Любовь под апельсинами

— Бабушка, я хочу это!     Римма обернулась на голос внучки и проследила за направлением ее указательного пальца. Большой лего-конструктор, из которого можно было собрать огромный особняк, бесспорно мог конкурировать с другими игрушками за детское внимание. Цена, конечно, тоже ошеломляла.     — Бабушка! Хочу! — в нотках голоса Сони появилась привычная капризность.     — Хорошо, бери, — ласково разрешила та.     Римма махнула рукой и двинулась дальше. Соня следовала за ней с коробкой конструктора.     — Смотри какая кукла! — снова оживилась Соня.     — Ладно, возьми.     Кукла отправилась в тележку для покупок.     — Бабушка! Ну ты только глянь!     Римма настороженно повернулась. Соня указывала на очередную игрушку, и терпение женщины кончилось. Нахмурив брови, она наотрез отказалась покупать.     — У нас нет столько места на все твои игрушки.     Соня обиженно надула губы и весь оставшийся путь до дома молчала. Римма тоже была без хорошего настроения. Сидя в такси, ее глаза блуждали по проносившемся мимо улицам. Сейчас они были так близко к дому Гены. Неудивительно, что, когда они остановились на пешеходном переходе, пешеходами оказались Гена с Чебурашкой. Римма внимательно следила за их неспешным передвижением; Гена держал Чебурашку за руку и что-то вкрадчиво объяснял. Лишь раз он бросил взгляд на пропускавшую их машину, но, конечно, не мог увидеть Римму на заднем сидении.     Эта односторонняя встреча привела душу Риммы в волнение. Она все никак не могла сконцентрироваться на чем-то другом, а мысли об их глупой ссоре крепко засело в ее светлой голове. Даже Соня уже отпустила обиду и весело щебетала, пока они поднимались домой. О чем – Римма не слышала.          Гена уложил Чебурашку спать и собирался лечь сам. Подойдя к окну, чтобы завесить шторы, он задержался взглядом на звездном небе. Как красиво сияли маленькие точечки, каким глубоким был небосвод. Когда-то они вместе смотрели на небо с женой, искали в нем что-то, разговаривали и, конечно, смеялись. Смеялись прямо как с Риммой в тот солнечный день, когда она пригласила их в гости. От этих воспоминаний в душе что-то сжалось, крепко, словно кулак, и лицо Гены совсем осунулось. Спать больше не хотелось.     Ночная прохлада была просто спасением и некоторым успокоением мыслей и эмоций. Гене нравился шорох листьев. «Я помню осенние ночи, березовый шорох теней», – писал Сергей Есенин.  «Как будто любимую повесть с другой вспоминает тебя…».     – Люба, кажется, после тебя я вновь разучился правильно вести себя с женщинами, – неслышно обратился к покойной жене Гена.     Соня уже спала, и Римма тоже собиралась укладываться. Во всей квартире было темно, однако зал хорошо освещался луной и фонарем во дворе. Погода была безветренной, занавески висели неподвижно, и эта статика наводила некоторое спокойствие. Все казалось погрузившимся в сон. Римма подошла к окну, чтобы в последний раз посмотреть на ночной пейзаж города, когда увидела под окнами мужчину. Несомненно, это был хорошо знакомый ей человек – Гена.     Словно ощутив на себе взгляд, Гена обернулся и посмотрел наверх. Увидел ли он ее или нет – нельзя сказать точно, но она все же сделала шаг в темноту комнаты. Она все еще держала обиду в себе, пусть и пыталась переубедить себя в обратном. И все же, что-то останавливало ее у окна, что-то заставляло ее подумать, прежде чем рубить с плеча.    Римме вспомнился неприятный случай, когда, еще по молодости, она решила, что ее обиды превыше всего, и парень, который так любил ее и которого любила она сама, не выдержал и ушел. Тогда казалось, что она все сделала правильно, но теперь уже не тот возраст, чтобы вести себя столь неблагоразумно.     Геннадий заметил движение в окне и продолжил всматриваться в темноту, ставя ставки с самим собой: выглянет Римма вновь или нет? Прошло уже минут пять, спор был прочти выигран и проигран одновременно, но именно в этот момент дверь подъезда открылась, и, освещаемая желтым светом фонаря, на улице появилась Римма.     — Меня, Геннадий, сторожить на надо, и маньяков я не боюсь, — язвительно заметила она, приближаясь.     Гена всматривался в ее лицо, которое было даже смущенным, нежели недовольным или злым. Только сейчас он обратил внимание на ее атласный халат, туго подвязанный пояском, в котором женщина не постыдилась появиться во дворе почти ночью. В тот момент она была такой простой и непосредственной, без своей брони и выстроенной дистанции, что некоторое время Гена не находил слов. Потом на его лице появилась улыбка: неловкая, извиняющаяся, но теплая и искренняя.     — И тебе добрый вечер, Римма. Прекрасный сегодня вечер для прогулок.     Во дворе стояла тишина, какой в Москве не застать даже в столь позднее время. Тут же город умел засыпать, приходить в состояние покоя и умиротворения. Если бы ветер душ, то слышался бы шорох деревьев и травы, но и у него был сегодня выходной. Где-то пела птичка, вскоре ей начала вторить другая. У птичек тоже были чувства, а может – даже любовь.     — Не могу с тобой поспорить, вечер и правда чудесный. Только вот я не при параде, — ее руки разошлись в стороны, давая возможность полностью разглядеть домашний наряд.     И Гена не преминул еще раз взглянуть на красивую зону декольте, подчеркнутую поясом талию и милые тапочки.     — Зайдешь ко мне? — надежда, проскользнувшая в ее голосе, трогала и удивляла.     — Зайду. Соня спит?     — Да, поэтому соблюдаем тишину.     Они поднялись в квартиру, осторожно прошли на кухню, где Римма включила дополнительное освещение, создававшее интимную атмосферу уединения, включила электрический чайник и заглянула в холодильник.     — Что будешь? — Римма внимательно осмотрела содержимое холодильника.     — Все, что ты дашь.     — Колбаса, сыр, картошка.     — Давай.     — Чай, кофе?     — Чай.     — Отлично.     — Я скучал.     Перешептывания резко прекратились, на кухне стало удивительно тихо. Римма замерла с чайником в рука, и только голова медленно повернулась к Гене. Все это время она невольно осыпала его бытовыми вопросами, чтобы слышать его голос, однако его столь неожиданные слова обухом ударили по голове. Виновник молчания смотрел на реакцию женщины в томительном ожидании ответа. Волновался. Ему казалось, что он под куполом тревоги. И когда та все-таки пришла в себя, он, сквозь купол, услышал приглушенное:     — А я-то как скучала…