Когда ты не был здесь

      Каждый раз, когда Илья оказывался в этом кожаном кресле, он чувствовал себя в западне. Капкан ситуации жевал не только ногу. Своими железными острыми зубами он проникал внутрь, захватывая всё самое светлое, оставляя на поверхности лишь бледное безразличие. Илья не хотел казаться слабым. Каждый раз, когда доктор Вилсон протягивала гласные и оттачивала согласные, подтверждая каждое своё слово задокументированными данными, он скрывал дрожь, которая билась в его ногах. Землетрясение. Так бы он оценил своё состояние. Находясь в эпицентре событий, всё, что он может делать, – это беспомощно наблюдать за катастрофой.              — Илья, давай сосредоточимся на результатах, — вернула его доктор Вилсон.              Он коротко кивнул, подавая видимость своей включённости. На самом же деле он находился на грани реальности. В моменты полной западни он предпочитал отключаться. Его здесь не существует, и все, что творится вокруг, – это события не его жизни. Это всё не для него. И не о нём.              Но Вилсон говорила достаточно убедительно, чтобы его стена пошла трещинами.               Для наглядности она перевернула бумаги таким образом, чтобы они были читаемы для русского.              — Я понимаю, что для тебя дистанция – это способ избежать неудобств. Но, так или иначе, нам нужно провести этот разговор, — она едва заметно дёрнула бровями. Я постараюсь донести информацию максимально просто и понятно. Но если тебе что-то будет неясно, останавливай меня. Я объясню.              Она дождалась частицы подтверждения со стороны русского. Вилсон обратила внимание на то, как напряглись его руки. И даже сквозь непринуждённый вид проскальзывало то, как сильно Илья сжимал челюсть. Он уставился в одну точку. По ощущениям она была чуть выше линии роста волос женщины. Вполне возможно, что сейчас он не может позволить себе держать прямой зрительный контакт. Но даже такое внимание её устраивало.              Она почти не смотрела на бумаги, заучив уже наизусть все результаты. Для неё важной задачей оставалось то, насколько детально и бесстрашно она сможет донести информацию для своего пациента. Где-то внутри, от пациента к пациенту, она старалась делиться своим бесстрашием. Но в такие моменты, как сейчас, она не могла найти в себе нужные запасы.              Молодой мужчина, которому предстоит пройти длинный путь, должен, по её мнению, прогуливаться по стране, внимая истории архитектуры. Она не должна была видеть его в своем кабинете.              Но, исключив все мнимые закономерности, они сидели друг напротив друга.              — По данным МРТ и нейропсихологического тестирования, — заговорила доктор Вилсон, — я могу сделать предварительный вывод о том, что у вас наблюдаются первоначальные признаки смешанной деменции.              Она углубила взгляд. Илья не дрогнул.       — Это означает, что в мозге происходят два типа изменений. Первый – это нейродегенеративный процесс. Если говорить простым языком, постепенное повреждение и гибель нервных клеток.              Вилсон сделала короткую паузу, оценивая внешний вид Розанова. Тот лишь сделал глубокий вдох без выдоха. Его руки напряглись пуще прежнего. Брови дёрнулись.              — Второй – сосудистый компонент. То есть нарушение кровоснабжения мозга. Скорее всего, это связано с той травмой, которую ты перенёс в ноябре.              Выдох не заставил себя ждать. Тяжёлым углекислым газом он осел где-то позади, давая комнатным растениям на сегодня плодотворную работу на синтез кислорода. Илья открыл рот, прокручивая в своей голове то, что ему сказал врач. Его глаза рухнули на снимки МРТ и не различали букв. Английский, который он изучал с самого детства, вмиг стал сложнее китайского, на который он смотрел иногда с опаской.              На столе были разложены бумаги, которые белым шумом казались в этом безобразии. Он не понимал, с какой стороны ему взглянуть на эти чёрточки и завитушки. А затем с ужасом понял, что смотрит на свой мозг. Тот, что его предал.              Чёрно-белая картинка, как будто каракули младенца, расположились на столе, заявляя о своей привилегии быть увиденными. Зигзаги складывались в сложный, лишённый смысла узор. Он не различал, где на этой бумаге он сам. Где его память. Можно ли увидеть воспоминания? Черты его характера?              Можно ли на этих снимках разглядеть то, как ему сейчас страшно?              Как аккуратно разобранный механизм, его мозг выглядел как чужой. Возможно ли то, что они ошиблись снимками? Очевидно, что нет, ведь его фамилия была в нижнем правом углу.              

Rozanov.

      

      Это не казалось медициной. Это что-то неправильное. Почти вторжение.              — Подождите, — застыл он, — но вы сказали, что это предварительно. Может ли быть такое, что вы ошиблись?              Илья едва заметно улыбнулся, надеясь на успокоение.              Доктор Вилсон скрыла кончики своих пальцев в сложенной замке.              — Ты прав, я сказала это. Но в медицине точный диагноз смешанной деменции ставится только в едином случае, — женщина старалась держать тональность своего голоса ровным, чтобы не спугнуть. — При вскрытии. К счастью, не в твоём случае. Ошибки нельзя исключать. Но в твоём… извините. В вашем случае сейчас речь идёт о раннем начале. Это довольно редко на практике, но возможно после черепно-мозговых травм того характера, которого ты получил.              Ладони коснулись очков, которые до этого лежали на длинных блондинистых и гладких волосах. Оправа небрежно придерживала длинную чёлку от попадания в глаза. Доктор Вилсон надела очки, закрепляя их на переносице.              Указательным пальцем она коснулась одного из листков, где было неразборчивое месиво букв.              — Смотрите, в тестах на кратковременную память у вас наблюдались выраженные провалы. Мы с вами это заметили на наших встречах, а также вы замечали это в повседневной жизни.              — Вы имеете в виду пачки сигарет, которые я терял?              — Да, но не только это.              Казалось, что Илья хотел ей возразить. Ведь объяснение есть. Оно буквально было подтверждено его глазами. Это был Шейн. Шейн Холландер. Это он в своей обсессии всё вокруг контролировать перекладывал с места на место его вещи. Это не была проблема Ильи.              Он может доказать.              Он… может?              Мысленно он окунулся в тот самый вечер, который стал точкой контроля их состояния.              — Шейн Холландер.              Светлана наверняка сказала это без задней мысли. Она не хотела причинить боль или разрушить то, что так старательно Илья оберегал. Она не несла злого умысла, а лишь сама хотела разобраться, что вокруг творится.              Но, тем не менее, она это сделала, она разрушила.              Илья взглянул на Шейна, тот казался… Какое слово могло описать состояние полной перезагрузки? Случилось то, что случилось. Шейн отключился.              Наспех свернув диалог к невозможному на продолжение, Илья выпроводил Светлану. Но сделал это мягко, дружелюбно, удобно воспользовавшись внезапно возникшей головной болью. Конечно, ей было не обязательно знать то, что эту боль она принесла с собой за пазухой.              Он вернулся к Шейну, а тот стоял и продолжал вникать. Его силуэт моргал, что вызвало в Илье буйство эмоций. Невозможность помочь дорогому… человеку? Дорогому призраку? Кем ему приходился Шейн?              Илья и раньше задавал мимоходом себе этот вопрос, но никогда не находил ответа на него. Отмахиваясь, словно от назойливой мухи, он старался наслаждаться тем выделенным временем, которое уготовила ему судьба. И он не мог с точностью определить, что чувствует Шейн. Но раньше его это не так сильно тревожило, как в момент полной беспомощности.              Он хотел к нему подойти, но не нашёл в себе сил. Илья наблюдал, как силуэт мигает, пропуская через себя свет настольной лампы. Сквозь Шейна пролетала пыль, не оседая на нём. А глаза только спустя минуту начали моргать.              — Я вспомнил, — прошептал себе под нос мигающий силуэт.              Доктор Вилсон прочистила горло.              — Илья? Вы со мной?              Розанов качнул головой и вернулся в холодный и тоскливый кабинет. Свечение тёплой лампы гостиной его дома угасло в глазах, возвращая блеск больничного торшера.              — Есть еще дефицит исполнительных функций.              Ожидая вопроса, женщина продолжила, заранее отвечая.              — Это способность планировать, принимать решения, удерживать внимание на задаче. Например, когда ты начинаешь готовить себе чай, оставляешь чайник на плите и уходишь в магазин.              Воспоминание вспыхнуло.              Шейн. Шейн переставил чайник.              Угасло.              Илья отвёл взгляд в сторону, скрывая то, как мимо него проносятся очертания эмоций.              — Есть ещё диссоциация восприятия, — продолжила она мягче. — Это когда мозг, скажем так, ну, не совсем корректно обрабатывает реальность.              Он сразу понял, к чему она клонит. Доктор Вилсон – высококвалифицированный специалист, и её не запутать длинными речами и ложью. Она читает сквозь. Между. Это то, что не унять. И первоначально это стало тем, из-за чего Илья и выбрал её тогда, ещё в самом начале. А сейчас, сидя напротив, её глаза старались проявить сострадание, указать правильный путь. Но это всё было ясно. Но непроходимо.              — Галлюцинации?              Если она хочет сказать, что он галлюцинирует постоянно, днями и ночами, то она не права. Из того, что не видят остальные, он может перечислить лишь один пункт, и тот имеет подтверждение. Единственное, что Илья не может найти это внутри себя. Ведь была же причина в том, что он забыл восемь лет соперничества со своим коллегой по льду? И, насколько же выборочно его память сработала, насколько чётко, что выскребла лишь его одного.              Илья ранее думал о том, чтобы рассказать Доктору Вилсон о том, что нашёл это в себе. Но он уже устал давать себе бумажные надежды. Это бы не принесло никакого результата.              — Я бы назвала это перцептивным искажением, — осторожно уточнила женщина.              Илья скривил губы. Непонятный английский язык предстал перед ним в новом облачении. Доктор Вилсон заметила это смятение и продолжила.              — Понимаете, галлюцинации – это более жёсткий термин. Но в эту категорию это может входить.              Тишина зашла в кабинет без стука и села сбоку. Пространство теряло прежние черты, обретая былую настороженность.              — Ты был рядом, — сказал неуверенно Шейн.              — Когда? — непонимающе отозвался Илья, не рискуя подойти ближе.              Холландер перевёл свой взгляд, а в глазах загорелся блеск влаги. Небольшими горошинами они одна за другой упали с ресниц и уткнулись в щёку, оставляя блестящую дорожку.              Внутри Илья завыл. Чёртовы законы физики. Он не может прикоснуться, утешить. Да что он, чёрт возьми, вообще может сделать?              — В тот самый день. Ты был рядом, когда это случилось.              Ноги окаменели. Они приклеились к полу, отчего Илья приложил сверхчеловеческое усилие, чтобы сделать шаг, а затем второй. Он не заметил, как оказался перед Шейном и чуть согнул ноги в коленях, чтобы заглянуть в глубину глаз, которые сейчас были наполнены отчаянием. Он расположил руки по бокам рук Шейна, но не коснулся их, боясь разочароваться. Боясь разорвать эту невидимую связующую их нить.              — Когда, что случилось, Шейн?              Брови изогнулись дугой, а из горла парня вырвался больной голос.              — Я не могу вспомнить, что именно, но я помню ощущения, — Шейн задрожал, замигал. — Я помню, что было очень больно. И перед глазами всё чёрное.              — Ты… — Илья молился, чтобы это не оказалось то, во что сложилось его предположение.              Розанов никогда не верил в бога. Если бог допустил то, что произошло с его мамой, значит, это начисто перечёркивает любое существование божественного. После смерти Ирины, по иронии судьбы, осталось лишь единственное напоминание помимо того, что было в его голове. Он оберегал это, как крошечную и уязвимую частицу его мамы, которая всё ещё существовала рядом с ним.              Золотой крестик.              В моменты страха Илья сжимал его между большим и указательным пальцами и мысленно обращался к маме. Он верил, что она слышит.              И сейчас, вполне возможно, что он может дать клятву, которая будет подписана самим Господь Богом, даже если тот не существует.              Если Шейн…              Чёрт.              Если Шейн это скажет, в Илье не останется ничего человеческого. Свирепая ярость.              — Ты помнишь момент перед тем, как ты?..              — Умер? — Шейн невесело усмехнулся, поднимая взгляд к потолку. — Похоже, что да.              Вот он – момент, когда все знакомое обретает черты безумия. Илье захотелось переубедить Шейна, сказать, что тот наверняка ошибся и что это не имеет никакого адекватного доказательства. Но голос предательски ослаб, а губы не сгибались. Все, что он мог сказать – фраза, которая станет его погибелью.              — Что именно ты помнишь?              Блеск слёзных дорожек поблек перед глазами, возвращая Илью в кабинет.              — Я понимаю, что сейчас ты чувствуешь сопротивление, — спокойно сказала Вилсон. — Это нормально.              Сопротивление? Нет.              Илья не чувствовал сопротивления. Всё, что он чувствовал – это неспособность донести свою мысль врачу. Он не сумасшедший. Он не страдает, как она сказала? Смешанной деменцией? Да, её нет. Врач наверняка оскорбился бы, если бы Илья напрямую указал ей на то, что она абсолютно непрофессиональна в своих выводах.              Илья это может сделать по щелчку пальцев.              Все события, которые протекают с ноября, взаимосвязаны. Они не могут быть просто так надуманы деменцией. Это просто наследство от отца. Но Илья не ходил в нотариус, ничего не подписывал, поэтому он рискует получить свою награду дай бог в старости. Деменция для стариков, но не для него.              Так или иначе, это абсурд.              Чушь.              Шейн существует. Потому что Макс же говорил, что он был парнем Шейна. А это есть на фотографиях. Не отношения, но частые совместные выходы. А игры? Игры тоже Илья себе нагаллюционировал? Если это всё выдумка, то почему она чёткая, как линза на солнце? Почему невозможно доказать обратное?              Шейн Холландер – лучший хоккеист? Есть.              Илья Розанов – лучший хоккеист и его соперник? Есть.              Макс Грейвс – бывший (нынешний?) парень Шейна? Доподлинно не подтверждено, но есть основания полагать.              Шейн говорил об Илье при жизни? До ноября? Есть.              Им просто нужно дать чуть больше времени, чтобы разобраться, и тогда всё станет чётко. Все станет понятно. Все линия сойдутся в единую, которая будет указывать на причину и следствие.              И пока не доказано обратное, Илья будет уверен в том, что всё, на что ему указывает Доктор Вилсон – полнейшая чушь, которую он даже не станет слушать.              Но почему ему всё ещё страшно? Почему дрожь не унимается?              Доктор Вилсон наклонилась чуть ближе, и мягкие локоны волосы прядками упали на стол.              — Но послушай, есть еще один важный момент.              Она сделала паузу, давая время на осознание.              — У тебя наблюдается конфабуляция.              — Господи, блять.              — Мне это расценивать, как «что это такое?» — сказала она с небольшой улыбкой.              — Вполне.              — Это когда мозг заполняет пробелы в памяти, — она начала подбирать слова, — вымышленной информацией. Неосознанно. Для тебя это выглядит как реальные воспоминания, как пережитый опыт.              Воздух застрял на выдохе. Легкие загорели.              — Вы имеете в виду до аварии или после? — сделал он осторожное уточнение?              — Всецело.              — То есть, если я что-то вижу, слышу и чувствую, то…              — Да, это может быть сконструировано мозгом, — мягко закончила женщина. — Хорошая новость в том, что мы можем замедлить этот процесс. С помощью терапии и медикаментов.              Будь Илье двадцать, он бы обрадовался внезапно возникшим колёсам. Но сейчас о радости речи не шло. Его тело натянулось как струна.              — Я назначу тебе ингибиторы ацетилхолинэстеразы.              — Пиздец.              — Письдес? — вторила доктор Вилсон, не понимая изначального значения слова. Она опробовала его вслух, стараясь вспомнить, знает ли что оно значит. — Извините, Илья, не могли бы вы повторить на английском?              — Неважно, я просто слегка удивлён.              — Назначению препаратов?              — Скорее их названию.              — Я постараюсь объяснить понятно. Эти препараты помогают увеличить уровень ацетилхолина. Это нейромедиатор, который участвует в памяти и обучении.              — Ближе к сути, — нетерпеливо отозвался Розанов.              — Препараты помогают мозгу лучше передавать сигналы между клетками.              — И?..              — Это нам даст стабилизацию. Вполне возможно, что будет улучшение некоторых функций. И, что важно, — Доктор Вилсон намеренно замедлилась, делая свой английский более простым в понимании, — снижение интенсивности тех самых искажений восприятия.              Парень напротив дрожал посреди гостиной, словно его окатили холодной водой и выставили на улицу. Различием было только то, что в доме по термометру было плюс двадцать пять, а тихий электронный камин едва потрескивал на фоне. Шейн стоял, рискуя в любую секунду упасть, и Илья даже не знал, сможет ли его словить.              С горечью Розанов осознал, что в школьную программу по ОБЖ не входят уроки по первой медицинской помощи призракам.              — Шейн, прошу тебя, милый, постарайся не сильно себя напрягать.              Эгоистичное стремление избежать правды вышло наружу заботливым голосом. Илья мысленно придумывал оправдания и хотел было отмотать время назад, чтобы приход Светланы не спровоцировал внезапное горестное воспоминание. Но фантастика осталась в книгах, поэтому парень просто стоял, слыша, как дрожит голос Шейна.              — Но это важно, — надлом в голове всё ещё был слышен.              — Важно, но ты важнее воспоминаний.              Шейн взглянул на Илью так, словно хотел что-то сказать. Его брови едва изогнулись, а пухлые губы приоткрылись в попытке. Но звук не вышел.              — Не нужно, не делай этого, — повторил Илья.              — Я должен.              — Кому? — усмехнулся Илья. — Я тебе не занимал.              Шуткой он пытался приукрасить их состояние. Вышло гадко.              — Илья, если я не скажу сейчас, это может забыться навсегда.              Сердце кольнуло от этого удара. Холландер был справедлив в своих выводах. Но еле оценивал то, как выглядел со стороны.              — Хорошо, давай сядем, и ты мне всё расскажешь, — наконец сжалился Илья.              Илья сморгнул, на глазах неожиданно возникли слёзы, как яркое напоминание о том, что он не машина и всё ещё способен на чувства. Слова врача, как из боксёрской груши, выбивали из Ильи эти слёзы. Было тяжело.              — Снижение интенсивности восприятия? — вторил он словам женщины, словно отыскивая в своём встроенном словаре определение каждому из слов.              Вилсон кивнула.              — То есть, если… — он запнулся, но не подавая вида, попытался договорить, — если, в теории, я наблюдаю что-то не совсем реальное, то…              Врач перебил Илью.              — Да, это может исчезнуть.              Неугомонная тяга к успокаивающему никотину вдруг вспыхнула словно спичка. С сожалением Илья отметил, что такие кабинеты не предусмотрены для курения. Или на крайний случай не оборудованы специальными комнатами, что весьма непредусмотрительно со стороны клиники. Розанов сомневался, что он единственный, кого тянет покурить три сигареты подряд, переваривая слова врача.              Закончив приём, Илья вылетел пулей из кабинета, почти забыв захватить с собой рецепты на препараты, которые ему назначили. Он даже еле вспомнил, что нужно оплатить приём, что, вообще-то, не было бы большой проблемой. Он уже проворачивал это, с досадой и стыдом, вспоминая на половине пути домой. Как факт, ему позже присылали счёт на почту, отметив, что клиника понимает и принимает такие правила игры, но тем не менее надеется, что такое не повторится вновь и очередной счёт будет оплачен.              Но Илью не стоило в этом винить. Нагрузка на него осуществлялась колоссальная. Как бы сказали всеведущие тарологи и экстрасенсы, это место пропитано тёмной энергией, которая отталкивала всякого, кто перешагнет порог клиники. На самом деле Розанов вообще часто ловил себя на том, что удивлялся, что это место пользуется бешеной популярностью, ведь кроме горя оно ничего не приносит.              Как и сейчас.              По дороге домой он выкурил по меньшей мере семь сигарет. Лёгкие ныли от переизбытка, но голова твердила, что это на счастье. В нумерологии семь – счастливое число. Возможно, если он встанет на этот преступный путь против себя, то принт зебры сменится на белоснежное полотно, где нет места неудачам.              Илья с трудом понимал, что страшнее всего в этой ситуации: потерять Шейна или потерять себя. Но стоило ли ему идти на этот риск, если они впервые за долгое время подошли вплотную к кульминации их расследования? А что, если он начнёт принимать препараты и Шейн никуда не исчезнет? Станет ли это очередной игрой его подсознания или лишь очередным подтверждением тому, что с его головой всё хорошо?              Страх сковал его. Стоя на перепутье, он терялся.              Голос Шейна был подобен небесной арфе. Мягкий, мелодичный и слегка хриплый. Звонкий в моменты заливистого смеха. Тихий в короткие мгновения откровений. Его привычка контролировать обстоятельства не раздражала. Возможно, по началу, но Илья быстро осознал, что это способ Холландера влиять на окружающий мир без физического вмешательства.              «Макароны следует класть в воду, когда та закипит», «Нет, Илья, белая рубашка и красная футболка – плохая идея для постирочного дня», «Чипсы – это не завтрак». Почти очевидные вещи, но сколько в них было заботы не столько к дому, сколько к самому Розанову. А чего только стоят их разговоры? Илья считал Шейна наискучнейшим человеком на Земле. Канадец, который на экране, лежа на кровати, тихо хихикал в моменты перепалок. И, как ни странно, в этой бесконечной скуке было успокоение и влечение. Илья хотел этой скучной жизни.              Присутствие Шейна в жизни Ильи наполняло её смыслом. Наделяло яркими качествами и редкими радостями.              Лишиться всего этого? Ради чего?              Ответа не пришлось долго ждать.              Конечно, ради здоровья. Ради того, чтобы наконец определиться с рамками своих возможностей. Но он не мог. Просто не мог это променять на то, чтобы больше никогда не слышать и не видеть этого скучного канадца.              Илья был эгоистом по жизни. После смерти матери он не мог зациклить внимание ни на ком. И дело было даже не в том, что Илья был не способен на любовь и не достоин того, чтобы любили его. Просто не было внутренней искры. Спичка не чиркнула. Огонь не загорелся. Ни в двадцать, и ни в двадцать пять.              Были мимолётные встречи с девушками, с парнями. С кем-то Розанов действительно старался выдернуть подобие отношений, выскребывая в себе привязанность. Но ошибочно воспринятое влечение за глубокую симпатию оборачивалось разочарованием. Единственная связь, которая не принесла его, была связь со Светланой.              Они пытались выстроить вокруг себя рамки любви. Но правда была в том, что истинная любовь не ждёт вымученного строительства. Она просто появляется среди чистого поля, готовая к заселению. И ты сразу это понимаешь.              И впервые в жизни Илья начал понимать это.              С Шейном.              Он не мог назвать это любовью, но с ужасом осознал, что та привязанность, которую он ощущал на физическом уровне, отдавалась болью. Ему было больно.              Принимать решения, которые могут сломать его. А они, наверняка, обладают такой мощью.              Илья не хотел, чтобы Шейн исчезал. И вместе с этим он начал осознанно сомневаться в том, что это всё правда.              С ужасом он отметил, что если не сейчас, то никогда. Эту связь нужно было прекратить, обрубить на корню. Всю жизнь он непоколебимо встречался с трудностями. И, скорее всего, это очередная неприятность, справиться с которой ему хватит внутреннего стержня. Или хотя бы его остатков.              Выкуривая восьмую сигарету, Илья понял, что сидит в машине неподвижно уже тридцать минут. Возможно даже сорок или все пятьдесят. Его так сильно затянуло в эту воронку, что он не мог шевелиться, лишь еле-еле втягивая в себя очередную порцию ядовитого дыма.              Для него стало неважно: умереть от рака лёгких или от прогрессирующего Альцгеймера? Какой в этом смысл, если при любом исходе придется кому-то копать добрых два метра земли и укладывать тело Ильи в деревянный ящик.              Но смысл был. Илья, правда, как будто не сразу это понял. Смысл был прежде всего в выборе. Его поступки дают развилку, не затрагивают конец. На одном пути может быть тупик, а на другом – длинный, хоть и тернистый, путь. Начать лечение – это тупик? Был ли Илья трусом, если не захотел принимать судьбу отца? Делает ли его слабым то, что он сбегает от того, чего не может объяснить?              Вывод висел в воздухе.              Он сделал выбор в пользу себя. Здорового себя.              С каждым шагом путь до дома увеличивался. Он шёл к нему, но шаги были настолько мелки, что едва ли отличали Илью от статуи. Раскрыв дверь, Илья отметил, что дом встретил его привычным теплом и запахом утреннего кофе. Отвыкнуть от этого будет непросто, но он справится с этим.              Он прошёл вглубь дома, случайно задевая взглядом то, как Шейн сгорбился над ноутбуком и читал какую-то нелепую статью. Он проморгался, прогоняя перед собой этот образ и прошёл в спальню.              — О, Илья, ты уже пришел? — излишне ободряюще отозвался Шейн эхом. — Я как раз поставил кофе, знал, что тебе понадобится доза кофеина.              Ответа не последовало, ведь Розанов натянул на себя трусливую маску безразличия.              Холландер зашёл в комнату, отметив:              — Да, я знаю, что ты взял некоторую аскезу от кофеина, но ты спал слишком беспокойно, поэтому я подумал, что стоит один раз нарушить обещание. Один раз, как говорится, не…              Илья развернул дорожную сумку, укладывая её на кровати.              — Илья? — Шейн вновь попробовал произнести вслух имя, словно от этого что-то бы да изменилось, но Илья открыл шкаф. — Илья, что происходит? Что сказал врач?              Врач сказал, что ты, Шейн, побочный эффект смешанной деменции.              Розанов наспех начал запихивать одежду в сумку, не отдавая себе отчёт о том, что именно сейчас делает. Он игнорировал не столько своего домового, сколько склизкое и неприятное ощущение на языке. Подсознательно он твердил себе, что это неправильно, но рука вновь и вновь тянулась за новым предметом одежды, комкая всё в сумку.              — Что сказал врач?              Хоть Шейн и повторил свой вопрос, очевидно ответ не был получен.              В сумку полетели серые домашние штаны, которые наверняка Илье не понадобятся, так как были порваны и их следовало выкинуть, но всё равно руки нужно было занять чем-то, пока они не допустили ошибку.              — Илья, я не понимаю, почему ты молчишь.              Шейн почти подбежал к Илье, наспех сокращая расстояние.              — Ты меня намеренно игнорируешь? — взмолился он. — Или ты действительно меня не видишь?              Ответа нет.              Илья ушёл в ванную, оставляя ошарашенного и ничего не понимающего Шейна в одиночестве. Парень оглядел комнату. Завидев разбросанные повсюду элементы одежды, у него сбилось дыхание. Непонимание вонзилось кинжалом. Он хотел рассказать Илье детали статьи, он хотел услышать, как прошёл приём у врача. Всё, чего он желал – услышать голос Розанова. Углубиться в этот тембр, который обнимает уши и протекает внутрь. Но стена негодования и пустота игнорирования обрубили все планы на корню, заставляя испытывать сейчас единый комок эмоций.              По горлу вниз прошёл комок. Шейн сел на кровать, а из ванной вышел опущенный Илья. Его походка была дёрганная, уголки губ неизбежно направлялись вниз. Глаза, наполненные затяжной усталостью, изредка моргали, наблюдая за тем, как щётка и зубная паста падали в сумку.              — Илья, прошу тебя, ответь мне, — Шейн всхлипнул, — умоляю, не поступай так со мной.              Сердце сжалось.              — Ты единственное, что у меня есть, — добавил он шепотом.              Дыхание Ильи участилось, он сжал челюсть. Зубы неприятно заныли от степени напряжения. Ребра дергались от неприятных попыток сделать вдох-выдох, но на него обрушивалось осознание происходящего. Разрушение было неизбежно. С каждым словом Шейн забивал гвоздь в крышку их общего гроба       Он не понимал, почему Шейн так сильно нуждается в нём? Разве Илья этого заслуживает? Илья намерен поступить гадко. Хуже, чем делал это тогда, когда реальное воплощение Шейна было рядом. Хуже, чем любой, кто сидит за решёткой.       Илья планировал вырвать надежду из сердца Шейна и растоптать её, ведь он покинет этот чёртов дом и оставит Шейна. Он правда это сделает. И что будет дальше?              Илья срочно отошел к комоду, опёршись на него своими руками. Ужас отсутствия ощущения опоры отдался глухим ударом в голове. Под натиском она рухнула вперед, а глаза закрылись в немоге. Он старался выровнять дыхание, но это получалось с трудом. Слишком много всего, он не успевает ничего проанализировать и понять. Он слишком импульсивен. Все, что заслуживает внимания в данную секунду – это сердце, которое было готово прорваться наружу и остановиться навсегда.              Воздух был настолько плотным, что он с трудом проходил в лёгкие. Илья с шумом сделал усилие над тем, чтобы протолкнуть его внутрь. Ни первый вдох, ни второй, ни третий не спасал. Его грудную клетку стянуло, будто ребра ломались от мимолётного раскрытия лёгких.              Паника пришла как волна. Заявляя о себе, она принялась уничтожать. Илья поднял голову, сделал шаг назад и огляделся. Размытые контуры не приносили ясности. Комната вокруг отъехала от него, ускоряя темп отдаления.              Илья открыл рот, будто старался захватить ещё больше воздуха, но стало хуже. Руки начали дрожать, а ноги подкашиваться. Со стороны глухо, будто сквозь воду, послышался родной голос. Слова быстрым напряжением долетали неосязаемо. В этом вихре они все никак не могли сложиться в единый смысл, доходя обрывками звуков.              Он едва мотнул головой, возвращая себе контроль над телом. Но оно отказывалось подчиняться. Оставшись в этой пустоте, его встретил страх. Откинувшись назад, он приземлился на мягкую кровать. Мягкость редкими кадрами возвращала его обратно, но волна затягивала на глубину.              Илья резко согнулся, упираясь руками в колени, но это не помогло. Не вернуло способность дышать, не фокусировало взгляд. В груди возник огонь, который мерзким жжением разгонялся по венам.              — Илья, дыши, — голос стал ближе.              И он правда пытался ему подчиниться, но это было чертовски сложно сделать.              Рефлекторно холодные и синие пальцы Розанова впились в ткань футболки, словно можно было физически разжать это давление и открыть доступ к кислороду. Но помощь не пришла. Она была далеко.              Животный и оглушающий страх того, что он рискует сейчас отключиться, сцепил его. Колючая проволока обвила его голову, сильнее сцепляя ощущение безнадежности.              — Прошу, — взмолился Шейн где-то спереди, — посмотри на меня.              Но Илья не мог. Физически голова не подчинялась его приказам, а внутреннее ощущение провала заостряло на этом внимание. Илья боялся, что если он сейчас поднимет свои глаза и никого не окажется рядом, он пропадет навсегда. Не выдержит его сердце этого удара.              Шейн повторил жестче.              — Илья! Посмотри на меня!              И в момент, когда Илья почти потерял надежду, он всё-таки поднял свой изнуренный взгляд. И Шейн… он был рядом? Почему он всё ещё это делает? Почему не исчезает?       Холландер, согнувшись в коленях, сидел перед ним. Его губы двигались, но звука не было. Илья ощущал то, как расстояние между ними медленно сокращается, предвещая катастрофу.              — Дыши со мной.              Шейн медленно втянул воздух, показывая на себе легкость принятия.              Но, черт побери, нет, это было не так просто. Неужели он не мог этого понять? Илья пытался внимать этому уроку настолько тщательно, будто от этого зависело что-то большее, чем кислород в нём.              Он попытался повторить.              Один вдох, который сорвался на середине. Илья резко выдохнул, почти задыхаясь.              — Ещё раз.              Голос прозвучал ещё ближе. Как будто в голове. Изо всех сил Илья зажмурился и стиснул зубы.              Медленный вдох проник вглубь.              — Вот так, — ободряюще произнес Шейн шепотом.              Дрожь выдоха щекотала губы.              Его сердце внутри колотилось с ошеломляющей скоростью, однако этот бешеный ритм начал постепенно выравниваться. Почти незаметно, но ощутимо. Голова начала проясняться, а контуры обретать четкость.              К Илье возвращалась ясность. Что это было? Паническая атака?              И вдруг удар. Ладони на его руках. Теплые, осязаемые. Чуть шероховатые, но вместе с этим реальные.                     Давление чужих пальцев, обхватывающих его так, будто в этом был весь смысл, ощущалось как махровый плед. Илья замер, а вместе с ним и сердце. Внутри что-то резко оборвалось. Он споткнулся об весь этот внутренний шум и захлёбывающийся поток паники. Медленно глаза скользили по очертаниям лица Шейна напротив, который дышал резко и испуганно. Глаза упали на их сцепленные ладони. Это было слишком явно и вместе с этим слишком невозможно.              Снова игры разума?              Но тепло не исчезало. Мягкость была не иллюзией. Она не распадалась, если Илья сосредотачивался. Жар ладоней живым сигналом проникал под кожу, оставляя о себе напоминание. И Илья чувствовал каждую деталь: как Шейн большим пальцем едва двигал, разглаживая морщинки; как пальцы парня сжимались сильнее, стоило Илье вздрогнуть; как ладонь на его руках была чуть горячее, чем она должна быть на самом деле.              Это не было похоже на галлюцинацию, о которой заявляла Вилсон. Это было похоже на сон, который граничил с реальностью, но не иллюзия.              — Что? — шепот вопроса был слегка слышен за негодованием.              Илья не отдёрнул руку. Риск был слишком ощутим. Он боялся, что если сделает это, то больше никогда не сможет доказать себе то, что это было. Розанов должен был просить разрешения у своих чувств, чтобы сделать это, но он больше ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на Шейна на то, как тот с собранной заботой глядел на него и успокаивал.              И тогда Илья сделал это. Он отдёрнул только одну ладонь, чтобы сразу же зарыться в короткие тёмные волосы напротив. Резко притянув Шейна к себе, он вцепился в эти пухлые и влажные губы, раскрывая их с каждым укусом всё сильнее. Илья старался собрать в этот поцелуй всё желание, которое скрывал до этого.       Но этого всё равно было недостаточно.              Поцелуй был недостаточно глубоким, горячим, мокрым. Ему было недостаточно Шейна. Он хотел ощущать его всегда и везде, потому что в данную секунду это самое яркое ощущение в мире. Самое громкое проявление чувств. Илья не удивился, когда Шейн ответил на поцелуй, предоставляя всю инициативу ему. Он отчаянно углубил поцелуй, врываясь в разгоряченный рот языком.              Немым желанием Илья усадил Шейна к себе на колени, не встретив сопротивления. Наоборот, Шейн вцепился в плечи Розанова с такой оглушающей силой, что Илья хотел было завыть от боли. Но получилось только протяжно простонать имя сидящего.              — Шейн, — прошептал он в губы.              Илья оставил едва ощутимый поцелуй в уголке пухлых губ и, оттягивая волосы Шейна назад, раскрыл шею. Жестким движением он обрушился на кадык, кусая разгоряченную кожу, а затем зализывая раны.              Он вдыхал запах Шейна, улавливал дрожь. Он хотел запомнить это на всю жизнь.              — Если это сон, — подумал Илья про себя, — то я не хочу просыпаться.              Как голодный зверь, Илья приподнял край черного худи, а затем резко сорвал его через голову вместе с футболкой. Шейн неразборчиво выдыхал слова, которые мало сочетались с чем-то ясным. Но быть услышанным словами через рот было на крае их приоритетов. Каждая фраза обжигающим касанием вылизывалась на коже. Каждый поцелуй таил в себе обещание.              — Не уходи, — шептал Шейн.              — Не исчезай, — шептал Илья в ответ.              Они были голодны друг до друга.              Край уязвимости настал в момент, когда оба остались без одежды. Илья тяжело дышал, сминая под своими пальцами упругую кожу. Шейн выгибался навстречу, запрокидывая голову. Он обнимал плечи, впиваясь короткими ногтями, оставляя лунные отметины.              Кончиком языка Илья отчертил окружность ореола, а после втянул кожу в рот, бессвязно мыча.              — Илья, прошу, не останавливайся.              Шейн сжимал бедра, утыкаясь в мокрую от пота линию талии. Он хотел большего и желал это получить как можно скорее. Шейн к своему стыду обнаружил, что не мыслит в данный момент. Все нейроны направлены на то, чтобы ощущать, ощущать, ощущать.              Вокруг всё вмиг перестало существовать. Баланс реальности сузился до одного лишь чувства обреченности. Илья готов был идти на этот риск. Впервые в жизни он четко мыслил и отдавал отчет своим действиям. Он понимал, что этот омут был опаснее черноты ночи, но в то же время безумно сладким и манящим. Сжимать в своих пальцах бедра, которые в такт поцелуям покачивались вперед, и ощущать то, как члены обоих набухли.              Давящая тишина вокруг вдруг разбилась об сбивчивое дыхание и внутренность доверия. Илья отпрянул от кожи и взглянул на то, с каким наслаждением Шейн выдыхал навстречу имя Ильи. То, как оно мелодично вырывалось сквозь шепот и создавало четкую картину сильной привязанности, в которую оба угодили.              Ощущая прохладу прошедших поцелуев, Шейн открыл глаза и взглянул на Илью.              Щеки были краснее роз, а губы до того пухлые и розовые, что единое касание могло разрушить их обоих. Шейну на миг показалось, что смотрит в зеркало. Собственное возбуждение накрыло с головой. Он не требовал и не владел. Он хотел, чтобы его брали без остатка. Если эта возможность единственная, которая выпала на их долю, они должны совместно использовать её с максимальной осторожностью и пользой.              Илья застыл в немом вопросе, Шейн коротко кивнул. Они вновь соединились. Поцелуй был рваный, жесткий. Их зубы то и дело задевали друг друга, а губы обоих небрежно обкусаны. Но нежность, сочившаяся в каждом действии, залечивала любые раны. Илья осторожно приподнял свою ладонь и отпрянул.              Кончики его указательного и среднего пальца нежно коснулись взъерошенных губ. Их глаза встретились. Шейн чуть приоткрыл рот, обнажая язык. Кончиком он дотронулся до подушечек, осторожно оставляя на них влагу. Не расцепляя зрительный контакт, он углубился, заглатывая глубже пальцы, обильно смачивая их.              Илья с тяжелым выдохом откинул голову и обнажил свою шею. Капли пота длинными дорожками очерчивали каждый изгиб, останавливаясь на частых родинках, которые своими вкраплениями, добавляли уникальность всему образу. Шейн не мог понять, что его сильнее возбуждает: то, что Илья может быть таким или то, что это Шейн делает его таким.              Это две стороны одной медали, которая тяжелым весом нависла над их головами.              Они старались отдаваться ею сполна.              С мокрым звуком Илья аккуратно вытянул пальцы, о которых так сильно позаботился Шейн. Легкая прохлада окатила кончики. Шейн припал к шее Розанова, запечатлевая каждый поцелуй и каждое слово, стараясь оставить их вытатуированными засосами на шее. Илья протяжно застонал куда-то в сторону, едва соображая, где сейчас находится.              Одной рукой он схватил свой член и член Шейна. Второй обильным предсеменем изливался, смачивая всю длину. Этого бы наверняка бы хватило, чтобы достичь пика наслаждения, но Розанову надо было больше.              Указательным пальцем он уткнулся в упругое колечко мышц, очерчивая по кругу бугристость. Осторожно просовывая один палец, второй рукой он провёл вниз по всей длине, вырывая вздох наслаждения.              Сам того не ведая, Шейн откинулся назад от переизбытка чувств, тем самым насаживаясь глубже на палец, который старался быть аккуратным в попытке подготовить Холландера для Розанова.              Тепло Шейна, исходящее волнами, растопило весь лёд внутри. Вздохи, которые рваным звучанием срывались с губ, окутали комнату. Шейн, повторяя изгибы своего тела, плавно приподнялся, а затем опустился. С тихим стоном.              — Больше, — взмолился он.              Шейн вымученно опустил голову и встретился с испепеляющим взглядом зеленых глаз. Эти глаза могли прожечь в нём дыру, если бы Илья приложил достаточно усилий. Но сейчас они лишь в лёгком возбуждении поджигали его собственный огонь.              Илья не стал мешкать и уже через секунду добавил второй палец, нежно двигаясь внутри и дерзко снаружи. Он ощущал, как собственный оргазм подкрадывался незаметно и достаточно ярко, чтобы быть правдой.              Когда дрожь пробила его сердце, он простонал:              — Боже, Холландер, — Илья сдержал себя и припал губами к безволосой и гладкой груди напротив.              Третий палец не заставил себя ждать. Шейн уже не сдерживался и стонал с каждой глубиной входа. Он еле-еле удерживал себя, хватаясь за предплечья Ильи. То, как Илья филигранно обводил его ствол, сводило с ума. А ощущать вместе с тем и член Ильи было по крайней мере убийственным.              — Ты такой красивый, — не сдерживаясь, прошептал Илья.              — Прошу…              — Что ты хочешь, — уточнил Илья и специально обвёл пальцами простату.              Шейн выгнулся дугой, хрипло выкрикнув.              — О боже, тебя, — задыхаясь выплюнул он, — тебя. Всего.              Со звонким рыком Илья вынул пальцы из Шейна и убрал руки с их стволов. Как и ожидалось, собственной смазки Холландера было достаточно для того, чтобы забыть о любом лубриканте. Предэякулят, сочившейся из члена Шейна, был лучше любого средства. Лучше всего.              Одной ладонью Илья схватил за талию, а другой направил свой член туда, где всего пару секунд назад были его пальцы и заполняли того настолько глубоко, насколько только могли.              Илья хотел двигаться осторожно. Причинить боль Шейну было подобно самоубийству, на которое он не мог добровольно пойти. Но вместе с этим, на его коленях располагался жаждущий канадец, который больше не мог сдерживаться.              С протяжным воем он резко опустился на член Розанова. Жгучая боль растяжения пронзила его, но ощущение заполненности так дополняло его явь, что он никогда не хотел проститься с этим. Илья громко выругался, обжигая обоих своим дыханием.              Холландер начал задавать свой ритм, двигаясь вперед и назад. Член впереди легко покачивался и требовал к себе внимание. Настольная лампа, которая являлась чуть ли не единственным источником света, непринужденно поблескивала и обводила каждую мокрую дорожку, которую оставлял истекающий член Шейна.              Илья чувствовал всё. Он ощущал, как упругое колечко мышц обвивает его собственный член, и то, как тепло обволакивает его изнутри. Он утопал в этом, внимая каждому вздоху напротив.              — Я хочу в тебе задыхаться, — сам не понимая, прошептал Илья вслух.              Это было громче всех признаний. Нагой фразой он вырвал ещё один жалобный стон напротив и сам уже не мог сдерживаться. Ритм тела нарастал, а сердца, кажется, начали биться в унисон, что подтверждало – они живые. Они оба.              Они растворялись в этом моменте вдвоем и для подтверждения реальности ничего не нужно: ни таблеток, ни специалистов. Всё, что нужно – это желать и быть желанным. Вдруг сквозь грязные и громкие стоны он осознал, что не помнит себя без Шейна. И, что парадоксально, он не помнил себя с ним. Всё, что он знает – это этот момент, который он изучает каждым вздохом, жарким поцелуем и именем, сорванным с губ. Илья не мог воспринимать себя до того, как он не был здесь.              Здесь его собрали воедино.       Шейн уже почти плакал, ускоряя с каждым толчком темп своего тела. Спортивное прошлое дало о себе знать. Сбивчивое дыхание было сексуальнее любого порнографического фильма.              — Я почти, — выдыхал он.              Илья хотел было сказать, что он тоже и уже давно, но всё, что он мог – это стонать.              В жадности Илья прижался всем телом к Шейну, перенимая на себя всю инициативу движения. Мощные руки, вцепившиеся в бедра Холландера, остервенело начали поднимать и опускать того, вырывая жалобный скулеж. Член Шейна, заточённый между телами обоих, начал твердеть, а яйца поджиматься.              Они разрушат друг друга.              Но сначала им нужно собрать воедино друг друга во что бы то ни стало.              Шейн схватился за кудрявые волосы, небрежно утыкая Илью носом к своему Адамову яблоку.              Оглушительный удар оргазма захватил их обоих почти одновременно. В ушах Ильи звенело от яркости чувств. Он выдыхал имя Шейна и понимал, что это ему никогда не надоест.              Он хочет этого.              Когда Илья ушёл в ванную спустя несколько минут после того, как их дыхание наконец выровнялось, в комнате наступила тишина. Она своим настороженным шагом обводила комнату.              Смотря в зеркало и замечая следы существования Шейна на своём теле, он вдруг снова окунулся в воспоминание, которое неприятным обстоятельством связало ему руки.              — Я не уверен до конца, — сказал Шейн, обнимая себя руками, — но мне кажется, что ты был рядом, когда я умер.              — Ты не уверен, что именно я был рядом или не уверен в том, что ты умер? — взволнованно уточнил Илья тогда.              — Я не знаю. Всё, что я помню, это то, как я кричу твоё имя перед тем, как мне стало очень… больно, — он остановился, его взгляд бегал из стороны в сторону. — Я помню, как сильно болела голова, и то, что я не мог подвинуться. А затем темнота.              В собственном первобытном ужасе Илья заметил, что Шейн держался рядом и не пытался отпрянуть. Его торс немного наклонился вперёд, ища утешения.