Когда ты не был здесь

      Когда запах свежего молотого кофе коснулся бледной кожи Ильи Розанова, он вздрогнул, просыпаясь от сладкой дрёмы. Прошедшие дни были как патока сна: тягучая, приятная и до ужаса липкая. Ощущения прилипли и застыли в каждом завитке сознания без надежды на выселение. Он призрачно ощущал, как руки касаются его плеч. Как имя в горячем вздохе произносится на пороге реальности. А глаза то и дело хватались за угасающие засосы на шее.              Сомнения произошедшего всё ещё касались его тихим уколом. Уже дальше, чем это было раньше, но ощутимо. Он метался между «это было», подтверждая свои мысли реакцией Шейна и следами на своей коже, и «не было», подтверждая оранжевой баночкой с таблетками на его прикроватной тумбочке.              Илья давно перестал верить в силу своих мыслей и рационализацию идущих в ряд событий. Он полагался на течение и поток вокруг себя, как на спасательный плот у тонущего Титаника. Но он был не Роуз. Мотивацией своих поступков он больше смахивал на Джека. Бунтарский дух и возможность проявления своего героизма – это ведомое последствие решений.              Когда его тело коснется дна, будет ли иметь смысл решения, которые он принимал в порыве собственной отрады?              Дом стал намного тише. Изначально проблема состояла не в фоновом шуме, который издавал ни то чайник, ни то ветер, гуляющий на крае крыши. Просто пространство вокруг выдохнуло и вместе с тем задержало дыхание, наблюдая.              Тот порыв, которому поддался однажды Илья, не должен был повториться вновь. После того, как он окунулся во тьму, на языке остался горький привкус последствий. Сам того не ведая, он испугался того, что ощутил. Разговоры после стали аккуратнее, интимнее и желаннее. Но появилась легкая угроза. Будто он стоял с зажжённой спичкой в руках и отсчитывал секунды до того, как крошечное пламя укусит его.              Страх потерять Шейна навсегда расфокусировался, а на горизонте появился страх потерять себя.              Он не мог выбрать меньшее из зол. А самое страшное осознание таилось в том, что кролик с часами уже стоял на пороге и ждал.              Илья решил прощупывать безумие постепенно.              Однажды, сидя молча за столом, он отвернулся, будто смотрел в окно и наблюдал за тем, как колышутся сосны на ветру. Дыхание Шейна замедлилось, а затем и вовсе утихло. На замену этому пришли тихое гудение настенных часов и еле слышимый хруст размокающих хлопьев в молоке. Илья уводил себя далеко от этого места. Мысли пробирались сквозь черепную коробку и путешествовали сквозь золотые кудри. Илья думал о том, какие успехи сопровождают медведей сейчас. Сколько матчей они выиграли с момента исчезновения Ильи с поля их зрения. Много ли победных возгласов украсило их раздевалки. Он мог с точностью сказать, что не сильно тосковал по азарту и по адреналину в крови, когда его глаза касались ледяных очертаний. Но было определённое упущение в том, что его не было рядом с ними. Дело не в количестве побед, которые могли быть свершены в его присутствии. А в количестве поражений, которые он упустил из виду и не смог должным образом обратить свою поддержку в мотивацию. Его дух лидера тосковал по большим собраниям, по восхищённым взглядам и по ночным поездкам. Чёрт, да, он скучал по команде, которая стояла с ним бок о бок каждый сезон в течение последних восьми лет. Но вопрос о том, была ли эта тоска надуманной на фоне его физического сопротивления настоящего, повис в воздухе.              Когда его мир остановился вокруг этого вопроса, он вернулся за стол и увидел, что Шейн не исчез и остался там, где мысленно его покинул Илья. За столом. Немного сгорбленный, уставший.              И тогда его мир вновь начал крутиться. Вокруг одного человека.              Пугающим фактором было то, что Шейн был рядом всегда. Его астральное проявление бок о бок шло вместе с мыслями Ильи. Или физическое. Илья не был до конца уверен. Если раньше они не могли касаться друг друга, то как тогда его смог коснуться Шейн? Как Илья смог его поцеловать? Как они смогли… А впрочем, эти мысли не были главенствующими. На пороге открытия стоял великий проигрыш в кошки-мышки. Мышкой был Илья. Кошкой был… были? То, что затеяло эту игру. А что, если проблемой всех начинаний был Илья Розанов? Что, если Шейн не просто так вспомнил его и его имя в последние секунды своей жизни?              Был ли Илья тем, кто смахнул пыль с этих воспоминаний и поднес дуло пистолета к своему виску?              Вопрос без ответа остался лежать на полке, рискуя быть забытым.              Шейн сидел на диване с ноутбуком на коленях, когда к нему подошёл Илья, почесывая свой затылок.              — Нашёл что-нибудь? — непринужденно спросил он и отпил кока-колу прямо из банки.              — Ты банку-то помыл перед тем, как касаться её поверхности губами?              Илья недовольно фыркнул, роняя себя на диван. Он раскинул ноги в стороны и сделал ещё один глоток, следя за тем, как утки улетают прочь.              — Холландер, ты контролируешь почти каждую мою закупку. Распаковку я также провожу под твоим пристальным вниманием.              — И что? — непонимающе отозвался Шейн, уводя свой взгляд в сторону.              Смотреть на подёргивающийся кадык при глотках было пыткой.              — И то, что помыть каждую банку с кока-колой было буквально твоим первым нареканием, как только ты увидел, как она просвечивает сквозь пакет.              Домашняя обстановка завладела ими. У Шейна отсутствовала привилегия носить домашние шорты, принимать душ, спать, есть. Но находиться в центре разговоров, решать задачи, давать наставления – это поистине заставляло его вновь почувствовать себя живым.              Он улыбнулся.              Хоть он и мёртв, но грязная банка с газировкой может стать решающим фактором его воскрешения.              — Ну, так что? — вновь заговорил Илья.              — Что?              — Нашёл?              — М-м-м, нет, — промычал, болезненно скользя глазами по экрану ноутбука. — Я старался, но ничего не вышло.              Илья недовольно цокнул. Вчерашний день был ознаменован серьёзным началом восстановления утраченной памяти Шейна Холландера. После того, как искры минувших секунд, в которых присутствовал Илья Розанов, вспыхнули перед глазами Шейна, они вновь серьёзно занялись деятельностью, которой могли позавидовать многие рядовые следователи. Филигранно вычитывая каждую найденную статью, они пытались снова черкануть спичкой и заставить пылать перед глазами ушедшее прошлое. Но ничего, к их сожалению, не поспособствовало сильнее, чем упоминание витиеватой связи Розанова с Максом Грейвсом.              Было в этом нечто угасающее. Ни то в глазах Макса, которые сквозь монитор мрачно очерчивали контур их любопытства, ни то в целом в этих невнятных совпадениях. Одно было известно – с Максом нужно было вновь встретиться случайно. Непринуждённое столкновение могло дать почву для новых вопросов, у которых, как минимум, есть основания.              Грейвс интересным образом утаил их связь с Ильёй, что подталкивало к вопросу: «А о чём он ещё умалчивает?». Его способность незаметно врать и изображать искренность каждого проговоренного слова поражала и пугала одновременно.              — Ладно, — обречённо выдохнул Илья, — мне это надоело.              — Что ты имеешь в виду?              — Закрой ноутбук, я сейчас вернусь.              Прелюдии, которым Розанов уделял отдельное внимание, были безжалостно проигнорированы. Он ушёл в гараж и спустя пару минут вернулся с клюшкой в руках и со своей первой забитой шайбой, которую ему вручили на юниорском чемпионате. Ну, как вручили. Подарили, сами того не осознавая. В любом случае, её пропажу никто не заметил, что юного Розанова успокоило вдвойне. Своей небольшой пакостью он начал династию собственных трофеев, надеясь в будущем пополнять коллекцию без передышки.              Шейна укусило лёгкое непонимание происходящего. Он глядел на Розанова, который грациозно шагал по гостиной. Тёмно-серая футболка, нарочито купленная на пару размеров меньше, облегала каждый изгиб упругого тела русского. А светло-серые спортивно-домашние штаны свободного кроя удивительным образом подчёркивали достоинство. Его кудри были безжалостно опрокинуты назад. Они порядком отросли, но Илью это не сильно заботило. При каждом заботливом напоминании Шейна посетить парикмахерскую, тот уворачивался и находил очередное оправдание, почему он ни сегодня, ни завтра не может покинуть этот дом. Он утаивал истинную причину своего домоседства, но она ускользала из рук призрачного силуэта, оставаясь лёгким напоминанием неугомонных локонов.              Когда Розанов оказался рядом с Шейном, он присел на диван, укладывая на свои колени клюшку и теребя в руках шайбу.              — Холландер, я сказал убрать ноутбук, — заметил Илья.              Шейн, будто оглохнув, не услышал. И только через пару секунд, замявшись, отложил электронный агрегат в сторону.              — Я думаю, что нам стоит перестать вертеться вокруг одного и того же, — начал Илья. — Сколько бы мы совместных матчей ни посмотрели, сколько фотографий Макса ни сохранили, это не приносит никакого результата. Только отнимает время.              — И к чему ты ведёшь?              — Я думаю, что нам стоит попробовать что-то новое.              Илья теребил в руках хоккейный диск, который сочетал в себе упругость и насмотренность. Шайба наблюдала за Ильёй на протяжении долгого времени и стала свидетелем многих событий. Первое крупное разочарование, первая победа, первое сломанное запястье. Она была рядом, как напоминание о том, что каждый выигрыш объединяет один аспект: способность начать. В начинаниях таилось много связанных красной нитью событий. Они приводят к успеху.              И в данный момент шайба, как артефакт, должна стать символом начала другого пути исследования заковыристого сознания Холландера.              — Это моя первая шайба, — чуть погодя сказал Илья, — я её выкрал на юниорском чемпионате, когда стал лидирующим по количеству голов в своей команде.              — Это преступление, — заверил Шейн.              — Откройте окно.              — Зачем? Холодно же.              — И душно, — добавил Розанов, недовольно цокнув. — Я её выкрал как талисман. Она служит мне напоминанием о том, что я был когда-то наивен, молод…              — И глуп?              Неугомонный Шейн старался влезть почти в каждую реплику Ильи. Его терпение подходило к концу. Некогда сосредоточенный и тактичный Шейн сейчас не мог унять свой порыв бросить очередную догадку в попытке приблизиться к окончательной мысли Ильи.              — Пожалуйста, не перебивай. Если ты меня дослушаешь, то…              — Я пойму, к чему ты клонишь, верно?              Илья бросил недовольный взгляд, и в понимающем жесте Шейн развёл руки.              — Так вот, я был молод. И у меня не сразу получилось хватать награды на лету. А когда я всё-таки стал профессиональным спортсменом, а затем командиром, самой главной моей наградой стала эта шайба. Стыдно признать, но даже кубок Стенли не так приятен, как она.              Илья набрал в лёгкие воздух и продолжил.              — А эта клюшка, — он помедлил, — не знаю, почему я её сохранил.              Он обвёл большим пальцем аккуратно выведенные буквы. На лице появилась лёгкая улыбка.              — Но на ней я впервые написал её имя.              — Чьё?              Шейн вытянул голову и постарался разглядеть под большим пальцем имя незнакомки. Илья будто специально скрывал до того момента, как они подойдут к кульминации его мысли.              — Моей мамы.              — Как её зовут?              — Звали, — осторожно поправил Илья. — Её звали Ирина.              Заметив то, как длинные ресницы дрогнули на печальном лице, Шейн извинился.              — Прости, я не знал.              — Или забыл.              — Или забыл, да, — это должно было задеть Шейна, но он не нашёл сил на обиды. Печаль Розанова распространилась и на Шейна, обволакивая и напевая.              Честно сказать, каждое слово давалось с трудом. Думать о маме было одним из способов абстрагироваться от реальности происходящего. Но проговаривать вслух то, что произошло, было неожиданной альтернативой ножу в сердце.              — Мне было двенадцать, когда она погибла.              Его ударило под дых осознание, что он, кажется, впервые с момента смерти мамы, начал рассказывать о произошедшем, не подвергая свои слова сомнениям.              — Произошёл несчастный случай, — Илья стих.              Шейн опустил глаза, увидел, как Илья вновь проглаживает серый тейп и закусил губу.              — Какого рода?              Парень не сразу отозвался. Переваривая внутри слова, он готовился обрубить на корню интимность своих мыслей.              — Она случайно выпила целую упаковку таблеток.              — Мне жаль, — тихо произнёс Шейн, в страхе быть слишком громким и нечаянно спугнуть момент.              — Нет, не нужно, — Илья провёл фалангой большого пальца по нижнему веку, собирая неожиданные слёзы. — Я не ищу жалости или успокоения. Просто мне почему-то хочется, чтобы ты знал об этом.              — О твоей маме?              — Да.              — Я верю, что она была прекрасным человеком, — утвердительно кивнул Шейн.              Его рука на секунду дрогнула в сторону Ильи, но он вовремя остановился.              — О, да, она была. Она была чудесной, — нервный смешок пощекотал губы и улетел. — Жаль, что я не смог с ней попрощаться.              Илья закусил нижнюю губу и поднял голову. Он скользнул взглядом по Шейну сверху вниз.              — В последнее время я часто задумываюсь о том, как бы я себя чувствовал, если бы она дала мне шанс сказать «пока» перед тем, как она исчезнет навсегда. Я имею в виду, что, если бы она была как…              Слово повисло в воздухе.              — Я? — осторожно предположил Шейн.              — Возможно.              Шейн невесомо протянул ладонь в сторону Ильи. Ему хотелось положить её на плечо и, проглаживая путь, обнять руку. Но как только он начал свой путь, Илья немного дрогнул и отпрянул, не глядя.              — Для меня загадка, почему это происходит с нами, — Шейн с тоской вернул руку обратно на своё колено.              — Ты везунчик, если у тебя она только одна, — отшутился Илья. — Слишком всё запутано. Сложно воспринимать всё целостно.              Шейн всё никак не понимал, к чему ведёт Илья.              — Для меня эти вещи несут сакральный смысл. Клюшка и шайба. Возможно, если ты возьмешь их в руки, то сможешь сенсорно окунуться в прошлое, дать нам что-то новое. Может быть, если на каком-то уровне этого мира существует энергия, я смогу тебе её передать через эти предметы.              Шейн хотел возразить о том, что ему не нужно ничего, чтобы ощутить энергию Ильи. Для этого было бы достаточно одного взгляда и лёгкого касания, но вслух всё же не решился об этом сказать.              — Хорошо, — вместо этого сказал он.              Илья протянул вперед клюшку, будто очёрчивая дистанцию между ними. А затем протянул шайбу. Шейну на секунду показалось, что Илья специальным образом избегает даже случайного касания. Его это затронуло и утянуло.              Шейн отложил шайбу на диван и крепко взялся за клюшку. Предмет был не нов. Это ощущение коснулось сразу же призрачных пальцев. Скользя взглядом, Холландер сквозь пространство видел, как она скучала по вниманию и по рукам, которые держат её с заботой. Потемневшая и местами разлохмаченная лента на крюке слиплась в плотные, почти каменные складки. Где-то лента отходила, и сквозь нее проступал исцарапанный пластик. Шейн провел взглядом вдоль древка, а затем повернулся к рукояти. Имя на неизвестном ему языке было выведено аккуратно. Сквозь каждую букву просачивались любовь и тоска.              «Иqина»              Шейн задумался о том, когда в последний раз Илья решался достать из своего гаража этот артефакт. Но понял, что он был слишком дорог сердцу, если Розанов решился перевезти его в новый дом.              Проводя пальцами по шероховатости ленты, перед глазами замаячили коньки. Свет прожектором ослепил, и в секунду он оказался на льду. Обстановка была раскалённой, трибуны верещали. Его пальцы, до этого сжимавшие клюшку двенадцатилетнего мальчишки, теперь держали серьёзный спортивный атрибут. Его вес не сильно отличался от той, что была в доме. Центр тяжести, расположенный посередине, идеально балансировал в мощных руках.              — Холландер, готовься на вброс, — крикнул тренер сбоку.              Повинуясь немым согласием, Шейн несколько раз проскользил вдоль льда и оказался в центре поля. Спустя несколько секунд сбоку появился мужчина средних лет со свистком в губах. Его соперник будто не спешил на вбрасывание, лениво раскатываясь на льду. Первое замечание от судьи угрозой пронеслось по полю.              Через некоторое время перед Шейном навис… Розанов?              — Как отдохнул вчера, зайка? — промурлыкал он, облизывая сухие губы.              — Будь профессионалом, Розанов, — огрызнулся Шейн, теряя свой взгляд внизу.              — О, я буду. Но сперва вынужден тебя унизить.              Илья легонько чмокнул воздух, а затем свист судьи разорвал возглас трибун.              Глаза Шейна кусал воздух. Он вдруг осознал, что не моргает уже очень долго. Обеспокоенный Илья, сидя напротив на диване, аккуратно начал:              — Шейн, что такое?              Холландер слегка дёрнул головой в сторону, словно от удара. Он пару раз моргнул, хмурясь. Соринка воспоминаний застряла в уголке глаз и всё никак не хотела уходить. Перед ним, словно на ладони, пролетали бесчисленные матчи, наполненные остротами и подколками. Он вмиг ощутил кожей адреналин, пронесшийся рядом.              Илья следовал рядом с ним. Путешествуя вместе по долине, они сталкивались на льду в ожесточённой борьбе, сопровождая путь задорным смехом и утяжелённым дыханием.              — Мне кажется, что я… — начал он спустя несколько минут, — мне кажется, что я вспомнил некоторые матчи наши.              — Вспомнил, как играли, или то, что мы с тобой смотрели? — опасаясь, уточнил Илья.              — Нет, мы этого не могли видеть.              Шейн выдержал паузу, подбирая слова.              — Я видел тебя так, как вижу сейчас, — он повернулся, будто впервые рассматривая Илью.              Судорога страха сковала Розанова. Он словно только сейчас осознал, какую угрозу за собой несут воспоминания, ведь ни Шейн, ни он не могли дать гарантий, что утраченные воспоминания несли исключительно положительный характер. А с учетом того, что Илья, по неведанным ему обстоятельствам, был рядом, когда Шейн…              — И что там было?              — О боже, какой ты мудак! — вдруг воскликнул Шейн.              Неожиданное оскорбление пронеслось вдоль двух тел. Розанов, очнувшись, раскрыл глаза.              — Ты меня постоянно доканывал!              Шейн аккуратно отложил клюшку в сторону и резко встал с дивана, проводя пятерней по своим волосам. Он ходил вдоль и поперек гостиной, едва справляясь с нахлынувшей волной новой информации. Если бы Илья знал заранее о том, какой эффект на Холландера произведет простая детская клюшка, то для начала стал бы её демонстрировать на расстоянии трех метров.              — Абсолютно постоянно! На каждом вбрасывании! На каждом матче, — не унимался Шейн.              Илья виновато опустил глаза и сжал губы.              — Нет, ну какой наглец. Ты мне проходу не давал.              — Холландер, успокойся, пожалуйста.              — Нет, это ты успокойся. Теперь то я понимаю, почему Макс был такого мнения о тебе. Всё, что он говорил, было правдой. И было резонно с его стороны запретить мне с тобой взаимодействовать вне льда.              — Что ты сказал?              Шейн замер.              Слова, сорвавшиеся с языка, были не его. Чужим смыслом они слетели в воздух и осели рядом. Шейн медленно повернул голову. Вмиг каждое движение давалось через вязкую толщу. Он даже не сразу понял, что именно сказал.              — Я… — Шейн запнулся почти сразу.              Он нахмурился сильнее, будто к нему подкрадывалась жгучая головная боль. Он физически старался удержать мысль, которая, словно змея, извивалась и ускользала вглубь.              — В смысле «запретить»?              — Я не знаю, — виновато поднял голову Шейн. — Просто это было как будто само собой разумеющееся.              Руки застряли в волосах, Шейн чуть согнул пальцы, проводя ногтями по бледной коже.              — Просто я не понимаю, — обреченно выдохнул в сторону он. — Передо мной проносится так много всего, я не успеваю это понять. Я вообще ничего не успеваю.              Илья сжал челюсть. Он прервал себя, чтобы не высказать лишнего. Резкое включение Холландера и перевод на оскорбления выбили его из колеи, но, честно признать, это могло быть весьма справедливым, учитывая то, как именно Илья предпочитал играть. Он действовал грязно, быстро и остервенело. Гомофобные шутки? Упаси господь. Но стараться выбить из колеи Холландера, при условии их главного соперничества, могло быть едва ли не единственным из его способов добраться до победы. Они оба выигрывали Кубок Стенли. Но их совместный путь пробил потолок соперничества и мог выйти на новый уровень взаимной ненависти.              Шейн едва ли сам понял, что сказал относительно Макса и его запрета на общение с Ильёй. Но само осознание, что это стало фактом, было на редкость цепляющим и ужасно конфликтующим на фоне их… притяжения?              Да, отрицать очевидное было уже бесполезно. После совместно проведенной ночи внутри Розанова был дёрнут рычаг давления, который удивительным образом сместил силу гравитации в направлении Шейна Холландера. Он не до конца понимал, что именно чувствует, но знал одно – что последствия будут болезненными.              Он филигранно обходил стороной любое упоминание их секса, потому что он не мог, по сути, даже описать это. Волшебно? Да. Сказочно? Бесспорно. Но вместе с этим до ужаса пугающе. Они не должны были этого делать.              По логике они даже и не смогли бы это сделать.              Но сделанного не воротишь, как и слова.              Илья задумался, что, если их взаимное притяжение стало той самой отправной точкой, которая стала решающей в способности Ильи видеть Шейна?              Но это не стыковалось с тем, что Шейн произнёс на досуге. Илья был там. Илья был рядом в момент инцидента. Илья сделал это с Шейном? Могло ли притяжение быть трансформировано в ярость? Мог ли Илья, в попытке утвердить свои лидерские позиции на льду, пойти на необдуманный шаг и сотворить с Шейном бог невесть что?              Дрожь проникла под кожу. Нет, это абсурдно.              Это абсурдно.              Абсурдно.              Нет.              Но это было логичным.              Илья лихорадочно начал перебирать в своей голове даты, места, события. Статьи, которые они вдоль и поперек вычитали, заучили наизусть, проносились перед глазами громкими заголовками. Он пытался вспомнить, когда именно Шейн пропал с центра медийного поля. Когда о нём стали говорить как о фигуре, которая больше не выходит на арену?              Сентябрь? Нет, слишком рано. Они пару дней назад изучали совместную игру, которая была в сентябре.              Тогда может быть ноябрь?              Да, оно. Оно самое. Тогда как раз команда, которая однажды задрифтовала Шейна как выдающегося хоккеиста, объявила на своём сайте, что Шейн более неактивен. Без каких-либо подробностей.              И мог ли Илья поспособствовать этому?              Физически отторгая любую попытку сознания объявить Илью виноватым центром этой истории, он вспоминал, что делал в ноябре текущего года. Осознание, как холодная вода, окатило его с ног до головы.              Авария.              Это не мог быть он. Это точно не мог быть он.              Потому что именно тогда в Бостоне его сбила машина. Тогда он получил травму. И именно после этого улетел в Россию на реабилитацию. Но тогда почему Шейн уверен в том, что именно Илья был рядом?              Пазл не сходился. Было больно.              На самом деле Илью ударило много событий. Много слов, которые Шейн сказал за последний час были финальным аккордом. А потом ещё, ещё, ещё.              Но что, если это его наказание? За то, как он обходился с Шейном? Может ли быть то, что он проживает ныне быть его путем исцеления и искупления? Если это является истиной, то он должен не оглядываться и идти рука об руку с Шейном. Да, в страхе быть обезличенным. Но альтернатива этому – быть запертым в собственном лабиринте и потерять Шейна навсегда.              Снова.              — Илья, — вдруг позвал Шейн.              Выдернув себя из полудрема мыслей, он поднял голову и обернулся. Страх на лице Холландера объявил тревогу.              — Илья, кажется, ты был тем, кто меня столкнул с лестницы.