Вишенка для Дракона

Утро врывается в спальню Тэхёна без стука, без предупреждения и, судя по ощущениям, с бейсбольной битой наперевес. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, работает как лазер, выжигающий сетчатку. Тэхён стонет, пытаясь зарыться лицом в подушку, но это движение вызывает в голове такой звон, словно внутри черепной коробки группа барабанщиков-любителей репетирует выход на бис. — Я умираю, — хрипит он в пустоту. — Запишите в протоколе: причиной смерти стала текила и Пак Чимин. Он лежит в позе морской звезды, запутавшись в шелковых простынях. Во рту — Сахара, в теле — слабость, как после марафона. Память подкидывает обрывки прошлой ночи. Вот они с Чимином вываливаются из "Black Lotus". Потом такси. Клуб "Eden". Кажется, Тэхён танцевал на столе? Или это был бармен? Потом какой-то третий клуб, где подавали коктейли, светящиеся в темноте… Господи, сколько их было? Три? Четыре? Тэхён переворачивается на спину, и шелковая пижама приятно холодит разгоряченную кожу. Он пытается восстановить хронологию, но все воспоминания о музыке и танцах кажутся блеклыми. Все, кроме одного. Перед глазами, словно навязчивая заставка на экране телефона, всплывает лицо. Не смазливые мордашки моделей из "Eden", не пьяная улыбка Чимина. Он.. тот огромный, мрачный охранник из "Black Lotus". Тэхён закрывает глаза, но образ становится только четче. Он видит этот тяжелый, темный взгляд, от которого хочется одновременно спрятаться и раздеться. Вспоминает разворот широченных плеч, обтянутых тканью пиджака. Мощную шею с татуировками, уходящими под воротник. — Чертов Скала Джонсон, — шепчет Тэхён, облизывая пересохшие, горячие губы. — Почему у него такие руки? Это же незаконно. Это преступление против человечества. Внизу живота, вдруг начинает тянуть, Тэхён вспоминает свои ощущения: как он встал на цыпочки, как его пальцы коснулись твердого живота через рубашку. Альфа тогда даже не шелохнулся, но Тэхён чувствовал, как напряглись его мышцы, как участилось сердцебиение под ладонью.... и этот одурманивающий коктейль из терпкого коньяка с нотками горького шоколада. Касаться его было всё равно что гладить заряженное оружие, одно неверное движение, и выстрелит. Где-то на задворках сознания предательски всплывает дурацкая мысль об истинности, но Тэхён тут же мысленно дает себе пощечину. Какая к черту истинность в 2026 году? Это просто гормональный взрыв, приправленный отсутствием секса. Сейчас в эти сказки про предназначенных судьбой верят разве что впечатлительные подростки. Мир давно стал прагматичным: есть секс, есть симпатия, а есть просто очень горячий охранник с руками, которыми хочется быть задушенным. И точка. Никаких красных нитей, никакой судьбы. — Просто тебе нужен горячий секс, Ким, — бормочет он, пытаясь отогнать наваждение. — Твой мозг просто ищет оправдание тому, почему ты потек от обычного громилы. Но тело думает иначе. Дыхание Тэхёна сбивается, становясь рваным. Похмелье трусливо отступает на второй план, вытесненное волной возбуждения, которое накрывает его с головой, как цунами. Ему вдруг становится жарко — невыносимо, душно, так, что хочется содрать с себя кожу вместе с шелком. Его рука сама, повинуясь первобытному инстинкту, скользит вниз по плоскому животу, ныряя под резинку шелковых штанов… — М-м-м… — тихий стон срывается с губ, когда прохладные пальцы обхватывают горячую, уже отвердевшую плоть. Тэхён запрокидывает голову, вжимая затылок в подушку. В его фантазиях больше нет его собственной руки. Там — широкая, грубая ладонь того незнакомца. Он представляет, как этот альфа входит в его спальню, подходит к кровати, стягивает с себя пиджак, открывая вид на мощные руки, и смотрит своим жутким, пробирающим до костей взглядом. — Ты был плохим мальчиком, — звучит в голове Тэхёна низкий, рокочущий голос, от которого вибрирует каждая клеточка тела. Тэхён сжимает руку крепче, задавая ритм; медленно, тягуче, дразня самого себя, он ведет ладонью вверх, задерживаясь на головке, размазывая выступившую смазку, и резко вниз, до основания. — Да… — выдыхает он, кусая губу до боли. В его голове разворачивается сцена, которой не было, но которая должна была случиться. Вот "охранник" не просто стоит столбом, он перехватывает руку Тэхёна и рывком притягивает его к себе, вжимая в каменную грудь. Альфа до боли сжимает его ягодицу грубой хваткой, собственнически, и шепчет на ухо грязные вещи, от которых уши горят. Рука Тэхёна движется быстрее, шлепки кожи о кожу становятся громче в тишине спальни. Дыхание превращается в рваные всхлипы. Ему не хватает этого давления, ему не хватает веса чужого тела сверху. Он хочет, чтобы этот "шкаф с антресолью" придавил его к матрасу, лишил возможности двигаться, взял контроль. Тэхён, который привык, что все вокруг пляшут под его дудку, вдруг до дрожи в коленях хочет подчиниться этой грубой силе. — Черт… какой же ты… огромный, — бессвязно шепчет Тэхён, представляя, как губы альфы накрывают его собственные, забирая вдох. Он представляет, как эти руки разводят его ноги в стороны. Как темные глаза смотрят на него с голодным вожделением, раздевая до души. Тэхён скулит от нехватки ощущения заполненности. Он неохотно отпускает свой член, и дрожа от нетерпения, скользят ниже, между ягодиц, находя горячий, истекающий влагой вход. Он сначала лишь дразнит себя, оглаживая чувствительное, пульсирующее колечко мышц, смазывая его собственной смазкой. — Пожалуйста… — молит он фантомный образ. — Возьми… Перед глазами вспыхивают искры. В воображении альфа толкается в него резко, глубоко, до звезд перед глазами. Не в силах больше терпеть, он резко проталкивает палец внутрь. Тесно. Горячо. Потрясающе. Он сгибает палец, попадая точно по заветному бугорку, и тело выгибается дугой от пронзившей его сладкой молнии. Омега ускоряет темп, палец внутри давит на чувствительную точку снова и снова, имитируя грубые, животные толчки альфы. Оргазм обрушивается на него лавиной. Тэхён содрогается в долгих, сладких спазмах, заливая живот и простыни, пока реальность растворяется в белой вспышке, оставляя после себя лишь сбитое дыхание и липкую влагу на коже. Тэхён лежит на кровати, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. Волосы разметались по подушке, губы припухли и блестят от слюны. Несколько минут он просто смотрит в потолок, пытаясь собрать себя по частям. Потом медленно, лениво вытягивает руку и смотрит на свои пальцы — морщится. Эстетика момента разрушена грубой физиологией. Он лениво, шарит чистой рукой по тумбочке, нащупывает коробку и выдергивает несколько бумажных салфеток. Быстрыми, небрежными движениями он стирает с себя следы преступления, комкает бумагу и, прицелившись вслепую, кидает комок в сторону мусорной корзины. Слышится глухой стук — попал. — М-да, Ким Тэхён, — хрипло говорит он сам себе, усмехаясь. — Дожили. Дрочим на охранников. Чимин умрет со смеху, если узнает. Он с трудом отрывает голову от подушки, чувствуя, как реальность и похмелье возвращаются с удвоенной силой. Горло пересохло так, что кажется, будто он глотал наждачную бумагу. ​Трясущейся рукой он опять шарит по прикроватной тумбочке и находит спасение — начатую бутылку минеральной воды. Он откручивает крышку и припадает к горлышку, жадно, в несколько больших глотков осушая пластик до дна. Вода течет по подбородку, капает на шелк, но ему все равно. Это не вода, это эликсир жизни. ​— Ох… — выдыхает он, отбрасывая пустую бутылку на ковер. ​Его взгляд падает на телефон, который лежит рядом экраном вниз. Тэхён на секунду задумывается, может, стоит позвонить Чимину? ​Но веки становятся свинцовыми. Тело, расслабленное после оргазма, наливается приятной тяжестью. Нет. Мир подождет. Чимин подождет. Он ложится ,подтягивает колени к груди, сворачиваясь в уютный кокон под одеялом и зарывается носом в подушку и бормочет: ​— Режим "не беспокоить"… активирован. ​Через минуту его дыхание выравнивается, становится глубоким и спокойным. Ким Тэхён проваливается в глубокий, целительный сон, где нет похмелья, но зато есть один очень настойчивый альфа в черном костюме.

***

Идиллию сна омеги разрывает звук, который в данный момент кажется Тэхёну трубным гласом Апокалипсиса. Его телефон. Гаджет вибрирует на тумбочке с такой силой, что, кажется, сейчас просверлит дыру в дорогом дереве, и орет дурным голосом какой-то бодрый k-pop трек, который Тэхён сам же и поставил на звонок неделю назад. Прошлый Тэхён был идиотом. Нынешний Тэхён его ненавидит. Он нащупывает телефон рукой и щурится на экран. На дисплее светится фото Пак Чимина, на котором тот пытается засунуть в рот сразу пять маршмэллоу, и подпись: "Soulmate (Не брать, если пьян… хотя😏)". Тэхён проводит пальцем по экрану, принимая вызов, и прикладывает телефон к уху с осторожностью сапера, обезвреживающего мину. — Если ты звонишь, чтобы сказать, что мы вчера случайно купили яхту, то я кладу трубку, — сипит Тэхён вместо приветствия. Голос у него такой, будто он всю ночь не пел в караоке, а жевал битое стекло. — Тэ… — раздается с того конца провода. Голос Чимина звучит еще хуже — как скрип старой двери в заброшенном доме. — Я не чувствую ног. Скажи мне, что мы вчера не ходили пешком до Пусана? — Мы ездили на такси, — успокаивает его Тэхён, переворачиваясь на бок и морщась от стрельнувшей в виске боли. — Много раз. Я помню счет, он выглядел как номер телефона. — Слава богу, — выдыхает Чимин. Слышится шуршание, звон стекла и жадный глоток воды. — Слушай, я сейчас посмотрел сторис… Тэ, скажи мне, почему на последнем видео я пытаюсь танцевать тверк на барной стойке, а ты кидаешь в меня кубиками льда и кричишь: "Давай, детка, папочка платит!?" Тэхён издает сдавленный смешок, который тут же переходит в кашель. — Потому что мы короли вечеринок, Минни и потому что текила — это зло, изобретенное дьяволом для уничтожения лучших представителей человечества. — Это точно, — стонет Чимин. — Моя голова сейчас взорвется. Мне срочно нужен суп. Жирный, острый суп с морепродуктами, иначе я умру, и тебе придется искать нового лучшего друга, а ты знаешь, что лучше меня никого нет. — Согласен, — кивает Тэхён подушке. — Но сначала душ. Я чувствую себя так, будто меня прожевали и выплюнули. — Кстати, о "прожевали", — голос Чимина вдруг меняет тональность. В нем просыпается та самая хитрая интонация, которая обычно предшествует либо сплетне века, либо подколу.— Как там с "Мистером Горой Мышц" из "Black Lotus"? Не снился тебе твой грозный цербер? Тэхён замирает. Его сердце пропускает удар, а щеки вспыхивают пунцовым, стоит ему лишь вспомнить детали своей недавней "ручной работы". Он рефлекторно натягивает одеяло до самого подбородка, словно Чимин может увидеть его через динамик телефона. — О чем ты? — голос Тэхёна взлетает на октаву выше, выдавая его с головой. — О том охраннике? Пф-ф, Минни, я тебя умоляю. Я забыл о нем через пять секунд после того, как мы ушли. — Да ла-а-адно? — тянет Чимин, и Тэхён буквально слышит эту ехидную улыбку. — А кто вчера в такси, когда мы ехали в "Eden", полдороги ныл: "Почему он такой огромный, я хочу его себе, он такой опасный". — Это была текила! — панически оправдывается Тэхён. Если бы Чимин знал про то, что вытворял Тэхен, он бы не умолкал до 2030 года. — Я просто оценил эстетику! Как картину! — Ага, конечно, — фыркает Чимин. — Ты ему деньги в штаны засовывал тоже из любви к искусству? Меценат хренов. Признайся, ТэТэ, ты запал. Тебе нравятся такие — большие, молчаливые и опасные. Твой типаж: "Плохой папочка, накажи меня". Тэхён давится воздухом. Образ "накажи меня" бьет по нервам слишком точно. Он невольно сжимает ноги, чувствуя остаточную чувствительность. — Заткнись, Пак Чимин! — шипит он, стараясь звучать возмущенно, а не возбужденно. — Ни на кого я не запал. Он просто хамоватый шкаф в дешевом костюме. Всё, тема закрыта! Мы едем в ресторан или я заказываю пиццу и умираю в одиночестве? — Ладно, ладно, не кипятись, истеричка, — смеется Чимин. — Едем в "Le Jardin". Я забронировал столик на веранде через час. Там подают тот самый суп с лобстером и, что важнее, "Кровавую Мэри". Нам нужно поправить здоровье. — "Le Jardin"? — Тэхён приподнимает бровь. — Это то место, где официанты говорят по-французски, даже если они из Тэгу? — Именно. Нам нужно место, достойное нашего страдания. Надевай свои лучшие очки, чтобы скрыть круги под глазами, и выметайся. Встречаемся там в три часа. — Понял. — Тэхён поднимается и принимает сидячее положение, чувствуя, как комната делает легкий оборот вокруг своей оси. — Если я опоздаю, заказывай кровавую Мэри без меня. И начни с двух. — Люблю тебя, засранец. — И я тебя, алкоголик. Гудки. Тэхён отбрасывает телефон и падает лицом в ладони. — Запал, — передразнивает он Чимина, вставая и шатаясь по направлению к ванной. — Скажешь тоже. Просто… стресс надо было снять. Физиология. Ничего личного. Он останавливается перед огромным зеркалом в ванной. Вид у него, мягко говоря, не подиумный: волосы торчат в разные стороны, как у сумасшедшего ученого, под глазами залегли тени, губы искусаны, но в глазах… в глазах плещется какой-то шальной блеск, которого там не было вчера утром. — Соберись, Ким Тэхён, — приказывает он своему отражению, включая холодную воду. — Ты — икона стиля, светский лев и мечта любого альфы, а не влюбленная школьница, пускающая слюни на обслуживающий персонал. Он решительно залезает под ледяной душ, надеясь смыть с себя остатки сна, похмелья и возбужденного запаха дикой вишни с перцем чили.

***

Кабинет Чон Чонгука на верхнем этаже небоскреба "Dragon Tower" больше напоминает командный пункт, парящий над миром. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывают головокружительный, почти пугающий вид на расстилающийся внизу Сеул. Город лежит у его ног как на ладони; шумный, суетливый муравейник, который с этой высоты кажется лишь набором игрушечных домиков. ​Яркий дневной свет заливает пространство, бликуя на глянцевых поверхностях и делая атмосферу в кабинете еще более холодной и стерильной. На столе из черного дуба царит контролируемый хаос. Сорок две папки. Сорок две судьбы, которые сейчас вершатся одним движением пальца. Чонгук сидит в кресле, мрачный, как грозовая туча. Он берет очередное досье, бросает быстрый, сканирующий взгляд на прикрепленное фото — зернистый скриншот с камеры наблюдения клуба, и с отвращением швыряет папку на пол. — Нет, — рычит он. — Слишком высокий. У этого взгляд испуганной лани. Папка летит на ковер, присоединяясь к растущей горе отбракованных кандидатов. Хосок, развалившийся на кожаном диване в углу с планшетом в руках, наблюдает за этим представлением с нескрываемым изумлением. Он видел Чонгука в ярости, видел его в азарте перестрелки, видел холодным и расчетливым на переговорах. Но таким — одержимым поиском парня, который просто нахамил ему в клубе — он не видел никогда. — Гук, — осторожно начинает Хосок, откладывая планшет. — Я, конечно, всё понимаю, ущемленное эго и всё такое… Но, сорок два человека? Мы подняли на уши всю службу безопасности. Неужели этот дерзкий омега так сильно тебя зацепил? Чонгук замирает с очередной папкой в руке. Он медленно поднимает взгляд на друга. Даже при свете дня его глаза пугают своим опасным, лихорадочным блеском. — Зацепил? — переспрашивает он низким, вибрирующим голосом, от которого у Хосока по затылку пробегает стадо мурашек. — Это не то слово, Хосок. Здесь… здесь другое. Он с силой швыряет очередную папку на стол и проводит ладонью по лицу, словно пытаясь содрать с себя невидимую маску. — Я не спал всю ночь. Ни секунды, — признается Чонгук, и в его голосе звучит пугающая, почти болезненная откровенность. — Стоит мне моргнуть, и я снова там, в этом гребаном клубе. Я закрываю глаза и чувствую его запах так отчетливо, будто он стоит прямо передо мной. Эта чертова дикая вишня, терпкая, сладкая до дурноты, и острый, обжигающий перец, который выедает мне легкие. Чонгук делает паузу. Он смотрит на свои руки так, словно видит их впервые. Эти ладони привыкли сжимать рукоять пистолета и горла врагов, но никак не дрожать от эмоций. За тридцать лет он приучил себя быть машиной, идеально отлаженным механизмом, где нет места системным ошибкам. — Я сегодня проснулся с обконченными трусами, Хо. Впервые со времен пубертата, - он выдает это с убийственной, ледяной серьезностью, от которой Хосоку хочется провалиться сквозь землю. — Это не просто похоть. Это инстинкт. Мой зверь внутри не просто заинтересовался — он признал в нем своего. Чонгук встает и подходит к окну, глядя на город, который он держит в кулаке. Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья...только горький сарказм над самим собой. — Я всю жизнь считал бредни про истинных и судьбу, запечатанную запахом, дешевым чтивом для слабых омег и оправданием для альф, которые не способны контролировать свои гормоны. Я смеялся над этими легендами, Хосок. Я думал, что я выше всей этой природной химии, что я сам выбираю, кого брать, а кого ломать. Я строил свою империю на логике и стальной воле, веря, что ни один запах в мире не заставит меня потерять голову. Он резко оборачивается, и его взгляд буквально пригвождает Хосока к дивану. — Но как мне, черт возьми, объяснить это сейчас? Один взгляд, и у меня искры из глаз. Одно касание его наглых пальцев, и я готов был выжечь этот клуб дотла, просто чтобы он не смотрел ни на кого, кроме меня. Кажется, природа решила поиздеваться надо мной, подсунув то, во что я никогда не верил. Я не знаю, как это объяснить с точки зрения здравого смысла, но я чувствую это каждой клеткой: этот мальчишка залез мне под самую кожу. Он пророс в моих венах за те пять минут, что хамил мне в лицо. Чонгук замолкает, и тишина, повисшая в огромном кабинете, кажется тяжелее, чем бетонные перекрытия небоскреба. Хосок медленно выдыхает, чувствуя, как привычная картина мира рушится прямо на глазах. Он смотрит на друга и впервые за долгие годы не узнает его. Он откидывается на спинку дивана, невидящим взором уставившись в экран планшета. ​"Мать твою, Чон Чонгук, ты ли это?" — проносится у него в голове. Хосок знает этого человека больше десяти лет. Он видел, как Чонгук хладнокровно вырезал конкурентов, как он спал по три часа в сутки месяцами, строя свою империю, как он игнорировал самых изысканных омег Кореи, которые буквально стелились перед ним ковром. За всю свою сознательную жизнь Чонгук ни разу не позволил инстинктам взять верх над разумом. Он был эталоном выдержки. Скалой. А теперь эта скала дает трещину из-за одного дерзкого мальчишки с запахом вишни? Хосок сглатывает, украдкой наблюдая за тем, как Чонгук поправляет манжеты рубашки с какой-то пугающей, ритуальной аккуратностью. Перед ним сейчас два варианта, и оба так себе. Либо древние сказки про истинность, над которыми они вместе ржали под виски, оказались пугающей реальностью, либо его босс, его лучший друг и самый опасный человек в Сеуле, на четвертом десятке просто окончательно и бесповоротно сошел с ума. Чонгук снова склоняется над столом. Его движения становятся резче, нетерпеливее. Он отшвыривает в сторону тонкие папки с личными делами, которые служба безопасности собирала последние несколько часов. Каждый отчет, каждая биография — мимо. ​В кабинете повисает звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием альфы. И вдруг его рука замирает над одной из последних папок. Чонгук перестает дышать, он медленно, буквально двумя пальцами, подтягивает к себе это тонкое досье, лежавшее в самом низу стопки "подозреваемых". Сверху на листе приколото фото. На размытом снимке с камеры у входа в VIP-зону запечатлен момент чистого, концентрированного триумфа. Омега. ​Пепельный вихрь волос разлетается от резкого поворота головы, идеальный профиль словно высечен из драгоценного камня, а ниже… узкие, преступно тесные кожаные брюки обтягивают круглую задницу так, что у Чонгука в глазах темнеет, а в горле пересыхает. И этот жест... воздушный поцелуй, брошенный через плечо, с такой убийственной, наглой уверенностью, будто он точно знает: Дракон будет смотреть именно на это фото. Глаза Чонгука начинают сиять. Это не просто радость узнавания, это взгляд дракона, который после столетий сна наконец нашел свою единственную жемчужину. — Вот ты где, — выдыхает он, голос звучит ласково и жутко одновременно — Вишенка. Он проводит подушечкой пальца по изображению лица омеги, словно пытаясь прочувствовать изгиб его губ через фотографию. Чонгук рывком раскрывает папку, впиваясь взглядом в сухие строчки отчета. В его голове они тут же оживают, наполняясь красками и тем самым сводящим с ума запахом. — Ким Тэхён, — читает он вслух, смакуя каждую букву. — Двадцать один год. Студент факультета искусств Сеульского национального. Числится моделью в "Vogue Korea". Чонгук усмехается, листая страницы с профессиональными снимками из портфолио. На одном из них Тэхён смотрит прямо в камеру; взгляд дерзкий, порочный и до чертиков притягательный. — Младший сын семьи Ким, — продолжает Чонгук, и его брови едва заметно взлетают вверх. — Тех самых, что держат "Lotte Group". — Погоди, что? — Хосок, до этого момента просто наблюдавший, буквально подскакивает к столу и заглядывает в бумаги. — Владельцы сети отелей? Да у них денег больше, чем звезд на небе! Зачем наследнику такой империи скакать перед камерами? — Ему нравится внимание, — Чонгук не отрывает взгляда от фото, где Тэхён запечатлен вполоборота. — Он делает это не ради чеков, он делает это, потому что знает, что чертовски красив. Он хочет, чтобы весь мир стоял перед ним на коленях и признавал его совершенство. — Богатый, красивый и с явной придурью. Гремучая смесь, — резюмирует Хосок, качая головой. — Гук, это не просто омега, это ходячая катастрофа. Если ты его заберешь, Кимы поднимут такой вой, что небо упадет. — Пусть поднимают, — отрезает Чонгук. — Мне плевать на их связи. Мне нужен он. Где он сейчас? Чонгук скользит взглядом ниже, изучая раздел "Ближний круг". — Пак Чимин, — произносит он, найдя нужную строчку. — Указан как лучший друг и однокурсник. Тот самый именинник, с которым он был в клубе. — Чонгук поднимает взгляд на Хосока и кидает ему папку на стол. — У Тэхёна профиль наверняка закрыт, такие птицы не светят личную жизнь. Проверь друга. Хосок мгновенно подхватывает планшет, его пальцы начинают летать по экрану. — Ты прав, босс, у Тэхёна всё под замком, но вот Пак Чимин… — Хосок хищно улыбается, находя нужный аккаунт -… Пак Чимин, постит всё подряд. Ага, вот! Свежая сторис, выложена две минуты назад. Хосок разворачивает планшет к Чонгуку. На экране фото двух пар солнцезащитных очков и подпись: "Лечим похмелье красиво. Уже через часик будем в "Le Jardin". Кто не спрятался — мы не виноваты". — "Le Jardin", — читает Чонгук, и хищная улыбка трогает его губы. — Через час. — Собирайся, — бросает он Хосоку, даже не оборачиваясь. Он резким, властным движением берет со спинки кресла свой пиджак. Хосок застывает на месте, едва не выронив планшет. Он смотрит на босса так, словно тот только что предложил станцевать ламбаду на столе. — Подожди, подожди, тормози! — Хосок машет руками, пытаясь буквально затормозить этот нарастающий вихрь безумия. — Ты… ты сам поедешь в ресторан? Ты серьезно? Он подбегает к Чонгуку, заглядывая ему в лицо, пытаясь найти там хоть каплю прежнего хладнокровия, но натыкается на глухую стену одержимости. — Гук, очнись! Тебе тридцать лет, ты — глава клана "Драконов"! — Хосок переходит на экспрессивный шепот. — Самый влиятельный и опасный альфа в этом чертовом городе! Почему ты не прикажешь просто привезти его сюда? Зачем тебе тащиться через полгорода в пафосный ресторан и играть в светскую беседу? Чонгук надевает пиджак, идеально расправляя плечи. Он медленно поворачивается к другу, и в его глазах пляшут опасные, азартные огни. — Потому что это скучно, Хосок, — усмехается он, проверяя бумажник во внутреннем кармане. — Приказать схватить его — это слишком просто.Он подходит к зеркалу, поправляя галстук. — Я не хочу, чтобы его притащили ко мне дрожащим от страха, я хочу поиграть с ним на его территории. Дать ему иллюзию безопасности, прежде чем окончательно забрать на свою. Я хочу, чтобы он понял: от меня не убежать, даже за спины влиятельных родителей. Чонгук поворачивается к выходу, излучая ауру хищника, вышедшего на охоту. — И поверь мне, Хосок, этот обед он запомнит на всю жизнь. — Машину! — рычит он телохранителю. Хосок, чертыхаясь и едва успевая на ходу застегнуть собственный пиджак, семенит следом по длинному коридору. Он смотрит на широкую спину босса и понимает: это конец спокойной жизни. — Ну дела… — бормочет он себе под нос, лихорадочно печатая инструкции охране. — Сам поехал. Покойся с миром твой спокойный обед, Вишенка. Дракон вылетел из пещеры, и он чертовски голоден.