У меня есть парень, мам

      Искусство берет свои краски из души.

Мария Корелли, «Скорбь Сатаны»

       Чернильная мгла накрыла город, погрузив человечество под купол, источающий электрические заряды, которые так и грозили испепелить тебя, если ты подойдешь близко к его границам. В отблеске ярких молний стало видно, что он не был прозрачным, — свинцовый и склизкий, еще и источавший что-то наподобие дыма, создавая плотную завесу и делая воздух ядовитым.       Нил, нацепив фильтрующий респиратор, медленным шагом продвигался вперед по ухабистой земле. Туда, где горели едва видимые огоньки, но в свете последних дней даже они представлялись самыми яркими в наступившей густой темноте. Поймав по радио едва уловимый сигнал, он сквозь трещащие помехи уловил отрывки слов, принадлежащих явно мужчине, который говорил, что все выжившие могут следовать на базу, находящуюся в центре города — на месте бывшего торгового центра.       Бело-серые клубы дыма вырвались из-под земли, как будто из самых недр, обволакивая и кружась в вихре вокруг рыжеволосого парня. Нил закрыл глаза и поднял руку перед собой. Он знал, что дым горячий, но не чувствовал в теле ни единого отголоска боли. Не зная, сколько это продолжалось, Нил аккуратно приоткрыл тяжелые веки — и тихонько, чтобы никого не потревожить, выругался.       Среди руин, под которыми оказалась похоронена былая, полная веселья и необузданной свободы жизнь, величественно поднималось строение из черного камня, с острыми зубчатыми стенами и высокими окнами. Но самое удивительное, что прямиком из здания, но словно обтекая его по периметру, пылало рубиновое пламя с летящими в стороны черными искрами.       Угольный туман заполнил обзор.              Вспышка.              Темная комната. Могильный холод, сковавший пространство и превративший воздух в колючее стекло, так и грозившее оцарапать тебя своими острыми краями. Стены, утонувшие во мраке и покрытые сизым инеем. Ветер, бьющий в спину Нила из открытого окна и трепещущий бархатные шторы, волнами свисающие до пола по бокам от Нила.       Мужчина в темном плаще с накинутым на голову капюшоном, в глубине которого сверкали лишь алые глаза, протянул Нилу сверкающий чистотой бокал с узорчатой ножкой. Внутри него пузырилось что-то бордовое, источавшее странный, солоновато-медовый запах. Парень не представлял, что это, но послушно протянул руку вперед, осторожно обхватывая хрусталь пальцами. На мгновение он прикоснулся к бледной коже обладателя огненных глаз, пока тот не отпустил бокал из захвата. Нил не ведал, кто скрывается за черными одеяниями, однако чувствовал некое единение с этим существом и безграничное доверие к нему.       — Пей. И будешь жить, — медленно, точно шелест травы, проговорил мужчина, не отрывая взгляда от парня.       Нил, ни о чем не думая, кроме того, что хотел бы сорвать проклятый капюшон, чтобы взглянуть на обладателя чарующего голоса, опрокинул бордовую жидкость в рот. Как только парень сделал последний глоток и оторвал бокал от губ, он порывисто приложил руку к груди, опустив голову, и смял зеленый шелк в пальцах, точно пытался сквозь одежду унять рвущееся из груди сердце. Изо рта вырвалась черная густая кровь, окропив его кофту и каменный пол. И только в это мгновение Нил увидел, что он стоял внутри ограниченного красного круга с неровными очертаниями и с написанными по краям витиеватыми знаками — рунами. Прямо сейчас они ярко сверкали белым, чистым светом.       Оторвав напряженный взгляд от неизвестных символов, Нил выпрямился, переставая держаться за одежду, и заглянул в рубиновые глаза. Даже сейчас он не чувствовал страха перед незнакомцем, явно испытывающего удовольствие от его мук.       Нил не успел осознать, как мужчина оказался настолько близко, что в черной мгле под капюшоном парень увидел белый мрамор и бледно-персиковые губы, растянувшиеся в оскале. В следующее мгновение его грудь настиг мощнейший удар бледной руки. Темное помещение сменилось антрацитовым небом, или тем, чем оно некогда было. Раскаленный трезубец вылетел из-под купола рядом с особняком, осветив в оконном проеме тень, неподвижно застывшую, будто время остановило свой бег.       Нил летел в бездну.       Неизмеримую.       Объятую огнем, жадно пожирающим ночную прохладу.       Противный гул, похожий на шепот тысячи голодных заблудших душ, звучал более отчетливо.       Тьма тянула к нему чернильные щупальца, готовая поглотить очередную свою жертву.       А Нил лишь протягивал руку в пустоту, веря в спасение.       Бесконечность.       Жаркий воздух треплет одежду.       Бесконечность.       Гул становится громче.       Бесконечность.       Бесконечность.       Бесконечность.       Нил верил.       Нил ждал.       Он рухнул в бездну, так и не получив долгожданное спасение.       Грохот.       Тело резко пробила боль.       Нил разлепил глаза. Темнота настигла его.       На секунду он подумал, что он действительно канул в бездну. Исчез безвозвратно. Но «канул» он только на пол, и, видимо, весьма неудачно: лоб с правой стороны и боковая поверхность бедра ныли от боли, но больше всего пострадала рука. Пульсация в плече становилась все сильнее и сильнее.       — Черт подери! — выругался Нил, поднимаясь на ноги. — Почему я спал на диване… — обращался в тьму он, пока на ощупь продвигался к светильнику. Спутанное после весьма «веселого» пробуждения сознание подкидывало ему картины с прошлого дня.       — Утречка, — ответила тьма. От неожиданности Нил чуть не подпрыгнул, но сдержался и, повернув голову левее, заметил силуэт, который стремительно передвигался в кромешной темноте. Словно это его обитель, в которой он знает каждый угол досконально, что даже свет ему уже без надобности.       Люстра вспыхнула, осветив темноту, как один большой, жирный светлячок. В глазах помутнело, и Нил помассировал веки, избавляясь от рези, прежде чем открыть их снова.       Он видел.       Бездна его не поглотила.       Но зато его охватила безудержная злость.       — Эндрю, чем ты думал, когда оставлял меня на этом клочке! — Как только он это сказал, в его мозгу проплыл калейдоскоп воспоминаний с последними событиями вечера. Он сам остался на этом треклятом диване после звонка матери, который словно вытянул из него последние остатки энергии — и мозги, видимо, тоже, раз он решил вздремнуть на этом диванчике. Но, в конце концов, Эндрю мог и разбудить его или перенести в его комнату: разве это не элементарное проявление заботы о своем друге? Сам-то спокойно спал на большой и мягкой кровати, свободно развалившись по всей ее поверхности. Стоит здесь в синей майке и черных спортивных шортах (они даже не Нила — вот что значит «чувствуй себя как дома»!), блистая великолепными мускулами.       «Зачем они тебе нужны, если ты их не используешь, а?»       — Встал не с той ноги?       — Уж прости, как-то не обратил внимание, с какой я там ноги встал, — сделав паузу, он уже не зло, но с чувством добавил: — С пола, мать твою.       Эндрю присвистнул, приближаясь к Нилу поближе.       — Так это, — он ткнул указательным пальцем в покрасневший участок кожи на лбу растрепанного рыжеволосого парня, — ты так с полом подрался?       Нил лишь отмахнулся от руки и, обойдя белобрысого, двинулся в следующий пункт назначения — кухню. Не перекусить. Лечиться. Угораздило же повредить ничто иное, как руку. Руку! Для художника — это катастрофа. Для художника-правши — это армагеддон. Нил даже в драку не лез, кроме исключительных случаев, оберегая свои руки. Для него они как самая дорогая в мире собственность, но которую, к сожалению, не поменяешь на более новый, респектабельный вариант. И надо случиться такому вопиющему безобразию! Упал с дивана. Да как можно так грохнуться с него, что теперь даже руку трудно поднять. «Подрался» с полом — вот веселье будет для его друзей, когда они узнают. А они узнают, Нил не сомневался: либо Эндрю припомнит ему в их компании, либо Джостен сам расскажет в пьяном бреду.       Джостен вытащил из нижнего шкафчика небольшую коробочку небесно-голубого цвета и положил на столешницу. Немного порывшись в аптечке, он достал серый тюбик с надписью: «При боли в мышцах и суставах», который иногда использовал, когда мышцы болели от изнурительной и продолжительной работы над картинами. Но не успел он открутить белую крышку, как мазь вырвали из его рук. Нил нахмурился и повернулся к Эндрю, который нагло пристроился сбоку от него. Рыжеволосый ожидал, что его друг снова начнет подкалывать его, но тот молча положил тюбик обратно в аптечку и начал прибирать беспорядок, устроенный Джостеном, ловко орудуя пальцами. Что сказать, мастерство повара. Времени на это ушло немного.       «Что-то Эндрю слишком уж хорошо освоился в моей берлоге», — промелькнуло в мыслях Нила, который оперся поясницей о столешницу, смотря, как он закрывает пластиковую коробку, зажав в руке стерильный бинт и небольшие ножницы.       — Зачем ты убрал мазь?       — Сейчас она тебе только навредит. — Он обогнул Нила, направившись к серебристому холодильнику. — Раздевайся.       У Нила на мгновение сбилось дыхание от услышанного. Еще и этот повелительный, но в то же время полный теплоты тон. Звучало очень похоже на… Нил силился вспомнить.       «Пей. И будешь жить», — всплыл в памяти парня странный мужчина из сна, чьи глаза горели красным пламенем. Сучонок! Это из-за него он свалился с дивана. Почему Нил из сна вообще ему доверился? Что за святая простота!       — Зачем? — Собрался с мыслями Нил, смотря на спину друга.       Глухо хлопнула дверца. Миньярд выпрямился и, жонглируя пакетом, наполненным кубиками льда — их они с друзьями кидали в разливное пиво при сборе у Нила дома, — двинулся к другу, пока не встал напротив него.       — Заладил со своим «зачем». Хочу посмотреть на твое плечо, — скучающе ответил он, как будто устал разъяснять непутевому ученику решение простецкой математической задачки, подобно которой они разбирали буквально день назад.       — С ним все нормально. — Нил неосознанно коснулся больного плеча. От Эндрю не укрылось, как при этом небольшом движении у того дернулся лицевой мускул, поэтому парень, отложив пакет со льдом на столешницу, поднял руку, намереваясь проверить истинность слов «самостоятельного» друга. Джостен, почувствовав неладное, повернулся к нему боком, подальше отставляя поврежденное плечо.       — Вот и нормально, — язвительно подчеркнул Эндрю, опуская руку. — Сам снимешь свою тряпку, или тебе помочь? — продолжил белобрысый с такой интонацией, словно не помочь собирался, а добить окончательно.       — Отодвинься, а то врежу ненароком, — бросил Нил другу. Пока Эндрю не сделал пару шагов назад, рыжеволосый даже не шелохнулся. И, скрывая веселье в голосе, добавил: — И отвернись.       — Мне, может, еще в другую комнату скрыться? Живей.       — Не думаешь, что ты перешагнул пару этапов в наших отношениях, чтобы требовать от своего парня подобного повиновения? — сказал Нил, подцепляя здоровой рукой подол водолазки, которую осталось только бросить в стирку — настолько она испачкана в краске, да еще и потом, небось, пропиталась хорошенько после такого-то сна.       Оттягивая край кофты в сторону, он наклонился вперед и осторожно, избегая резких движений, потянул ткань через боковую сторону вверх, к голове, а другой край прижимал поврежденной рукой к бедру. Но, когда пришла очередь вытаскивать голову из обтягивающего шею воротника, он застопорился, еще и свисающие волосы мешались, точно мечтали оказаться вырванными. Парень подумал, что легче было бы, наверное, начать с воротника… Нил хотел уже отпустить ткань, чтобы попробовать снять по-другому, но почувствовал, как чужие пальцы коснулись его шеи. Растянув воротник, Эндрю потянул ткань на себя. Нил, наконец высвободившийся из заточения, поднял голову, одновременно выпрямляясь. Он успел даже немного раскраснеться от всех своих потуг.       — Спасибо, — искренне поблагодарил Нил, смотря, как друг аккуратно стягивает висящую водолазку с другой руки. В ответ Эндрю лишь ухмыльнулся, что нисколько не удивило Нила: сказал бы он слова благодарности или нет — ему побоку. Даже если друг ничего не ответил, лишь по представившемуся выражению лица рыжеволосый мог с уверенностью понять его неозвученные мысли, что-то наподобие: «Помощь ему не нужна, конечно».       Положив кофту на стол, Эндрю перевел взгляд на поврежденное плечо. Нил тоже посмотрел. Уже виднелась небольшая припухлость и налившийся синяк в месте предполагаемого удара об пол.       — Ебать, — не сдержался Джостен.       Эндрю, никак не отреагировав, мягко обхватил пальцами плечо, немного надавливая, и посмотрел на реакцию рыжеволосого: тот сразу же скривился.       — Ты чего творишь?       — Помолчи. — Эндрю обхватил одной рукой ладонь Нила, а другую положил на локоть, а потом потянул вперед-вверх.       — Больно же, — закусив губу, проскрипел Нил.       Эндрю удовлетворенно хмыкнул и отпустил руку страдающего друга.       — А ты еще собирался мазь наносить… — Эндрю бросил в Нила его водолазку. — Одевайся.       — Издеваешься? Раздевайся, одевайся! Зачем ее вообще нужно было снимать?       — Ты можешь не задавать вопросов и просто делать, что я говорю?       «Раскомандовался здесь, блин, как у себя на кухне».       — Нашел огузка, — пробубнил Нил. — Выверни ее. Я сам не смогу. — Сдался он, бросив свою водолазку в друга, который легко поймал ее. А потом ткань снова полетела в Нила, словно Эндрю решил поиграть в перетягивание каната. Как только рыжеволосый снова приготовился кинуть кофту в невыносимого друга, его взгляд уперся в его удаляющуюся спину.       — Ха. Решил просто сбежать? — крикнул Нил ему вдогонку, а потом уставился на черную тряпку.       — Просто заверни пакет со льдом в водолазку и приложи к плечу, — не оборачиваясь, ответил Эндрю. Нил был уверен, что слышал, как тот под конец добавил «остолоп», прежде чем скрылся в спальне. Продолжительно зевнув, рыжеволосый последовал указаниям друга.       «Как будто я не знаю, как делать холодный компресс. Относится ко мне, как к несмышленому малышу, который только недавно начал ходить… — Потом он вспомнил, что хотел нанести согревающую мазь. — Разве она не от боли при различных травмах?»       В поле зрения появился приближающийся к нему Эндрю, сжимающий в руках темно-бежевую футболку. Положив ее на стол, он взял отложенный ранее бинт, одним движением придвинул стул ближе к Нилу.       — Чего смотришь? Садись. Резче давай.       — Убавь тон, приятель. Забыл, где находишься? — недовольно прищурился Нил, но уселся на стул.       — В том-то и дело — не забыл. Так бы давно просто треснул и ушел, а не возился с тобой. — Эндрю встал напротив Нила, уперев взгляд на его разрастающуюся гематому, потом перевел тот на раскрасневшийся лоб.       — Что-то не очень у тебя получается быть любезным с травмированным другом.       — Я и не старался. — Эндрю немного потряс пакет, завернутый в водолазку, и приложил к ушибленному месту на лбу. После того, как рыжеволосый заменил его ладонь своей, продолжая удерживать холод, Миньярд коснулся предплечья парня. — Руку отведи немного в сторону. Медленно.       — А ты постарайся. — Джостен, терпя боль, переместил руку в указанном направлении и поймал взгляд ореховых глаз, который, впрочем, не смог удержать надолго: Эндрю раскатал немного бинт и сделал три тура вокруг бицепса для фиксации перевязочного материала.       — Хорошо, — горячее дыхание ударило в щеку сидящего парня, когда Миньярд наклонился, ведя бинтом по спине наискосок и заводя под мышку здоровой руки. Ладонь парня была шире бинта, поэтому при каждом движении он неизменно касался костяшками и подушечками пальцев или основанием ладони то плеча, то спины, то груди. Красивое лицо Эндрю оставалось неизменно сосредоточенным (если бы Нил не знал своего друга столько лет, то он бы дал другое определение — напряженное), будто на месте живого человека видел скульптуру, чьи трещины он решил подлатать.       Пока продолжалось это действие, Нил, неотрывно смотрящий на лицо участливого друга, чувствовал что-то… неправильное? Даже о пульсации в плече позабыл. Парень не был уверен, как назвать возникшие у него в груди ощущения. Это походило на то самое состояние, когда он загорался определенной идеей для написания новой картины, что остальной мир оставался вне его досягаемости, ровно потерял связь с Землей, потонув в миллиарде ярко горящих звезд и их не менее прекрасных созвездий. Нил, конечно, нередко вдохновлялся лучшим другом при написании картин — Эндрю до сих пор не знает о собрании черно-белых эскизов и коллекции картин, маленьких и больших, написанных Джостеном за все время их знакомства. Но сейчас явно не та ситуация… У него даже холста под рукой нет. И чем творить прикажете?       — Нил, хватит спать, — щелкнул пальцами перед лицом Нила его друг, видимо, уже некоторое время назад закончивший с перевязыванием плеча. Эндрю подогнул подол принесенной футболки.       — Руку, — мотнул белобрысый подбородком на поврежденную конечность. Нил, все еще не до конца осознавший действительность после «мысленного штурма», положил мокрую водолазку с пакетом на стол и осторожно просунул ладонь в приоткрытый рукав, который Эндрю затем протащил вверх по травмированной руке, пока не добрался до шеи. — Наклони голову. — Нил послушался, просунув голову в горловину и одновременно поднимая вверх другую руку. Светлая футболка с немного удлиненным рукавом свободно свисала на парне.       — Кстати, сколько времени-то сейчас? — сквозь вновь проступившую зевоту спросил парень и поднялся со стула.       — Когда я проснулся от землетрясения, было примерно полпятого, — ответил деловым тоном Эндрю, убирая остатки бинта в аптечку, словно он действительно проснулся от природного катаклизма.       В голове Джостена неожиданно промелькнул еще один отрывок из его сна: он наблюдает за источающим молнии куполом, пока пробирается по разрушенной местности. Вроде, там еще воздух был загрязнен, и поэтому он шел то ли в какой-то маске, то ли противогазе или респираторе.       — Почему ты вообще еще здесь? Твоя лачуга явно комфортнее. И что важнее, если ты здесь, почему меня не отнес в спальню? Силушки мало?       — Мы явно еще не достигли того этапа в наших отношениях, чтобы я таскал тебя на руках каждый день, — не упустил случая поддеть друга Эндрю, словно это не он вытащил ранее захворавшего друга из темного подвала, преодолев нелегкий путь по крутой лестнице.       Только сейчас Нил сообразил: судный день настал, и уже вечером начнется игра, которая неизвестно, что принесет в дальнейшем, но сейчас первостепенно, чтобы мама поверила в их с Эндрю представление и хотя бы до среды оставила Нила в покое. Рыжеволосый легонько прикоснулся к плечу, которое до сих пор поднывало, но определенно ощущалось получше. Как говорится, беда не приходит одна. Его одногруппница, увлекающаяся всяким мистическим и эзотерическим, сказала бы что-то подобное: «Нил, твой Меркурий сейчас вошел в ретроградную фазу, поэтому тебя преследует хаос в жизни».       «Черта лысого я сдамся! Меня таким не проймешь. Блякурий!..»       Звучало не так уверенно, как хотелось бы, ведь тут же эта мысль сменилась образом, как он скрутился на холодном полу в клубок и смотрел в пустоту темной комнаты, не находя в себе пламени души, танцующих искр и ясного необъятного неба.       — Мне не нравится, как ты выглядишь прямо сейчас. — Эндрю толкнул рыжеволосого в спину. — Иди еще поспи пару часов. — Мотнув головой в сторону спальни Нила, он всунул ему в ладонь, по-видимому, новый пакет со льдом и небольшое кухонное полотенце.       — Этим, — Миньярд метнул взгляд на лоб, а потом на поврежденное плечо, — думаю, не обошлось. Приложи ненадолго перед тем, как ляжешь спать.       Приняв «подношение», Нил посмотрел на безразличное на первый взгляд лицо друга, однако он знал, что тот волновался о его состоянии. Эндрю как никто знал, что значит для Джостена его творчество, ведь именно благодаря другу он вырвался из-под запрета матери, которая даже слушать не хотела, что ей скажет сын. Но каким-то неведомым образом Эндрю, который стал свидетелем ужасного положения парня, переставшего даже появляться в школе, нашел подход к Мэри. После их долгого разговора наедине мама больше не боролась с «бесполезным хобби» Нила, но все равно ясно давала понять, что она никогда не примет подобный выбор.       Где же он находился бы сейчас, если бы не вмешательство и поддержка его друга? Джостен не имел ни единого представления.       Засыпая в мягких простынях, Нил думал об Эндрю.              

***

             Проснувшись, Нил чувствовал себя значительно лучше. Плечо отдавало небольшими болевыми импульсами, но не такими сильными, как ранним утром, когда он свалился. Только вспоминая этот проклятый диван, он думал, что его нужно выкинуть к чертям собачьим. Вот пусть они — черти — и развлекаются, раз им спокойно не живется. Потом он винил дьявола, как он прозвал мужчину с алыми глазами из своего сна (все-таки его вспомнил): это он обманул наивного парня и выбросил из окна. Если бы не его приколы, Нил бы не спал так беспокойно, чтобы свалиться с дивана, как последний лох.       Эндрю не оказалось в его квартире: ушел на работу. Единственный признак его былого присутствия — накрытый на завтрак стол с оставленной небольшой запиской на термоколпаке, который друг сам когда-то принес ему — кажется, на новоселье. Как быстро летит время… Прочитав первую строчку, Джостен улыбнулся.       

Может, стоило приготовить морковную кашу?

Не горюй сильно, в следующий раз — обязательно.

      И ниже приписал:       

После работы заеду за тобой.

Не нагружай плечо!

Эндрю

      «Удивительный человек».       Не всякий способен вытащить его из «гнилой ямы», как Нил называл внутреннее состояние упадка и ощущение беспросветной, холодной и давящей пустоты в груди. Тогда он не видел, хотя был зрячим. Не слышал, хотя на слух не жаловался. Не дышал и не чувствовал, хотя сердце билось в обычном ритме.        А сейчас он уловил, как в его груди вспыхнула золотистая искра, которая грозила разрастись в настоящий пожар. Хотя воздуха еще было недостаточно, но с этим уже можно работать. И Нил чуть не рванул с кухни прямиком в подвал, в устроенный им вчера хаос. К пустому холсту, которому суждено было ожить, как и его собратьям, и присоединиться к общей вечеринке под названием «Палитра чувств». Пять чувств — пять картин. «Раскройте вашу душу», — напутствовал профессор Ваймак, преподающий живопись, когда только объявили конкурс месяц назад. Легко сказать, чем сделать. Душу чужого-то человека сложно увидеть и понять, а свою — тем более… По крайней мере, Джостену это давалось совсем непросто. При первом обращении к представленным темам для написания картин: «Восторг», «Надежда», «Умиротворение», «Одиночество», «Страх» — Джостен не представлял, что самым сложным будет отразить «Умиротворение». Сколько бы он ни приступал к написанию, у него ничего не выходило, и он брался за другое чувство, пока в конечном счете не осталось выбора. Последняя картина до сих пор не готова. Срок сдачи неминуемо приближался, как страшный сон, — а этим этот день точно станет, если Нил не поймает ту самую нить, которая приведет его к удовлетворительному результату. Но где взяться умиротворению, если его жизнь — полная неразбериха? Особенно в последнее время…       С наслаждением позавтракав жареными яйцами с беконом и овсяными панкейками, политыми сгущенным молоком и с добавлением свежей черники, Джостен отправился в мастерскую и принялся за очередную попытку написания последней картины, пока вдохновение не полностью, но возродилось. От внимания парня не укрылось, что хаос, который он устроил вчера, уже исчез — как по мановению волшебной палочки. И феей оказался никто иной, как Эндрю, если только Нил в «пьяном» бреду не страдал лунатизмом, причем настроенным на наведение чистоты и порядка. Очень жаль, что добрая фея и с картиной не помогла. Нил попытался представить, какой «шедевр» получился бы из-под руки поваренка Миньярда. Он бы просто-напросто в несколько резких движений разорвал холст на мельчайшие кусочки непонятно откуда взявшимся острым серебряным ножом. От явившегося в его воображении видения рыжеволосый рассмеялся, как от смешной шутки.       С расслабленной улыбкой на лице Нил, погрузившись в приятные воспоминания, свободно орудовал кистью по холсту, хотя поначалу и выходило тяжело. Каждый взмах искрился счастьем. Парень не задумывался о конечном результате, не видел картину в полномасштабном формате. Он открыл душу навстречу подсознанию, которое диктовало ему, какую сейчас взять краску, с чем ее смешать, куда повести кистью и с каким нажимом. Его унесло на крыльях вдаль, туда, где звенел колокольчик, приглашая на тайную встречу, туда, где сиял бескрайний горизонт в переливах лимонного, пудрового и лавандового лучей, искрясь в брызгах голубого океана, отличающегося кристальной чистотой.       Черная стрела разрезала пространство. Свет распался на тысячи осколков, устремившихся в темную пропасть. Колокольчик замолчал. Встреча прервалась. Кисть в последний раз вспорхнула и с хлопком упала на пол, откатившись куда-то в сторону. Нил похлопал себя по карманам спортивных брюк, заглянул под табурет и слегка дрожащей рукой поднял выпавший неизвестно когда телефон, который он по ошибке захватил с собой, да еще и забыв выключить громкость. На самом деле парень не верил, что вдохновение сегодня будет настолько сильным, что он буквально парил, не ощущая ни времени — оказывается, уже 14.43, — ни ограниченного пространства. Кто-то ночью засыпает от сказок на ночь, а он видит и слышит их наяву. Но, как и в любой сказке, конец неминуем, каким бы он ни был.       «Твою ж мать, как не вовремя! Почему я не оставил его наверху?..»       Когда он посмотрел на мигающий экран, ему захотелось со всей дури бросить телефон в стену.       — Да, мама, — не скрывая своего состояния, ответил Нил. Резко и удрученно.       — Что с голосом? Неужели помешала творить твое великое искусство? — ядовито спросила Мэри, не скрывая своего презрительного отношения к его любимому делу.       — Что ты хотела? — Терпения на то, чтобы вести длинные разговоры с матерью, у Нила явно недоставало. Тем более ее вопросы представляли собой полную бессмыслицу и направлены были только на то, чтобы лишний раз уколоть его, да побольнее.       Зажав телефон между ухом и плечом, Нил тщательно закрыл краски и разбавитель, переставил мольберт поближе к окну, откуда пробивались слабые лучи осеннего солнца, и, подхватив грязные палитры, мастихины, кисти, стал подниматься по скрипучим ступеням лестницы наверх. Он знал, что не сможет с былой самоотдачей вернуться к продолжению написания картины, — только время впустую потратит.       — Ты же помнишь про ужин? Надеюсь, ты ничего не выкинешь в последний момент.       — Мам, у меня нет пока старческого маразма. — «Но вот у тебя он, видимо, уже проклевывается, и не самым приятным образом», — подумал Нил. — И нет, мне нечего выкидывать, хоть и очень хочется. Что-то еще?       Нил зашел в ванную комнату и, положив телефон на раковину, приготовил пластмассовый тазик с мылом, небольшую тряпку, растворитель для более сложных случаев, бумажные полотенца. Теплая струя бежала медленно, в тишине комнаты звуча особенно приятно, как отвесно падающий с уступа в реке поток воды. Наполнив тазик наполовину, он бросил туда мастихины, а кисти и палитру отложил в сторону для дальнейшей отчистки. И только после всего этого взял телефон обратно в руки, надеясь, что мать сделала доброе дело — повесила трубку. Однако в случае с Мэри лучше ни на что не надеяться.       В поле его зрения попала стиральная машина, где на желтом махровом полотенце аккуратно лежали другие кисти и палитра со вчерашнего дня — чистые и сухие. Эндрю даже об этом позаботился. Долго же, наверное, он мучался…       — Нил. Нил! Почему ты молчишь? — послышался срывающийся в нетерпении голос матери из динамика, как только парень включил громкую связь. Джостен ярко улыбнулся, не сомневаясь в том, что выглядит в данный момент как маньячело.       — Алло, — ровно, безэмоционально ответил парень, присев на корточки у ванны. В одной руке — плоская грязная кисть, в другой — темно-серая тряпка. Он стал тщательно убирать излишки краски с щетинок.       — Что «алло»?.. Ты не слушал меня все это время? — продолжала негодовать мать.       — Мам, у меня здесь водопад разлился — я тебя не слышал, даже телефон чуть не утопил. Представляешь? Что ты говорила, мамуль? — Мэри знала, что сын никогда не называет ее так ласково, кроме тех случаев, когда специально начинает действовать ей на нервы.       — Ты… ты… — не находила подходящих слов Мэри, пока наконец не выплюнула: — Не опаздывайте!       В трубке послышались быстрые короткие гудки.       Упс.       Маман очень зла. Даже нет — она в бешенстве. Воображение ярко нарисовало картину, как Халк с лицом мамы стоит посреди кухни, превратившейся в руины, — только покореженные кастрюли и сковороды дают представление о том, чем выступала эта комната ранее. Его (ее) гигантская фигура тяжело вздымается от яростного дыхания, а каждое движение сопровождается утробным рыком, от которого вибрирует воздух и осыпается штукатурка с едва уцелевших стен.       Вечер будет грандиозный — в этом Нил не сомневался.       Не сомневался он и в том, что выйдет он оттуда, потеряв уйму энергии и разрушив тысячи нервных клеток. А потом говорят, что художники в большинстве своем безумцы. Как не сойдешь с ума от такой жизни?..