту чушь, стало впервые легко.              — Ага, только спать ты меня не укладывал. Но за подушку спасибо.              От взгляда Розанова утаилась лёгкая досада, которая отразилась на лице его собеседника. Шейн прикусил нижнюю губу, будто мысль, которую он собирался озвучить, не заслуживала быть озвученной. Или же это был риск, на который он не был готов идти.              Может, Холландер убеждал себя слишком яро для полтергейста, а может, где-то там остался тот собранный и учтивый красавчик с иллюстрируемого интервью, потому что он на выдохе произнёс:              — Я должен…              В дверь позвонили.              Динь. Дон.              Резкий трезвон незваного гостя заставил обоих вынырнуть и обратить своё внимание на дверь. Резкий звон прогулялся по дому эхом. За окном уже сгущались сумерки, а вечер успел стянуть берег, оберегая сад влажной синевой. Силуэты извне теряли очертания. Из «расслабительной» не было видно наверняка, кто предстал незваным гостем этого вечера. Слабый фонарь освещал пустой клочок дорожки. Несмотря на это, звонок повторился.              — Ты кого-то ждёшь? — по-глупому спросил Шейн, хотя был твёрдо уверен в отрицательном ответе. Последние недели, дни, часы и минуты они провели вместе. Было бы странно, если бы Розанов пригласил кого-то в гости, не рассказав об этом заранее его… кому?              Илья встал и зашагал к двери, махая ладонью в сторону Шейна. Этот жест означал, что ему, как он и умел, надо спрятаться.              — Это Света, — наконец произнёс Илья, а затем зачем-то добавил, — не высовывайся, она пока не знает о тебе.              Розанов на секунду задержал раскрытую ладонь над ручкой входной двери, не позволяя себе дрогнуть. Третий и решающий звонок отбросил переживания, и Илья, коротко выдохнув, открыл дверь, натужно улыбаясь.              — Света, любовь моя.              — Розанов, мудак ты редкостный.              Бурей она проскользнула внутрь, отстукивая свою ярость каблуками по кварцвинилу.              — Чем заслужил такой визит?              Илья закрыл дверь и последовал за утончённой фигурой своей подруги, быстро метнув взгляд в ту комнату, где всего несколько минут назад чувствовал себя в полной безопасности.              — Ты снова запил?              Она бросила сумку на серый диван в гостиной и сняла свою кожаную куртку, закидывая её куда-то в сторону. Упругие завитки тёмных волос Светланы легко качнулись, когда она обернулась, скрещивая руки на груди.              — И что самое обидное, я узнаю это не от тебя.              На лице Розанова разлилась ленивая улыбка, он легко облокотился о стену, как можно свободнее показывая себя.              — А по-твоему, я должен был разослать приглашения? — он привстал и вытянул перед собой ладони, будто зачитывая что-то с воображаемого листа. — Дорогие друзья, сегодня долгожданное начало запоя. Прошу не опаздывать, дресс-код свободный. Так, что ли?              — Помимо чувства такта растерял и чувство юмора. Я балдею.              — А что за птичка тебе разверещала о чрезвычайной ситуации, отчего ты аж в Канаду прилетела?              — Саша, — она сказала это коротко и без эмоций.              Имя не вызвало никаких чувств. Лишь лёгкое раздражения за то, что тот лезет в те дела, которые его не касаются. Впрочем, как и всегда. Неприятности всегда окутывали его образ. Он был амбассадором длинного носа и больших ушей.              — Саша? — Розанов приподнял бровь. — Он то что забыл в Оттаве.              — Розанов, очнись, слухами полнится земля. Не считай, будто каждый готов ради тебя бросить все дела и прилететь, лишь бы утереть алко-соплю. Он просто переживает.              Лёгкие шаги русского прошлись вдоль гостиной и нашли свой конец на кухне. Илья взял в руки два стакана и наполнил вишнёвым соком. Он отчётливо помнил, что это то, что предпочитала Светлана. Помимо пустой болтовни.              — Саша переживает? — Илья фыркнул. — Последний раз я слышал оба этих слова в одном предложении, когда бар в центре Бостона закрылся на ремонт.              — Не ёрничай, — Светлана приняла из рук стакан с красной жидкостью. Видит бог, что сейчас она была бы не прочь заменить вишню на виноград. Полусухой. — Саша узнал от какого-то там Макса.              — Это что ещё за остолопай?              — Какое это имеет значение? Саша сказал, что они давно знакомы и что этот Макс в курсе всех твоих закидонов. Вы довольно часто пересекаетесь, как оказалось.              — Мир тесен.              — Дело не в тесноте, Розанов, а в том, что я твой друг, но всё же чувствую, что не очень хороший, раз до меня долетает информация через третьи лица.              Розанов опёрся ягодицами на столешницу позади и зажал в руках стакан с соком. Он не собирался его пить, взял в руки для декора.              — Я не устраивал никаких закрытых вечеринок. Просто расслаблялся, как умел.              — И как я должна это понимать?              Прежде чем Розанов решил что-то прокомментировать вслух, он отрепетировал в голове. Насколько странно или натужно встревоженно это будет звучать?              — Просто не лучший период в жизни. Ты же знаешь, как я реагирую на изменения. После аварии не всё так просто, и я учусь с этим справляться.              — Это то, о чём мы с тобой разговаривали в прошлый раз, когда виделись?              Илья кивнул и всё же сделал глоток, смачивая пересохшее горло.              — Головные боли? — взгляд с яростного сменился на былую мягкость. Она последовала примеру Розанова и тоже сделал глоток кислого и сладкого одновременно напитка.              Усмешка из горла вырвалась прежде, чем Илья смог её проконтролировать.              — Если бы всё ограничивалось только ими.              — А что ещё?              Молчание прогулялось от холодильника до гостиной. Света выжидающе глядела на своего друга и дала тому возможность привыкнуть к тому, что иногда можно позволить себе честность в первозданном виде.              — А Саша там как вообще? Всё так же прогуливает деньги отца? Видел, что недавно был в Париже.              Света прищурилась.              — Розанов.              Он тяжело вздохнул.              — Света, честно, не делай из этого драму. Просто временами бывает сложно. Память подводит, иногда путаю вилку с ложкой, лейку душа с телефоном. Ничего критичного.              — Господи, ты как маленький ребёнок. Почему ты не можешь честно рассказать, в чём дело? Я тебя когда в последний раз хоть в чём-то упрекала?              — В прошлую нашу встречу.              — Неважно, ты сам был виноват.              — Света, забей. Я с этим разбираюсь.              — Сам?              — Со специалистом, — он соврал.              Света угукнула и сделала ещё один глоток.              — Этот нейропсихолог хороший? Ты же к нему ходишь?              Илья кивнул.              — К ней, — он поправил подругу. — Да, она хороший специалист.              — Что-то серьёзное?       Илья провёл ладонью по затылку.       — Пока никто не ставит диагнозов заранее. Ранние признаки… нехороших вещей. Но это не значит, что всё обязательно пойдёт по худшему сценарию.       — Григорий? — тихо выдвинула предположение Светлана.       Он замер.       — Мы пока не знаем.              Поодаль от друзей стоял Шейн и молча наблюдал за происходящим. Ему не удалось уловить суть разговора, так как при жизни не успел подойти к изучению русского языка ближе, чем хотелось бы. Русская речь текла для него сплошным полотном. Но по уловимым реакциям тела и интонации он осознал, что разговор неумолимо приобретает серьёзный окрас. Паузы между собеседниками затягивались, а сок, изначально бывший больше разбавлением неловкости между друзьями, стал якорем.              Мимолётно он успел словить взгляд Ильи и едва заметно помахал рукой. Тот нахмурился в вопросительном смущении, но всё же решил проведать обстановку.              — Извини, я отойду в уборную.              Света кивнула, поджав губы в тонкую линию.              Когда Илья очутился в своей спальне, которая была оборудована личным санузлом, он столкнулся с несвязным потоком вопросов. Не успев переключить внутренний переводчик с английского на русский, он едва качнулся, уворачиваясь. Шейн повторил вопросы.              — Что происходит? Зачем она пришла? Она знает?              — Она знает ровно столько, сколько я позволил ей узнать.              Шейн посмотрел из стороны в сторону, словно выбирая что-то из двух зол.              — Она знает английский?              — Холландер, конечно, она знает английский. Чтобы твоя душа была спокойна, я должен вернуться и невзначай попросить её провести весь остаток вечера в ломаном акценте? Лишь для того, чтобы ты мог сталкерить нас?              — Не в этом дело… Я подумал, что может, если я смогу поговорить с ней, то она сможет помочь. Она ведь твой близкий друг, верно? Она по идее должна знать точно больше, чем мы с тобой вместе взятые.              — Это бред, Холландер. Что ты ей скажешь? О, привет, Света, я домашняя галлюцинация Ильи Розанова. Мы были соперниками, но оба ничего не помним, поэтому, пожалуйста, проведи нам экскурсию по нашим последним… скольким годам? Семи? Восьми?              Шейн не подал вида, что пренебрежительность, которая была слышна сквозь слоги, задела его. Первоначальной идеей было добиться от Ильи согласие на проведение эксперимента.              Холландер шагнул ближе, приближаясь к стоящему у комода Илье. Не ожидая действий со стороны Шейна, Илья сделал шаг назад, едва задев бёдрами мебель. Белая ваза, которая стояла на поверхности, немного качнулась и вернулась в своё изначальное положение.              — Пожалуйста, позволь мне хотя бы попытаться. Если она меня увидит, это, как минимум, развеет твои сомнения в моём существовании.              Он сделал упор на последнее слово, ведь обида от домашней галлюцинации засела глубже, чем он думал изначально.              Илья резко помотал головой, повторяя:              — Нет.              — Почему?!              Шейн взмолился, почти переходя на шёпот.              — Потому что это не имеет никакого смысла. Я знаю исход. Она тебя не увидит. Точка. Дело закрыто. Что ты ещё хочешь услышать?!              Будь в этом доме наличие приватности, Илья был уверен, что наверняка позволил бы себе перейти на крик, не беря во внимание никакую учтивость или этичность по отношению к Шейну. Его раздражала сама мысль о том, что Шейн подумал об этой затее. А то, как он усердно пытается уговорить Илью пойти в Ол-Ин, выводило его из себя.              В глазах Холландера вспыхнуло раздражение.              — Ты не хочешь знать правду?!              Илья посмотрел за плечо силуэта напротив, высматривая в коридоре свою подругу. Шейн стоял спиной к дверному проёму и не мог контролировать происходящее.              — Я не хочу. Доволен?              Огонь в глазах Шейна разгорался.              — Ты просто боишься. Ты, блять, реально боишься, что я ненастоящий?              — Заткнись.              — Ты вообще хоть раз позволял себе задуматься о том, каково мне? Ты, блять, думаешь, что это легко? Существовать вот так. Не иметь права даже выйти за двери этого чёртового дома.              Илья мотал головой.              — Замолчи, Холландер. Ты переходишь границу дозволенного.              Голос Шейна дрогнул, он рассмеялся.              — Границу дозволенного?! Я должен просить дозволения? — он переходил на крик. Отчасти специально, отчасти не контролируя себя. — Ты чёртов эгоист.              Белая ваза, которая до этого лёгким покачиванием предостерегала собственный исход, вмиг оказалась впечатана в стену. Керамика белыми осколками разлетелась над кроватью с оглушительным треском.              — Ты что делаешь? — вскрикнул Илья, уже на последнем слоге осознавая, что не смог сдержаться.              На шум прибежала Светлана, в шоке оглядывая спальню. Она остановилась в дверном проёме.              — Какого чёрта ты делаешь? — девушка раскрыла глаза.              Илья и Шейн стояли рядом, но взгляд Светы фокусировался только на одном из них.               — Илья, — медленно произнесла она.              Он сглотнул и, сам не понимая зачем, рискнул:              — Это не я.       — А кто? — голос её стал осторожным.              Розанов осторожно поднял руку и указал на Шейна.              — Он?              Светлана с опаской проследила за рукой и на то, куда она указывала. Она шумно выдохнула, возвращаясь к Илье.              — Илья, там никого нет.              И хоть Шейн почти вплотную подошёл к ней и стоял настолько близко, что почти касался её дыхания, она его не замечала, смотря сквозь. Он смотрел на неё с напряженной надеждой и ждал. Ждал, что она сейчас его непременно заметит. Но осторожность выражений и отсутствия облегчённости с двух сторон подсказывала ему, что он остался тенью.              Девушка медленно подошла к месту происшествия и осторожно начала собирать осколки.              — Ты меня пугаешь, — тихо сказала она, — очень.              Илья стоял, наблюдая, как его подруга рисковала изрезать свои тонкие пальцы и смуглую кожу. Он не понимал, кому сейчас из них троих больнее. Ему, ведь в очередной раз он пошёл на неоправданный риск. Светлане, которая наблюдала за тем, как её друг прокладывает себе путь за отцом. Или Шейну, который стоял ошарашено в стороне и, кажется, начал по-настоящему сомневаться в собственном существовании.