Природа порока

Острое крошево камня вонзилось между когтей, когда Хальсин приземлился после длинного прыжка, подминая под себя раненого гоблина. Тот пытался сопротивляться, но удар огромной лапы содрал кожу с его лица и шеи, пол покрыли брызги свежей крови. Не дожидаясь, пока туша перестанет дергаться, друид развернулся и отправил еще одного гоблина к его несуществующей богине. Запахи пыли, гари, чада факелов смешивались, одуряли, ярость застилала разум Хальсина, но даже сквозь нее он чувствовал что-то иное. Запах, которого прежде не было в подземельях: запах зверя. Терпкий вереск, остатки застрявшей в зубах гнилой плоти, ржавчина и кровь - все это он еще мог бы списать на собственную ярость. Но соленый аромат прибрежного ветра, который неуловимо примешивался ко всему остальному - слишком свежий для этой подземной дыры - ничем объяснить не мог. Чужой, хищный, опасный. В глотку его носителя стоило вцепиться зубами и не отпускать, пока не перестанет дергаться. Или бежать - так далеко, как унесут лапы. Кто из его новых боевых товарищей скрывал зверя под гуманоидной личиной - Хальсин не понимал. И полагал, что пока это к лучшему. Битва уже казалась бесконечной к тому моменту, когда они добрались до Кишки. Жрица визжала, разбрызгивая вокруг яд, но Октавия не спешила ее убивать. Разум Хальсина все больше тонул в звериных желаниях и инстинктах, и из последних сил держась за здравую его часть, друид наблюдал за новыми соратниками. Октавия не спешила подбираться к старой жрице. Вместо этого, подхватив из рук только что убитого гоблина новое копье взамен того, которое сломала об череп очередной жертвы, и метнулась вниз по лестнице к переключателю. За решеткой, в ямке, два огромных паука плотоядно смотрели на побоище. Они тоже хотели крови, и плевать - чьей. Хальсин заревел, осознав план эльфийки всего за миг до того, как решетка с омерзительным скрипом поднялась. Одна из тварей подземья, заточенных гоблинами, ринулась к нему, и друид приготовился защищаться, но паук перепрыгнул через него, будто через камень и перекрыл от ядовитых брызг Существо, и само пропитанное ядом, их даже не заметило. Паук раскинул сеть, сковывая тощее тело предводительницы гоблинов, и занес над ней испещренные когтями лапы. – Стой! Эта – моя! – голос Тав пронесся по залу шипящим шелестом, и среди звона металла о металл паук вовсе не должен был услышать его. Но услышал. И повиновался, бросившись на другого гоблина, который спешил на помощь своей предводительнице. Когда схватка наконец завершилась, еще несколько мгновений все стояли, опасливо оглядываясь и готовясь броситься на нового врага. Но тишина, которая воцарилась сразу после того, как очередное копье в руках Тав сломалось о ребра последнего гоблина, явно указывала: в живых не осталось никого, кто мог бы причинить вред роще. Только пауки не мешкали: выбрав себе жертву пожирнее, стопились над ней, и даже Хальсин привычный к разным проявлениям природы, предпочел на них не смотреть. Он все еще оставался в облике зверя и так чувствовал себя в большей безопасности. Однако заметив, что полуэльфийке с нелепой челкой, которую, кажется, звали Шедоухарт, нужна помощь, все же отбросил дикую личину и направился к ней. Краем глаза он следил за дроу и за жрицей, рот которой забила липкая паутина. Гоблинша не могла пошевелиться и лишь безумно таращила глаза, дожидаясь неминуемой гибели. Если Октавия решил поступить с ней так же, как поступила с Минтарой, Хльсин поклялся Сильванусу, что убьет своих новых знакомых. В случае с дроу жалость Тав еще можно было объяснить родством или старой дружбой, но Кишка должна умереть наверняка - так же, как Разглин, внутренности которого теперь украшали каменный трон в соседнем зале. Исцеляя раны спутников, друид продолжал наблюдать за Тав. Она дольше всех отходила от боя, и выглядела настороженной даже в тот момент, когда отбросила сломанное оружие и подошла к жрице. – Где Песня Ночи? – спросила она, вытаскивая комок паутины изо рта гоблинши. Та попыталась плюнуть на дроу, но эльфийка сделала неуловимый шаг в сторону и плевок вернулся на лицо жрицы. – Если хочешь жить - отвечай, – голос Тав рокотал почти неестественно, но Хальсин решил объяснить себе эту странность последствиями боя. Эльфийка поднесла к горлу гоблинши кинжал, и пленница присмирела. В ее хитром лице безошибочно читался страх. – Ладно… ладно, – прохрипела она, переводя взгляд с кинжала на лицо дроу и одним богам ведомо, чего боялась больше. Даже Хальсин, который уже отошел на несколько шагов от Октавии, чувствовал волну плесневелого холода, исходящую от нее. Но ничем не мог объяснить это странное, неестественное ощущение. – Мы ее не нашли. Мы были в подземье, это правда. Рядом с моей комнатой есть спуск. Но мы не видели никаких артефактов, клянусь! Стоило последнему слову визгливой жрицы затихнуть, как в ее горло вонзилось стальное жало. Тот самый кинжал, похожий на сплетение терновых ветвей, лишил ее жизни так быстро, что она даже не успела осознать смерть. – О как жестоко! – всплеснул руками вампир, который с интересом наблюдал за сценой. – Пообещать гоблинше жизнь в обмен на информацию, а потом так вероломно эту жизнь отнять. Я в восторге, дорогая! – Разве я что-то ей пообещала? – мрачно уточнила эльфийка, оттирая кровь вперемежку с паутиной от блестящего лезвия. Хальсин пообещал себе, что будет внимательно следить за словами новой союзницы. В том, что ею движет вовсе не благородство, он не сомневался с самого начала, но если в комплекте с вероломством идет и обман, то с ней вовсе не стоит иметь дела. Однако вскоре он убедился, что с выводами поспешил. Когда маленький, но смертоносный отряд покидал лагерь, оставляя за спиной гору трупов и металлический запах крови, который теперь куполом накрывал лагерь, дроу вдруг обернулась и пристально всмотрелась в неуклюжие постройки, которые окружали некогда величественный храм Селуне. Хальсин последовал ее примеру и вскоре понял, что привлекло внимание Октавии: среди ящиков сидела, сжавшись в комок, та девчонка, которая бросала в него камни. Тав пристально посмотрела на гоблиншу, потом подняла взгляд к солнцу и помрачнела. Достала из-за пояса кинжал и вогнала его в деревянный столб с такой яростью, будто пронзала сердце заклятого врага. А потом ни слова не говоря, направилась в сторону рощи. – Мало кто может похвастаться таким милосердием, – сказал Хальсин, про себя отмечая, что девчонку убил бы, подвернись она ему под лапу. – Прикончить эту малявку было бы милосердием по отношению к ее будущим жертвам, – проворчала Тав, даже не оглянувшись на собеседника. – Чему ее научит этот день? Тому, что миром руководит право сильнейшего? Тому, что можно травить и резать без разбора всех, кто перешел тебе дорогу? Я сохранила ей жизнь, но ее разум сломлен. Мое так называемое благородство погубило ее и погубит других. Выходит, я ничем от них не отличаюсь. Тав старательно скрывала досаду, но она читалась и в поджатых губах, и в потухшем взгляде. “От них - это от кого?” – подумал Хальсин, но спрашивать вслух почему-то не решился.