Когда ты не был здесь

      Горький привкус сигарет оставался на языке якорем. Он блуждал по всему ряду зубов, оставляя свою зловонную смоль. Илья уже не ощущал своих ступней. Нагие они стояли на каменных ступенях его дома. Дрожь отстукивала единственные свободные секунды молчания, чтобы после вновь прийти яркой тревогой. Ни одна из чёртовых мыслей не могла пройти контроль логики. Она поддавалась сомнению.              Этот вечер был промозглым и в то же время удушающим. Нижняя губа тихо постанывала и кровила от бесконечного дерганья зубов по ней. Илья бы плакал, если бы мог. Но сейчас ему оставалось только сидеть, выкуривать уже бог знает какую по счёту сигарету и игнорировать редкие постукивания по стеклу со стороны.              Их диалог был своего рода возмездием за все совершенные грехи Ильи. За все забытые обиды и непрощённые поступки, которые были забыты и всплывали размытым образом сна.              Илья смотрел вдаль, в самую темноту, где тихо плескалась вода засыпающего озера. Он старался разглядеть любое свечение надежды вдали, но зрение его раз за разом подводило.              Слова, которые сказал Шейн, всё никак не выходили из головы. Если Илья действительно был тем, кто сделал тот самый шаг навстречу, то как ему теперь с этим осознанием жить дальше? В целом можно было себя вновь собрать по кусочкам, вернуться в дом как ни в чем не бывало и дальше разгребать последствия их действий. Ведь всё же, если смотреть на эту ситуацию через призму реальности, то это делал не он. Не этот Илья. Просто другая его версия. Которая была закопана под толщиной его восприятия в гробу воспоминаний.              Он готов копать себе и дальше могильную яму, если это хотя бы на шаг приблизит его с Шейном к окончательной разгадке, но дело в том, что яма уже сама по себе была выкопана. Ни то разговором с доктором Вилсон, ни то его игнорированием таблеток, ни то его слишком сильной привязанностью к тому, чего могло и не существовать вовсе.              Илья коротко выдохнул, выкинул окурок в прозрачную заполненную баночку. Он подобрал под себя колени, облокотил локти и с силой нажал пальцами на свои глаза. До боли углубляя их в черепную коробку, в ярких пятнах, которые абстракцией появлялись в голове, он пытался отыскать успокоения.              Розанов выпустил весь воздух из своих лёгких, встал, немного качнувшись в сторону, и короткими шагами побрёл в сторону гостиной. Ему не хватало внутреннего стержня, чтобы смотреть прямо перед собой. Когда его голых плеч коснулось домашнее тепло, он обмяк. На диване обеспокоенно сидел Шейн и молчаливо допытывался у Розанова. Неозвученные вопросы повисли в воздухе.              Илья точно не понимал, в чём он нуждался прямо сейчас. Однажды, будучи моложе, Илья посмотрел фильм, где фигурировало слово «булатность». Почему-то он запомнил его надолго и время от времени повторял его в своей голове, наделяя теми качествами, в которых нуждался от ситуации к ситуации. Таким образом портрет слова «булатность» сочетал в себе не только смелость принятых решений, но и твёрдость мыслей.              И подобно тому молодому пареньку, он вновь прокатывал перед глазами горящую строку с этим словом, вселяя в себя каждую букву, высасывая из неё хотя бы небольшой смысл.              Шейн сидел неподвижно, как статуя античных времен. Его выражение лица замерло в ожидании решения. Подобно зажженной спичке, он ожидал исход: либо он потухнет, либо разожжет пламя вокруг и уничтожит всё на своем пути.              — Ладно, — начал Илья, — давай еще раз пройдемся по тому, что ты вспомнил.              Его надежда не угасала. Она искрилась в руках, и он старался не дать себе слабину в этой борьбе. Илья мог предполагать, какие чувства испытывает Шейн. В его голове царил хаос. Все события, диалоги, чувства – всё это смешалось в одну большую кашу. И даже при условии того, что Розанов точно готов на сортировку, он не был уверен, что Шейн его подпустит ещё раз близко к себе.              Он хотел было думать, что Шейн не ощущает того же притяжения к Илье. И что он не вздрагивает всякий раз, когда Илья проходил отчаянно близко. Но это была ложь самому себе. Горькая ложь, которая своей абсурдностью лишь извращала их существование.              Шейн дрожал, желал. Он окунулся в этот омут с головой и так голодно целовал Илью в тот вечер, что Розанову иногда казалось, что он до сих пор ощущает мягкость губ.              Но что, если навеянные воспоминания каким-то образом смогли перевоплотить эти чувства и трансформировать их в непроходимую стену?              Когда Илья сел рядом, Шейн едва двинулся. Его взгляд блуждал по телу, сталкиваясь после со встречным взором.              — Я, — начал он, — честно, я не хочу быть многословным, — в его голосе звучало отчаяние. — Я просто стараюсь сразу тебе говорить то, что вспоминается. За этим очень сложно уследить.              — Я не прошу тебя спешить, мы можем двигаться постепенно.              Собрав «булатность» воедино, Илья накрыл своей ладонью ладонь Шейна. Тот, должно быть, удивился и еле-еле вздрогнул от неожиданного касания, но, найдя в этом удивительное успокоение, тут же успокоился.              Илья в очередной раз задал себе вопрос: «Почему мы можем?». Но не найдя ответ, он лишь утопал в тепле кожи напротив.              — Хорошо, — чуть ровнее продолжил Шейн. — Это, знаешь, как смотреть фильм на быстрой перемотке. Смысл понятен, но детали ускользают, — Холландер указал указательным пальцем в висок, — тут то же самое происходит. Я помню, как твоё имя выходит из меня и помню ощущения. Но потом всё вокруг сменяется, и я не могу заострить внимание ни на чём.              — Давай начнём постепенно, — предложил Илья.              Шейн кивнул. Его ладонь немного напряглась.              — Мы не должны обязательно идти сразу в гущу событий, чтобы понимать детали, — Илья вздохнул, едва удерживая зрительный контакт. — Я думаю, что лучше заострить внимание на том, что было до. Ты помнишь, какие чувства испытывал за день? Может, за неделю?              Холландер напрягся телом и оборвал контакт. Его глаза уплыли в сторону, а губы сжались. Ладонь слегка дёрнулась, и Илья с досадой для себя предположил, что неверно подошёл к решению проблемы. Но Шейн всё же просто её перевернул, переплетая их пальцы. Намертво сцепляя ладони между собой, Шейн заговорил:              — Я думаю, что вся моя жизнь была наполнена напряжением. За мной была закреплена та ответственность, с которой я хоть и справлялся, но всё время держать этот образ было достаточно тяжело для меня.              Илья понимающе кивнул.              — Я помню, что за мной много кто следил, и я хотел соответствовать определённому примеру для подражания. Правильное питание, профессиональный игрок, отличный друг, покорный сын и… возможно, идеальный парень?              — Ты имеешь в виду для Макса?              Илья мог поклясться, что сделал титаническое усилие над собой, чтобы не выплюнуть эти слова. Он в целом не особо хотел произносить имя Макса и имя Шейна в рамках диалога любовников. Но пока что это была их правда. И от этого Илья ощущал смесь раздражения, ревности и обиды.              Даже при условии, что Илья безоговорочно принадлежит Шейну, хоть и сам пока этого толком не понимал, его успокоение никак не найдётся, пока они не решат исход их взаимоотношений.              — Ну, да, — желваки Шейна немного напряглись, он вернулся к Илье. — Илья, я ничего не чувствую к Максу. Для меня такое же удивление, как и для тебя, что мы с ним состояли в отношениях…              — Если верить Светлане.              — И моим воспоминаниям.              Казалось, будто Шейн читает Илью насквозь. Либо чувства Розанова настолько прозрачны и понятны, что ни за какой ширмой их не скрыть.              — Просто сейчас я плохо вообще понимаю, почему я вообще мог с ним иметь какие-то взаимоотношения. Вряд ли они были открыты, потому что я ведущий игрок НХЛ и, скорее всего, довольно обсуждаемая личность, но быть открытым геем или бисексуалом – это для меня чересчур.              — Ты не знаешь, какой ты ориентации? — для Ильи это стало удивлением.              Да, они не обсуждали ориентации друг друга, потому что в этом не было необходимости. По крайней мере Илья вверил происходящее кому-то свыше, надеясь, что течение принесет его к долгожданному берегу. И как-то в его планы не входил неожиданный каминг-аут или разбор сексуальных предпочтений. По умолчанию сложилось, что для обозначения его чувств не нужно придерживаться определенных стереотипов. Ему нравится Шейн. И он нравился бы ему. Даже если бы тот был женщиной, червяком, яблоком. Да кем угодно. Эти чувства не должны быть подвержены какому-то определению. Они просто есть.              Поэтому, да, для него всё равно стало удивлением факт того, что Шейн сам в себе до конца не разобрался.              — Не то, чтобы не знаю. Просто если рассматривать это с точки зрения карты памяти, то определенно некий кусок был отформатирован. В него входили ты, Макс и Бог знает что ещё. При жизни я помню, что имел определённое влечение к мужчинам, но, если честно, я не помню, что смог до конца в этом разобраться.              — Я понял.              Шейн продолжил:              — Ну, и с учётом этого всего, я помню постоянное напряжение. Из того, что я вспомнил относительно тебя, да, ты был точно говнюком, — Шейн слегка улыбнулся, явно определяя это слово не в качестве оскорбления. — Но дело в том, что я не помню обиды на тебя.              Ощущение облегчения, как ливень в августе, спустилось на плечи Розанова.              — Да, у нас с тобой были стычки на льду и вне льда, но это было, знаешь, как подёргивание друг друга за косички.              Шейн выпрямил спину и взглянул на Илью. Его глаза смотрели то вверх, то вниз, едва ли удерживаясь на одном месте.              — Но ты тогда сказал, что… — начал Илья.              — Да всё равно, что я сказал. Я был на эмоциях, потому что на меня спустился поток воспоминаний. Понятное дело, что моей первой реакцией было непонимание. Но сейчас, спустя время, я смог как-то её проанализировать. Да, ты был мудаком, — Шейн улыбнулся, оголяя свои белоснежные зубы. — Но и я не был лучше.              Взгляд Ильи случайно коснулся розовых губ Шейна и то, как они блестели под светом вечерней лампы. Увернувшись от навеянной мысли, он вернулся обратно.              — Что ты еще можешь сказать? — спросил Розанов.              — О нас?              — В том числе.              — О нас у меня не так много воспоминаний. Они в целом проецируют также то, что говорили таблоиды. Мы были соперниками. Но не такими, как о нас говорили репортёры. Я думаю, что мы были больше, чем просто соперники.              — Больше, чем? — чуть тише проговорил Илья.              — Друзьями, возможно, — дополнил Шейн.              Илья досадливо закусил губу.              — А Макс, ну, он был.              — Я не совсем понимаю, о чём ты, — сказал Розанов.              — Сейчас я попробую объяснить, — Шейн чуть напряг плечи и слегка осунулся, возвращаясь воспоминаниями к Максу. Он скрестил ноги и начал пожевывать большой палец свободной руки. — Он в моих воспоминаниях – как полароидный снимок. Ощущается определенная связь с прошлым, но ничего более. Я не могу точно даже понять эмоции и чувства.              — А ты помнишь, — Илья глубоко вздохнул, готовясь сказать вслух то, о чём не осмеливался думать, — то как вы, м, как…              — Как мы проводили время вместе?              — Да.              — Всё так же плоско, как и любое другое воспоминание, которое не связано с тобой. Я помню наши с ним поцелуи и, — Шейн осёкся, проверяя состояние Ильи, — и интимную часть нашего времяпрепровождения. Но чувств я не помню, — он немного поёжился. — И эмоций тоже.              Смесь облегчения и напряжения надавила в затылок, проводя по кудряшкам. Сомнения в собственных ощущениях путали Илью. Но их неразрывный замок из пальцев рук чудесным образом находил успокоение, казалось бы, даже в таких сомнительных разговорах.              Не то, чтобы Илья был смущён обсуждением секса или любой другой интимной части жизни человека, который сидел напротив. Но его укалывало чувство собственничества в этот момент. Его эгоистическая натура хотела, чтобы Шейна таким раскрытым и желанным мог видеть только он. Касаться, кусать, вдыхать – это хотелось делать только Илье. И пусть это абсурд, ему хотелось наложить запрет на то, чтобы это мог кто-то иной с ним ощутить.              Это звучало неправильно, если у Шейна это было не с Ильёй.              Шейн сжал сильнее ладонь.              — Илья, даже если это сделал ты, то я верю, что ты это не со зла, — утешительно начал парень, — в этом точно был замысел.              Илья отчаянно завыл.              — Шейн, какой замысел? — Розанов закрыл глаза, желая спрятаться. — В твоих воспоминаниях я предстаю как палач. Какой в этом может быть смысл, даже если не со зла, если ты сейчас сидишь передо мной таким?              Его домашний домовёнок ничуть не блефовал, когда старался утешить Илью.              — Так или иначе, я не верю своим воспоминаниям до тех пор, пока мы не сможем доказать обратное, — сказал Шейн чуть тише.              Большой палец его руки медленно поглаживал ладонь Ильи, выдергивая того из дремы воспоминаний.              — Взгляни на меня, — попросил Шейн.              Илья повиновался, открывая влажные глаза.              — Для меня не имеет значения, что было до, — Шейн слегка улыбнулся. — Сейчас для меня важно то, что происходит между нами. И несмотря на все противоречия прошлого, я всё равно буду брать ориентир настоящего времени, — он ненадолго замолчал, подбирая слова. — Если ты хочешь, мы можем прекратить расследование и просто жить дальше. Так, как у нас это получается сейчас.              Илья взглянул на Шейна, желая увидеть каплю лукавства. Хотя бы намёк на то, что Шейн сейчас пытается просто найти способ нащупать в Илье рычаг, за который можно дёрнуть и получить желаемое. Но то, как блестели глаза, и то, как дыхание ровной амплитудой выходило из него, выдавали лишь одно – он был искренен. В каждом слове, в каждой мысли.              Илья осмотрел веснушки, которые, казалось бы, еще ярче стали видны под лампой их гостиной. А затем увидел лёгкий румянец на щеках, который разлился пуще прежнего. Спускаясь ниже, он не смог отвести взгляда от губ, которые пухлой, чуть приоткрытой линией, будто сами подсказывали, что делать дальше.              Илья замер. Он давал себе возможность отступить и оценивал риски. Но каждый из надуманных рисков стоил того, чтобы Илья вновь смог ощутить это желание на своих губах и окунуться в освежающую прорубь.              Его движение вышло резким и неосознанным. Илья подался вперёд, перехватывая дыхание Шейна на полпути. Он неровно коснулся его губ, оставляя печать своих. Его пальцы обвили шею Шейна, притягивая его ближе к себе, стирая остатки расстояния. Остервенело, поддаваясь собственному порыву, он углубил поцелуй. В страхе быть отвергнутым, он отметил, что Шейн подался навстречу, зарыл свои ладони в его кудрях, срываясь время от времени на тихие стоны.              — Что ты со мной делаешь… — отчаянно между поцелуями прошептал Илья.              Срывающееся дыхание заполонило комнату. Губы Шейна были такими же, как Илья запомнил их в последний раз: мягкие, бархатистые и приятные. Привкус, который оставался на его губах позже едва заметно напоминал вкус ванильного мороженого с шоколадной крошкой.              Илье хотелось утонуть в Шейне. Запустить их поцелуи себе под кожу и всегда их ощущать.              Он так долго держал в себе страх и голод по Шейну, что не мог понять, когда придет насыщение. Но Шейн урчал под его натиском, и это было самым лучшим, что Илье доводилось слышать в последнее время.              Он скользил языком по нижней губе напротив, скользко проникая внутрь, вырывая еще один вдох наслаждения, а затем, не предупреждая, закусывая ту же губу.              Шейн поглаживающими движениями спускал свои ладони вниз по спине, очерчивая яркий контур позвоночника. В последнее время Илья сильно недоедал, что очень выражалось в некоторых частях его тела. Достигая поясницы, Шейн откинул хлопковый край футболки и проник под нее, обводя контуры кожи круговыми движениями.              Вздох облегчения сорвался с губ Ильи, и он сильнее зажмурился, осознавая, что еще одна секунда, и он точно погибнет.              — Не, — начал он, — не надо.              И противореча самому себе, он углубил поцелуй, встречаясь языком с языком напротив.              Невесомо встречаясь, он вздёрнул кончик языка, заменяя его своими губами. Шейн начал приподнимать футболку, что на секунду отрезвило Розанова, и нехотя он прервал поцелуй.              — Не нужно, — он положил свои руки по обе руки Шейна, нежно поглаживая их.              Его дыхание было рваным, и он отчаянно старался его выровнять сквозь пелену накатившего возбуждения.              — Почему? — почти отчаянно произнёс Шейн.              — Я не уверен, что это то, что нам сейчас необходимо.              — Но… мне это нужно.              Шейн наклонился вперёд, оставляя невесомый поцелуй.              — Но я уважаю твоё мнение, поэтому мы остановимся.              Исходя глубокой благодарностью, Илья уткнулся лбом о лоб Шейна, вслушиваясь в размеренное биение своего сердца.              Всё стало слишком сложно и болезненно.              На следующий вечер они лежали на кровати в тишине. Илья лежал, облокачиваясь о спинку кровати, а Шейн расположился на бёдрах Ильи.              Розанов больше не игнорировал возможности и требовал от себя, чтобы он как можно чаще пользовался этим: касания, украденный поцелуи, размеренные поглаживания. Это всё было нереально, но в их доме становилось частичкой их истории, которую он хотел запомнить навсегда.              Баночка с таблетками осталась нетронутой.              Илья лениво перебирал пальцами тёмные волосы Шейна. Они мягко касались пальцев и оставляли редкое щекотливое ощущение на кончиках.              — Как ты думаешь, почему мы можем? — нарушая тишину, спросил Илья.              — Что именно?              Шейн будто бы ото сна приоткрыл глаза и покосился на Розанова.              — Вот это.              Он вскинул рукой над головой Холландера, прямо указывая на действия.              — Касаться?              Илья угукнул.              Шейн закусил нижнюю губу и задумался.              — Честно, понятия не имею, — признался Шейн. Он теребил шнурок своего вечно чёрного худи. — Поначалу я не мог этого делать, но пытался много раз.              Илья опешил и чуть приподнялся, склоняясь над лицом Холландера.              — В смысле?              Он провёл кончиком пальца по лбу, убирая невоспитанную прядь.              Шейн лукаво заулыбался, когда он начал вспоминать начало их общения.              — Ну, помимо того, что ты меня в целом достаточно долгое время игнорировал, я всё же за тобой наблюдал.              — Стал-кер, — отчеканил Илья, отбивая слоги между бровями Шейна.              — Я много раз экспериментировал. Понятно, что я не сразу смог тебя коснуться, но каково моё удивление было, когда некоторые ненавистные мне предметы поддавались моему влиянию.              — Ты про..?              — Я про.              — Гад.              Илья оставил мимолётный поцелуй на лбу.              — Я это делал не из желания тебе навредить, — учуял Шейн обиду. — Не хотел, чтобы ты думал, что сходишь с ума. Просто я терпеть не мог, когда ты курил или пил. А потом я как-то появился перед тобой, и завертелось.              Илья прикрыл глаза и откинулся обратно на спинку кровати, всё ещё перебирая мягкие волосы.              — Так как я не сплю, я занимал себя экспериментами. Изучал тебя, обстановку и свои возможности, — Шейн рвано захихикал. — Ты, кстати, храпишь.              — Лжец, — спокойно прошептал Илья.              — Нет, правда. Я думал, нас грабят или расстреливают.              — Хватит ёрничать, давай ближе к делу.              — Потом у тебя был запой, — досадливо опомнился Шейн. — Я тебя почти не видел.              Илья с болью в сердце отметил внутри себя, что то время проходило чёрным маркером по нему, перечёркивая все возможности. Всплеск отчаяния и боли, который захватил и утаскивал на дно его, был настолько удушающим, что он каждую секунду был готов погибнуть.              Собственноручно подливая яд себе в стопку, он не поспевал за временем, которое проходило мимо него. Воспоминания, как скомканный лист бумаги, сошлись в один неясный клубок.              Но ослепляющее мрачные кадры были отточены в его голове: тело, паника, отключка.              Это был, на его памяти, один из немногих разов, когда он давал волю своим эмоциям. Когда они поездом проносились по его ногам, обрубая все возможности на бегство.              — Ты редко приходил спать. Да в целом я тебя почти не видел. И я впервые ощутил страх исчезнуть, — тон голоса Шейна мрачно отозвался болью в теле Ильи. — Без тебя я будто перестал существовать. Да я в целом ярко себя ощущать начал только после того, как ты въехал в этот дом, — признался он.              Илья обвёл кончиком пальца острую скулу парня.              — А потом, — Шейн сделал паузу, — потом тебя привёз Макс.              Удивление повисло в воздухе. Неужели Шейн помнил эту часть событий? Более того, он был свидетелем?              — Ты видел? Почему ты не сказал?              — Ну, — он замялся, — я не был уверен тогда до конца, что знаю его. Было темно, и его силуэт не был для меня чем то сверхродным. Я вглядывался в очертания его лица, и они мне напоминали кого-то, но кого именно, я понять не мог. А потом, когда мы, ты и я, — Шейн указал пальцем сначала на Илью, а потом на себя, — узнали, кто он такой, эта информация мало смысла имела.              Илья долго не отвечал, стараясь упорядочить перед собой информацию. Его пальцы больше не перебирали волоски, а дыхание стало тише.              — Что ты помнишь о том вечере ещё? — аккуратно уточнил он.              — Только сейчас я начал понимать, что он удивительным образом знал, куда идти. Ты висел на нём мёртвым грузом, и я сначала даже испугался за тебя, — Шейн сказал последние слова чуть тише. — Но ты что-то бурчал себе под нос, и это меня успокоило.              Делая над собой усилие, Шейн вновь вернулся в тот закоулок, иллюстрируя весь спектр того вечера.              — Не знаю, сыграло ли роль, что он тебя недолюбливал, как мы это выяснили к сегодняшнему моменту, или он в целом мудак, которых поискать, но он не отличался особой аккуратностью.              — Что ты имеешь в виду?              — Ну, он вёл себя довольно резко. Он принес тебя в гостиную и, я бы даже сказал, швырнул. Тогда я, наверное, и сам бы хотел это сделать с тобой, — к своему стыду признался Шейн, а затем добавил: — от обиды за себя, за тебя.              — Ты бы хотел швырнуть меня на диван? — попытался пошутить Розанов. — Звучит сексуально.              — О боже, — Шейн закатил глаза и продолжил: — После того, как он закинул тебя на диван, он еще немного побродил по дому, будто искал что-то и ушёл.              Илья нахмурился.              — Погоди, а как я оказался в кровати раздетым?              Шейн на секунду перестал вертеть между пальцев шнурок от своего худи. Он отвёл глаза в сторону.              — Ну, — начал он, явно смущённый воспоминаниями.              Илья приподнял бровь, ожидая.              Шейн шумно выдохнул и неловко усмехнулся.              — Это я.              А затем он быстро добавил, будто бы стараясь смягчить:              — Ты просто был таким беззащитным на этом диване, я просто не мог позволить тебе остаться там.              Щёки Ильи заметно порозовели от осознания.              — Ты… что? — переспросил Илья.              Всё это время он жил с осознанием, что этот чёртов Макс не только застал его врасплох пьяного беспробудства, но и уложил в кровать, перед этим раздев. И каково было осознание того, что Макс так и остался черствым, но он хотя бы не видел Илью в трусах.              Стоп.              — Ты меня мог трогать ещё раньше?! — осенило Илью громко и несдержанно.              Шейн виновато отвёл глаза.              — Шейн, скажи мне.              — Ну, да. Ты просто начал сползать с дивана к тому же. Я не хотел, чтобы у тебя болела спина. И я тебя отвёл к себе в комнату.              — И раздел.              — И раздел.              Эта новая информация была не то успокоением, не то спасением. Единственное, что ощутил Илья ярче обычного – тоску. Тоску по упущенным моментам. Только бы если Шейн сказал раньше, они могли грамотно воспользоваться временем.              Уже заранее понимать, что они могут дать друг другу.              Но Илья мог догадаться об этом намного раньше, если честно. После их совместной ночи, когда для него стал открытием факт их касаний, он должен был провести параллель с тем, что ощущал сквозь дрёму пьянства.              — Так или иначе, я понял, что смогу трогать тебя в момент, когда без тебя не представлял себя, — чуть тише добавил Шейн.              Это признание стало слишком искренним и скрывало под собой нечто большее.              — Поэтому, мне кажется, что чем прочнее наша эмоциональная связь, тем выше наши возможности взаимодействия друг с другом.              — Аргх, — измученно протянул Илья и откинул свою голову о спинку кровати.              Та с глухим звуком отдалась стуком по комнате.              Илья думал о том пьяном дне. И о том, какую цель преследовал Макс, когда отвозил Илью домой. Какую цель он в целом преследовал в его второстепенном взаимодействии в жизни Ильи, и почему тот притворился незнакомцем в их первую встречу.              А потом его мысли унеслись в эти призрачные касания, которые он не смог осознать в ту ночь.              Он почти уснул, плавно вспоминая то, как Шейн жадно исследовал его шею, когда он вдруг произнес:              — Мне жаль.              Илья распахнул глаза и уставился на него.              — Мне жаль, что мы не смогли узнать друг друга так, когда я был жив.              Досада в голосе сквозила. Она ударила Илью в самое сердце и отдалась жжением в уголках глаз. Он чувствовал, что если будет молчать, то слёзы его предадут.              — Шейн, — начал он шепотом.              Илья медленно и аккуратно провёл по волосам парня. Пальцы осторожно утонули в прядках, задерживаясь у затылка. Ему так сильно хотелось сквозь эти запретные касания передать всю свою заботу, которую он концентрировал на кончиках своих пальцев, поэтому двигался без натиска.              Ладонь скользнула выше, к макушке, и замерла там.              — Ты жив до тех пор, пока мы не доказали обратное.              Его слова, словно якорь, вернули Шейна к надежде. Возможно, немного наивной на фоне всего происходящего, но до ужаса желанной.              Шейн благодарно улыбнулся Илье и, уткнувшись носом в его ладонь, закрыл глаза, представляя, что спит. Он растворился в дреме ощущений, вслушиваясь в размеренное тихое дыхание Ильи и лёгкое ненавязчивое тиканье настенных часов.              — А как мы можем? — спустя непродолжительное время пробубнил в ладонь Шейн. — Ну, доказать обратное.              Илья вздрогнул, будто его разбудили. Сонным голосом и чуть резким акцентом он признался:              — Я не знаю. Но я думаю, что мы можем устроить повторный ресерч.              — А ты пробовал уточнить у своих знакомых?              — О тебе?              Шейн кивнул.              — Я не славлюсь огромной френдли базой. В основном в список моих знакомых входят те люди, которые либо играют в хоккей, либо тесно связаны с ним. И ни одна, ни вторая группа не может предоставить нам больше информации, чем мы с тобой смогли нарыть в интернете.              Шейн досадливо закрыл глаза.              — Но есть одна девушка, которую я никак не могу вспомнить.              — Что за девушка?              — Джейн, — сказал Илья.              — И что с ней?              — Она есть в моей телефонной книге. Но я не помню, чтобы записывал этот номер телефона. Также я не могу вспомнить ни одну девушку, которую бы так звали.              Шейн нахмурился.              — А ты смотрел смс?              — Да, там пусто.              — Звонил?              — Недоступен.              Честно признать, Илья за спиной у Шейна перепробовал все попытки узнать подробности его дела. Он однажды даже отыскал запылившейся контакт некого частного детектива, но тот, по всей видимости, оказался жалким мошенником. Взял деньги и исчез.              Он почти наизусть выучил все СМС в его телефоне, в которых фигурировал Шейн, но ничего, кроме того, что им было давно известно, не было.              Илья взял с тумбочки телефон, желая в очередной раз набрать контакт Джейн и, возможно, даже дозвониться.              Но спустя всего секунду после того, как он вышел в главное меню, телефон в его руках навязчиво завибрировал. На экране выступило «Кип».              В голове вспыхнуло воспоминание обмена контактными данными, которые произошли сравнительно недавно в той самой странной кофейне-смузи баре «Straw+berry». Илья отвёл взгляд в сторону, нахмурившись, пытаясь понять причину звонка в поздний вечер. Но осознавая свою беспомощность в данном вопросе, он быстро ответил на звонок.              Шейн заинтересованно наблюдал за Ильёй.              — Слушаю.              На том конце провода что-то зашуршало, а затем запыханный голос наспех поздоровался.              — Добрый вечер, мистер Розанов.              — Илья, — поправил его он.              — Илья, извините, что я звоню вам в такой поздний час, — извинения звучали искренними. Дыхание было учащенным настолько, что Илья делал ставку на то, что перед тем, как Кип набрал ему, он пробежал километр точно.              Ну, или меньше.              — Ничего страшного, что случилось?              — Помните, вы мне оставляли фотографию парня, когда были в Бостоне? — напомнил Кип.              — Помню, — Илья напрягся.              — Мистер Розанов, это он, это тот самый парень, — Кип говорил очень быстро, будто боялся, что связь прервется прежде, чем он поведает информацию.              — Я не понимаю тебя, отдышись, пожалуйста. Кто он?              Сквозь динамик телефона послышался сначала один глубокий вдох, а затем такой же глубокий и долгий выдох. Это повторилось всего два раза, после чего Кип повторил, но уже медленнее, расставляя акценты.              — Когда вы были в Бостоне, — начал он, — вы прислали мне фотографию парня, которого искали. Я вам сказал, что его лицо мне кажется знакомым.              — Да, помню такое.              — Так вот, я очень долго думал над тем, где мог его видеть, — Кип немного замялся. — А сегодня он зашёл к нам в кофейню.              — Кип, пожалуйста, ближе к делу.              Молчание раздавило динамик.              А потом:              — Илья, этот парень был за рулём машины, которая сбила вас в ноябре.