Parasitic Blues

      Отстраненное движение рукой, плавное настолько, словно сочащееся маслянистым эфиром, Каэдэ задерживает взгляд чуть дольше положенного на кистях рук Гото, наливающих заварку в пиалу перед ней. Поднимается почти незримый пар. Какие же все-таки у него длинные пальцы, тонкие, аккуратные, а у костяшек синеют дорожки вен, поднимающиеся к рукаву пиджака. Она скрещивает руки на груди, не в обиженном жесте, а именно, что взволнованном. Каково его тело вне официальных рубашек прошлого обладателя тела? Любопытство слишком рьяное, чтобы не сбить ритм сердца. Слишком много фиксаций на нем: каждая мысль занята Гото.       Если ненавидеть, то его; если винить, то его: бояться, страдать, взывать, замирать от его движений, пылать, сгорать, жаждать…

      Одна большая проблема. Гото.

      На губах мужчины застывает уставшая улыбка при виде того, как спешно его избранница отворачивается, ловя себя на неизвестной ему мысли, и Каэдэ, несмотря на то, что чрезвычайно не желает, но все же украдкой замечает, как напрягаются мимические мышцы и появляются ямочки на щеках мужчины. Лицо мужчины выглядит значительно живее. В чем его фокус? — Я не согласилась, — Ее фиолетовое кимоно непозволительно точно очерчивает контур талии, а также открывает вид на глубокое декольте, на котором невозможно не отметить крохотную родинку прямо на очаровательной складочке, — Если ты заметил.       А он заметил. Еще как заметил каждую родинку, оставленную на ее теле, словно карту небесных светил. Она хотела бы убрать ее оттуда — этот крошечный изъян в виде темного пятнышка, который вызывал в мужчине столь странное состояние. — Вы — плоды любви, — Гото поднимает чашку, поднося ее к губам, девушка вскидывает вопросительно бровь, но мужчина делает вид, что не замечает этого, держит теплую, горьковатую жидкость во рту несколько секунд, прежде чем выпить ее, — Каждый элемент вашего тела буквально то, что когда-то любил ваш родственник в своем партнере. Многие черты перешли только из-за того, что мутация определенной особи понравилась другой, и она смогла передать ее своему многочисленному потомству. — Как голубые глаза? — Как голубые глаза.       Гото задерживает фарфоровую пиалу у тонкой линии губ, чтобы встретиться с медовым взглядом карих глаз Каэдэ, она молчит, не требуя продолжения диалога, но он ловит странные мысли о том, как этот четкий контур вишневых губ мог передаться его потомству или та нелепая родинка, так засевшая ему в память. Он забывает, что теплая травяная жидкость не приносит ему ни доли удовольствия, просто наклоняет поверхность емкости и вливает ее в рот, разжигая аппетит, невозможный утолить чем-то таким простым, не связанным с девушкой напротив него. Движение, порыв. — Ты не веришь в любовь, это же инстинкт. — Неверие не позволяет рассуждать? Я думал, самые большие еретики становятся самыми ярыми оппонентами в дискуссиях о божественном, — Мужчина привстает, его глаза прикрываются, у Каэдэ все плывет, впервые его глаза не неустанно влипают в нее, а, кажется, отражают что-то, что невозможно объяснить паразитическому симбиозу, — Но что-то говорит мне, что в вашем инстинкте продолжения рода есть нечто большее, чем в нашем.       Гото садится рядом с ней, бок о бок, ткань дивана подминается под его весом, и Каэдэ немедленно осознает, что пространство между ними сократилось до ничтожных размеров. Его плечо прижимается к ее плечу, и там, где кожа встречается с кожей, она ощущает нечто, что невозможно описать — словно между ними просачивается электричество, невидимый ток, пробуждающий каждый нерв.       Она хочет сдвинуться, отстраниться, создать хотя бы крошечный барьер из воздуха, но его рука уже ложится на ее талию. Пальцы скользят по шелку, и, хотя ремешок — это всего лишь крошечный обряд, он вдруг кажется ей невероятно значимым. Гото начинает вести по нему пальцами, поддевая его, натягивая, а после — расслабляя, и Каэдэ изгибается от его действий, не в силах понять, зачем он это делает. — Вы были одиноки во Вселенной, потому действительно придумали ценность бесценному, вдохнули в кусок грязи жизнь, поверили в высшие силы, чтобы дать смысл существованию, — Его ладонь поднимается к ее груди, мягко задевая затвердевший сосок, чтобы соскользнуть выше, на уровне ключицы, — Потому вы нашли нечто большее даже в самом главном инстинкте, вы искали выход из одиночества, желая сплести тела в единый ритм для поиска надежды. — Это не твои слова. — Я редко раскидываюсь ими в этом теле, но разве тебе не хочется узнать, что я думаю? Разве не это твой план: понять меня, чтобы предсказать, и вывести на чистую воду? А после окрасить ее… В цвет моей крови? Шепчет ей прямо на ухо. — Может. — Я бы сделал то же самое на твоем месте, Каэдэ.       Это бьет изнутри, этот самодовольный монстр позволяет себе спуститься с небес на землю, чтобы сказать: «Да, я могу мыслить как и ты!».       Его ладонь поднимается с ключицы, и он аккуратно поднимает ее за подбородок, переходя на голос чуть громче шепота, чтобы заставить табун мурашек пробежаться по спине: — Посмотри на меня, — Гото голос спокоен, слишком спокоен для всего этого, но внезапно доля уязвимости или чего-то странного появляется в нем, — пожалуйста.       Каэдэ взглатывает слюну, ставшую вязкой, когда их взгляды пересекаются, а внутри что-то сжимается от его просьбы. Но лицо паразита вновь обретает привычное спокойствие, но глаза. В них зияет адская пропасть, топящая своей глубиной, затягивающая в омут, чтобы утонуть.       Другой рукой Гото убирает прядь с ее лица, но вместо того, чтобы убрать в сторону, он наматывает ее на палец. Это не просто игра, это нечто более личное, более интимное. Он продолжает наматывать темную прядь на свой палец, и это действие вызывает у него странное ощущение — словно она ведет его к чему-то, к самому краю пропасти, в которой нет ни дна, ни стен.       Их взгляды встречаются, Каэдэ пытается что-то сказать, но ее горло сжимается, а паразит и не хочет говорить, вместо этого его мышцы напрягаются, когда он чуть давит на нее, чтобы Каэдэ прилегла словно тряпичная кукла на стенку дивана. Гото нависает над ней, его дыхание, нет, боже его нет, поэтому девушка не может понять, то ли воздух сгущается от напряжения, то ли тянущее ощущение внизу живота распространяется по всему ее телу.       Светлое девичье лицо было в нескольких сантиметрах от его, и он мог видеть, как её зрачки сужаются, а дыхание становится глубже. Он медленно опускает лицо к её, и в то момент, когда их губы прижимаются, мир вокруг исчезает.       Прикосновение. Жажда. Его губы приникают к ее, эту жажду не утолить, Гото касается ее затылка, отклоняя голову назад за волосы, чтобы углубить поцелуй, перед этим прикусывая губы девушки. Он держится на грани, чтобы не плюнуть на все и не сорваться с петель, чтобы не вгрызться в податливую кожу или не начать вбиваться в хрупкое тело на грани с безумством.       Он знает, что некоторые паразиты действительно страдали чем-то вроде психологических заболеваний людей, и, кажется, это начинает развиваться в них: в каждом из пяти паразитов.       Каэдэ замирает, когда его колено оказывается между её ног — не грубо, а так, словно он просто проверяет, имеет ли на это право. Давление мягкое, почти невесомое, но от него темнеет в глазах. Его язык касается её нижней губы — требовательно, без слов, и она пугается не этого, а того, как легко поддаётся, как сама приоткрывает рот, впуская. Вкус её опьяняющий — сладкий, влажный, манящий.       Мир действительно исчезает — но не потому, что он её целует, а потому, что в этот миг она перестаёт думать о последствиях.

И именно это её ломает.

      Она ощущает странную легкость, рождающуюся в ней, но тут же, точно поймав триггер, Каэдэ толкает его в грудь с такой силой, что мужчина пусть и не отстраняется, но создает пространство между ними, которым тут же пользуются девушка. Выскальзывает, запутываясь в ткани, сбивчиво кутается в халат и почти бежит, не оглядываясь, в другую комнату, падает на кровать, накрываясь одеялом с головой.

Страх, стыд, жгучие слезы.

      Каэдэ не знает, не понимает, что с ней, какая часть нее перестает сопротивляться, оттого лишь утыкается носом в простыни и бесшумно плачет. Слёзы приходят не сразу — сначала только жжение, липкое чувство под кожей, стыд, страх и что-то ещё, от чего хочется вырвать это тело и оставить где-нибудь позади. Ей нравилось то, что происходило, и это неоспоримый факт. Матрас рядом прогибается почти незаметно. Не касается какое-то время, точно впитывает напряжённую атмосферу вокруг. Только потом Гото через одеяло притягивает к себе этот дрожащий кокон. Его ладонь ложится на её спину, движения медленные, убаюкивающие, почти человеческие. Он умеет ждать.       Осознание того, что он ощущает слабость Каэдэ, дает ей понять, что ждать паразит будет не просто удачного момента, а именно того, когда она сама осознано войдет в клетку, закроет ее на ключ и выбросит подальше.       И, увы, сильнее прижимая к себе колени, Каэдэ знает, что это произойдет слишком быстро.       Следующим утром все происходит так, словно ничего вчера не было. Каэдэ спокойно идет в душ, переодевается в белое длинное платье из льна, которое приносит ей Гото. Они даже садятся завтракать вместе, правда мужчина в этот момент мнет в руках зерно арабики, принюхиваясь к аромату, исходящего от него.       Каэдэ хочет сама уже сказать, доедая готовые оладьи с джемом, принесенные из магазина, что из них делают кофе, чтобы сгладить непрошенную тишину, но Гото перехватывает инициативу, произнося почти в никуда, все еще изучая объект нового интереса: — Ты ведь хочешь свободы, верно? — Он кладет зерно в рот, облизывает его, начинает разжевывать, скучающе добавляя, — Хочешь вернуться в участок? — Ч-что..? Прямо… Сейчас? — Она запинается, так вскипает у нее внутри недоверие, смешанное с невероятным воодушевлением, — Я не в лучшем, но… Очень хочу! Ее глаза горят, она тут же вспрыгивает со стула, Гото наблюдает за этим с тем же скучающим видом: — Но я — подозреваемая, в моем доме… Она замолкает, но прекращает поток дурных мыслей, чтобы не испортить момент, чтобы получить эту невероятную возможность вернуться к делу чести. — Я — твой молодой человек, который забрал тебя во время инцидента. Телефон ты оставила дома. Во время убийства мы были в особняке мэра. Узнав из новостей, что твой отчим погиб, ты впала в ужасную депрессию, и я имел полное право не отпускать тебя, заперев в этой квартире. Человеческие эмоции не чужды мне, поэтому не сообщил о случившемся, беспокоясь о тебе, — Он встает, поправляет галстук, — Это подтвердит Такеши Хирокава, поскольку я у него работаю. Работает? Не совсем подходящее выражение, но девушка понимает все без уточнений: — Он тоже паразит? — Нет. — Тогда почему? — она опирается на дверной проем. — … — Гото смеряет ее взглядом, но, чуть подумав, просто уходит, проходя мимо нее, — Если ты будешь слишком медлительной, я могу передумать. Больше слов и не требовалась.       Они выходят вместе — впервые не прячась, не петляя. У подъезда их уже ждёт автомобиль с водителем. Каэдэ понимает: мэрия не теряет из виду своих активов. В полицейском участке их появление вызывает эффект разорвавшейся тишины. Взгляды цепляются, шёпот скользит по спинам. Гото первым берёт слово — спокойно, уверенно, заявляя, что они пришли давать показания. Каэдэ была очень благодарна: старые, знакомые стены ударили привычным запахом кислого пота и бумаги. Она чувствовала себя как в фильме, где все играют, а ей не дали слов.       Но пиком становится появление Такеши Хирокавы. Он играет настолько достойно взволнованного друга семьи, извиняется, что не сказал сразу, и смотрит на Каэдэ слишком внимательно, прежде чем достать записи с камер, ведь он — лучший друг и начальник Гото, потому просто не может стоять в стороне, зная правду. На экране — Гото и девушка, со спины подозрительно похожая на неё, проходят по улице рядом с загородным участком самого мэра прямо в момент предполагаемого убийства.       Каэдэ предполагает судьбу этой незнакомки, но предпочитает не думать слишком много, особенно когда ее отправляют в отдельную комнату и задают такие же вопросы, которые она раньше изучала в досье.       Этого хватает. Загородный участок в пяти часах езды от города, да и столько людей оказывается вовлеченными в мероприятие, которое организовывал загородом мэр. И, боже, когда небольшая толпа заходит в полицейский участок и утверждает, что тоже могут гарантировать алиби обоих с фотографиями… Это было слишком. Подписи, формулировки, печати.

Обвинения сняты.

В конце она говорит устало, пребывая точно в небытие: — Мне очень тяжело. Я не могу работать сейчас, пожалуйста, можно мне взять отпуск за свой счет хотя бы на месяц?       Решение принимается быстро, без обсуждений. Может быть, ее коллеги даже наоборот начинают сочувствовать, нежели обсуждать странного бойфренда серой мышки, которая всегда была под крылом отца… Или все-таки?       Когда Каэдэ выходит из участка, солнце режет глаза. Она стоит у дверей, смотря на лучи Солнца, позволяя себе поверить, что всё действительно позади. Домой идти не хочется, да и не нужно, Гото пошел с Хирокавой по просьбе второго, и она сворачивает в сторону сквера — просто пройтись, впервые за долгое время.       Шаги гулко отдаются в ушах. Листья шуршат под ногами. Всё кажется слишком обычным. Чужое движение она замечает в последний момент, но вот какую-то незримую цепь из своей груди она ощущает чуть раньше, но то ли из-за суматохи, то ли еще из-за чего игнорирует.       Рука сжимает её запястье — холодно, неправильно. Запах металла и гнили ударяет в нос. Раздвоившееся на две части лицо мужчины сверкает острыми зубами по всем сторонам лица.       Она не успевает закричать, как из тени вырывается другая фигура. Быстро, точно. Удар — и нападавший отлетает, исчезая между деревьями, разделяя свою голову с телом. Спаситель замирает на секунду, бросает на неё пустой взгляд — девушка с безразличным взглядом серых глаз, который точно говорит Каэдэ — она паразит. Незнакомка, хромая, видимо, по причине непривычного для паразита тела, уходит, не сказав ни слова, словно выполнил приказ.       Каэдэ остаётся одна. Птицы перестают петь, а кровь мужчины вытекает на дорожку, по которой она шла ранее.       Понимание приходит сразу и без сомнений: это не совпадение. Это все влияние Гото, но зачем и почему Каэдэ не хочет знать.       Она уходит как можно быстрее, чтобы не быть вмешанной в еще одно убийство. Этот вечер она петляет в квартале нового жилья: достаточно пестрого и нового, чтобы обладать огромным количеством магазинов, кафе и прочего. Девушка смотрит на улыбающихся парочек; пенсионеров, сидящих за распитием чая в уличных кафешках; на подростков, заходящих и выходящих из магазинов с комиксами, и пытается потеряться в толпе, чтобы тоже внезапно осознать себя одной из них, но не выходит.       Проходит несколько часов, пока она не обнаруживает себя на берегу небольшого облагороженного пруда. Она берет большой глубокий вдох и мягко улыбается, наслаждаясь ветерком и водной, безмятежной гладью, сверкающей ярче тысячи алмазов. Она успевает сделать всего несколько шагов, когда рядом внезапно возникает чужое присутствие — слишком близко, слишком уверенно. — Эй, красотка!       Каэдэ вздрагивает.              Парень стоит так, будто всегда был здесь, по левую от нее руку: накачанный, высокий, в чёрной майке, обтягивающей грудь и плечи, и серых спортивных штанах. Светло-коричневые волосы небрежно взъерошены, карие глаза смотрят открыто и живо. Он улыбается — по-человечески легко, почти лениво, и эта улыбка не режет, не давит. Он чешет затылок, нарочито произнося с обидой: — Ты так быстро ушла, — добавляет он, наклоняясь чуть ближе. — Я думал, что успею взглянуть на тебя еще в городе.       Он берёт её за руку — без разрешения, но мягко, как будто это естественно, допустимо. Большой палец скользит по коже запястья, задерживается. Каэдэ смотрит на их руки, а после на него, но парень через улыбку смеется и щурится, точно игривый щенок. — Ты… Это он. Нет — не он.       Лицо другое. Тело другое. Одежда — чужая. Но ощущение… та самая плотная, тяжёлая нить, натянутая где-то в груди, никуда не делась, а напрямую соединяет с ним. Может, он все время носил маску? А где морщины? — Гото?.. — выдыхает она.       Парень смеётся громче, прижимая ее руки к своей груди. Она слышит стук сердца. — Ну, почти, — он склоняет голову набок, разглядывая её с нескрываемым интересом, его глаза блестят с азартом, — Мики. Приятно наконец познакомиться нормально. — Где он? — слова вырываются резче, чем она хотела. — Расслабься, — Мики подмигивает. — Это временно. Приказ от мэра. Нужно было, скажем так, провернуть пару дел, не оскверняя основную оболочку паразита. Моим лицом можно светить, а вот Гото у нас типа «босса», знаешь, хотя мордашка у меня посимпатичнее, да? Он делает кавычки в воздухе, явно наслаждаясь собственным тоном. — Мы с Гото поменялись ролями в симбиозе. Пока я «у руля».       Каэдэ чувствует, как внутри всё сдвигается, но — странно — не рушится. Паника не приходит. Вместо неё — растерянный, почти неловкий покой. А он и правда душка.       Мики слишком… настоящий.       Он смотрит на неё внимательно, но не оценивающе. Его эмоции не скрыты, может, наоборот накручены до предела, но паразит улыбается, хмурится, слегка наклоняется, когда говорит и будто бы наслаждается человеческой жизнью. — Кстати, — он поднимает ее ладонь, чтобы самому себя погладить по щеке, — Отличный выбор спутницы. Гото редко промахивается, но тут прямо… вау.       И не теряя ни минуты, он тянет ее на себя, заключая в объятия: — Ты чего? — она не умеет общаться с парнями, поэтому краснеет, когда падает на его твердый от мышц торс, — Гото не заревнует? — Гото не ревнует, мы как бы в одной лодке, но у меня есть небольшие проблемы в управлении с другими паразитами, поэтому не могу долго управлять телом. Может, повеселимся, пока он не вернулся?       Каэдэ жмет плечами, а каково это? Веселиться. — Давай, Мики. Чем удивишь? — Ну что за милашка!       Мики чмокает ее в щечку и, держа за руку, ведет в ближайшую кафешку. Она замечает, что его спешные движения все же имеют некоторую шероховатость, неестественность, но сейчас ей так хорошо. Пожалуйста, пусть это будет не сон.       В кафе пахнет сахаром, молоком и чем-то жареным — слишком земным, чтобы быть опасным. Мики усаживает её у окна, отодвигая стул, и делает это так естественно, будто для него это не жест, а инстинкт. Он не спрашивает, чего она хочет, — просто заказывает: большой милкшейк и мороженое. Для неё. Себе — ничего. — Сладкое помогает, — говорит он, пожимая плечами. — Людям. И тебе сейчас можно.       Он сидит напротив, опираясь локтями о стол, чуть наклонившись вперёд. Вблизи он ещё более… настоящий. Тёплый. От него не тянет холодом или чуждостью, как от Гото. Только живое тепло тела и лёгкий запах мыла.       Когда приносят заказ, он первым пододвигает к ней стакан. Следит, как она делает осторожный глоток, и улыбается — мягко, удовлетворенно, будто цель достигнута. — Вот, — берет сладкую вишенку с напитка и съедает ее, — Видишь? Уже лучше.       Он тянется через стол и кончиками пальцев вытирает каплю с ее губ. — Прости, — усмехается. — Подумал, что ты не хочешь сидеть грязной.       Но руку не убирает сразу. Его пальцы задерживаются на её щеке, тёплые, уверенные. Каэдэ не отстраняется. Она позволяет. — Ты совсем не такой, как он, — говорит она неожиданно для себя.       Мики тихо смеётся. — Слава богу. Он бы это не оценил, если бы ты сказала, но я не позволю ему сделать тебе больно. Да и он не позволит мне навредить. Никто из нас не желает тебе зла.       Он берёт её ладонь — на этот раз открыто, без спешки. Его большой палец лениво рисует круги на её коже, и в этом жесте нет ни намёка на контроль. — Я рад, что это я сейчас с тобой, — говорит он просто. — Ты слишком долго была одна. Каэдэ смотрит на их переплетённые пальцы и понимает, что впервые за долгое время не думает о том, что будет дальше. Мороженое тает. Милкшейк заканчивается. — Ты уверен, что Гото не против... этого? — Почему? — Мики округляет глаза, — Ты же наша. Каэдэ смущенно улыбается, ерничая: — Ну прямо-таки ваша… Я и н… — Тогда мы — твои, идет?       Он встает и предлагает ей руку, чтобы та встала с ним: — Я скажу такой отстоой, — Он морщит губы в неудовольствии, но приобнимает ее, оставляет деньги на столе, с лихвой закрывающие заказ, — Но прямо сейчас нам лучше идти домой, иначе я превращусь в Гото на глазах других, а это не очень, согласна? — И то верно.       Вечером ей предстоит увидеть нелицеприятное зрелище, как на самом деле меняется лицо паразита, когда контроль переходит от одного из них к другому, после которого ей придется несколько минут провести в уборной, очищая содержимое желудка, но сейчас Каэдэ и Мики шли в сторону больших высоток, будто они давние возлюбленные.

Скрепленные самым глубоким на свете чувством,

Любовью.