Путь к очагу

День растворился в тумане ноющих мышц и упорного, общего молчания, которое чувствовалось менее враждебным чем прежде, но не менее тягостным. Когда на горизонте наконец показались соломенные крыши маленькой деревушки, притулившейся у важного перекрестка, облегчение стало физической болью. Таверна "Наклонный столб" была ветхой, но свет и запах похлебки лились из ее окон суля конец дороги на сегодня. Однако реальность внутри стала быстрой и жестокой поправкой. Общий зал был забит торговцами, погонщиками и покрытыми пылью путниками. Озадаченный трактирщик, бросив настороженный взгляд на лицо и размеры Сандора, вынес вердикт с извиняющейся поспешностью - осталась одна комната. У Лоры упало сердце. Мысль о том, чтобы делить стены, не говоря уже о замкнутом пространстве, с Псом после вынужденной пьяной близости прошлого вечера, послала через нее холодную волну ужаса. Она открыла рот, чтобы возразить, потребовать место в общем зале, что угодно, но Сандор уже бросил монету на стойку, взял ржавый ключ и направлялся к узкой лестнице. Комната была такой, как и ожидалось: маленькая, с низкими потолочными балками, с единственной узкой кроватью, которая едва ли казалась достаточно широкой для одного человека. Одна тростниковая свеча мигала на крошечном столе. Прежде чем Лора успела составить хоть фразу, Сандор шагнул внутрь, отстегнул меч и с тяжелым стуком просто рухнул на кровать. Поношенная рама застонала под его внушительным весом и его тело захватило скудный матрас с видом абсолютного, бесящего права собственности. Лора застыла в дверном проеме прижимая узелок к груди, пока ужас быстро поглощался горячим гневом. Это было за пределами бесцеремонности; это было намеренной провокацией. – Это… – начала она, ее голос дрожал от смеси истощения и возмущения, – …неприемлемо. Эта кровать явно недостаточна для двоих, и ваша самонадеянность, занимая ее… – Слова изменили ей, она беспомощно указала на его раскинувшуюся фигуру. – Вы не можете всерьез намереваться спать там! Сандор слышал ее голос, но он был далеким, приглушенным тяжестью его собственного изнеможения. Каждая мышца в его теле кричала, и обещание крова было слишком заманчивым, чтобы устоять. Он смутно осознавал ее возмущение, ее скованную позу в дверях, но он был чертовски уставшим, чтобы заботиться об этом. Он медленно выдохнул, погружаясь глубже в тонкий матрас. Тот был комковатым и слегка пах плесенью, но сейчас казался самым мягким облаком в Семи Королевствах. Сандор не открывал глаз, даже не приподнял головы. – Это кровать, леди Лоретта, – пробурчал он голосом густым от усталости. – Она мягче земли, а на земле тебе и придется спать, если ты продолжешь стоять и жаловаться. – Он слегка повернулся, кожа его доспехов скрипнула от движения. – Я спал в канавах с компанией и похуже тебя. От меня хотя бы не разит помоями, поэтому ты точно переживёшь одну ночь у меня под боком. Наконец Сандор приоткрыл один глаз, повернув голову, чтобы взглянуть на неё. Изуродованная сторона его лица была маской теней в тусклом свете комнаты, но его необожжённый серый глаз был ясным и сфокусированным, пригвоздив ее к месту. – Если только ты не боишься, – добавил он, и в его голос прокралась нотка насмешки. – Ты боишься, маленькая леди? Боишься, что большой плохой Пес укусит? – Он снова закрыл глаза, и на его губах заиграла слабая, безрадостная улыбка. – Не волнуйся, я не ем благородных ублюдков, они слишком жилистые. А теперь прекрати ныть и либо входи, либо ищи угол в общем зале. Горячая волна унижения накрыла Лору от его слов. Глупая, наивная часть ее, та, что все еще верила в песни о рыцарстве, действительно ожидала хоть крупицы галантности, жеста с его стороны лечь на пол. Эта надежда мгновенно разбилась, оставив после себя горький привкус реальности. Ее щеки горели, когда она сжала губы в тонкую, разочарованную линию. Резким, сердитым движением она шагнула в комнату и закрыла дверь с решительным щелчком, запечатав их в тесном пространстве. Воздух сразу стал гуще, заряженным его присутствием и ее собственным клокочущим раздражением. – Моя забота не о моей добродетели, а о базовых принципах санитарии, – парировала Лора, ее голос был напряженным, когда она ставила свой узелок на пол рядом с койкой. – Спать в полных латах и верховых сапогах не только глубоко негигиенично, делая постельное белье непригодным для дальнейшего использования, но и увеличивает ваш физический объем на значительную величину. Она выразительно указала на его закованную в доспехи фигуру, которая и вправду заполняла всю узкую кровать. – Если вы настаиваете на том, чтобы оставаться тут, наименьшее, что вы могли бы сделать, это снять внешние атрибуты. Это было бы чуть более подобающим расположением для… совместного размещения. – Последние слова были выдавлены сквозь зубы, неохотной уступкой их ситуации. Сандор коротко и резко рассмеялся в ответ на ее слова. Боги, она была занозой в заднице. Только эта благородная особа будет беспокоиться о чертовом постельном белье, когда ей предстоит провести ночь в комнате чуть больше чулана с человеком, известным как Пес. На этот раз он открыл оба глаза, приподнявшись на локтях, чтобы как следует взглянуть на нее. На его лице все еще играла усмешка, споря с глубокими морщинами усталости. – Санитария? – повторил он, смакуя слово, как заморский деликатес. – Ты беспокоишься, что мои доспехи запачкают простыни? Не дав ей ответить, он свесил ноги с кровати и сел, рама снова проскрипела в знак протеста. Неторопливыми, размеренными движениями он начал отстегивать свои доспехи, часть за частью. Наручи с грохотом упали на пол, за ними последовали поножи и нагрудник. Сандор стянут с себя слой верхней одежды и на нем осталась простая темная туника и бриджи, и его массивная фигура каким-то образом казалась еще больше без громоздкого металла. Он встал, возвышаясь над Лорой в тесной комнате, и скинул сапоги один за другим, громко шмякнув их в угол. Он провел рукой по своим темным, редеющим волосам, откинув их с лица; жест, который открыл полный ужас его шрамов тусклому свету. – Ну вот, так лучше, миледи? Я соответствую твоим стандартам санитарии? – Сандор сделал шаг ближе, и воздух между ними наэлектризовался напряжением. – Или есть что-то еще, что ты хотела бы, чтобы я снял ради «пространственной эффективности»? Напряжение в комнате накалилось, и подразумеваемый вызов в его словах тяжело повис между ними. Лора снова почувствовала, как жар поднимается к лицу, предательская реакция, которую она презирала. Она расправила плечи, жест хрупкого сопротивления, и встретила его взгляд со спокойствием, которого не чувствовала в полной мере. – Ваше содействие удовлетворительно, – сказала она, ее голос был отрывистым. – И никаких дальнейших просьб не требуется. Нынешний ваш вид... вполне приемлем, хотя вы могли бы оставить на себе чуть больше одежды, чем просто нижнее бельё. Чтобы подчеркнуть свою точку зрения и положить конец неловкому пристальному взгляду, она резко повернулась к нему спиной, демонстрируя жесткую линию своего позвоночника. Быстрыми движениями она расстегнула дорожный плащ и накинула его на единственный табурет в комнате. Однако ее шерстяное платье представляло собственную проблему. Она замерла на мгновение, в ее душе боролись гордость и необходимость. Шнуровка скромного лифа была крепко затянута у нее между лопаток, ежедневный ритуал, обычно выполняемый служанкой. – Однако, – продолжила она, и ее тон сменился с дерзости на что-то более сдержанное, – этот конкретный предмет одежды, досадная, но неоспоримая уступка приличиям, был сконструирован с расчетом на наличие помощника. – Лора взглянула на него через плечо, ее выражение было тщательно нейтральным, словно она просила его передать книгу. – Завязки на спине необходимо ослабить. Я бы… была признательна за вашу помощь. Мгновение Сандор просто стоял, его глаза были прикованы к её затылку, к замысловатой медной косе, спадающей ей на спину и переплетенным шнуркам платья. Он медленно выдохнул, и насмешливая потеха угасла, сменившись усталой покорностью. Боги, как же он устал. Устал от борьбы, устал от постоянного гнева, устал от чертовых игр. И вот она, эта благородная сука со своими нелепыми просьбами, обращается с ним, как с чертовой горничной. Он сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними, протянул руки, его пальцы были толстыми, совершенно не подходящими для такой деликатной задачи, как расшнуровывание женского платья. Костяшки Сандора коснулись её нижнего платья, когда он возился со шнурками, и он почувствовал, как она напряглась, из ее губ вырвался тихий вздох. Его руки замерли на секунду, его изуродованное лицо оставалось бесстрастным, прежде чем возобновить работу с чуть большей силой, чем было строго необходимо. – Знаешь, – сказал он, его голос был низким рокотом у уха Лоры, пока он распутывал узлы. – Большинство мужчин заплатили бы хорошие деньги за такой вид, леди Лоретта. – Он дернул за шнурки последний, резкий раз, и они развязались, лиф ее платья ослаб вокруг неё. – Тебе повезло, я не такой, как большинство мужчин. Сандор не отошел, оставив руки висеть в дюйме от ее спины, все еще ощущая тепло, исходящее от нее. – Забавно, однако, – продолжил он, его тон стал чуть громче, чтобы она точно расслышала. – Вчера вечером, когда этот чертов промозглый дождь пробрал тебя до костей, ты как-то сама справилась с этим платьем. Разделась до исподнего быстрее, чем я успел моргнуть. – Он хмыкнул, коротко и безрадостно. – А сегодня, когда в комнате тепло и свечи горят, ты вдруг стала такой беспомощной барышней, что без чужой помощи и шагу ступить не можешь? Лора замерла, ее спина стала неестественно прямой. Сандор почти физически ощущал, как волна раздражения пробежала по ней. Он не видел ее лица, но представил, как она сейчас поджимает губы, пытаясь придумать достойную отповедь. – Вчера были иные обстоятельства, – ответила она наконец, и в ее голосе послышались ледяные нотки, которые могли бы заставить любого другого мужчину извиниться. – И потом, это было… инстинктивно. – Инстинктивно, – эхом повторил Сандор, смакуя это слово так, словно пробовал кислое вино. Он убрал руки и, сделав полшага назад, сложил их на груди. – Значит, когда холодно, инстинкты у тебя работают отлично, а как только нужно кого-то побеспокоить и поиграть в госпожу, инстинкты куда-то пропадают. Лора резко развернулась к нему лицом, придерживая рукой ослабленный лиф у груди. Ее щеки порозовели, а в глазах плясали бесенята гнева. – Вы намеренно пытаетесь меня оскорбить, сир Клиган? – спросила она, вздернув подбородок. Сандор встретил ее взгляд без тени смущения. Его изуродованное лицо было непроницаемо, но в глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение от того, что ему удалось выбить ее из равновесия. – Нет, миледи, – ответил он с подчеркнутой медлительностью. – Просто напоминаю, что даже у благородных дам иногда бывают руки. Он отступил и прошел к кровати, тяжело опустившись на край, пока в вихре скованных, смущенных движений Лора отвернулась, стряхнула с себя ослабленное платье и нижний слой белья. Из своего узелка она вытащила простую, с высоким горлом сорочку из льна, свою ночную рубашку, и натянула ее на себя с лихорадочной скоростью. Только тогда она осмелилась обернуться. Сандор уже был на дальнем краю кровати, спиной к ней, и скрылся в темноте комнаты, когда она задула тростниковую свечу быстрым, резким дуновением. Матрас зашелестел, когда она уселась на самый край, ее спина была выпрямлена в струнку, прежде чем лечь с деревянной формальностью, оставляя как можно больше пустого пространства между ними, насколько позволяла узкая кровать. Лора уставилась на грубо отесанную стену, ее сердце стучало в ребрах, каждое чувство обостренно осознавало огромное, теплое присутствие, разделявшее вместе с ней тесное пространство. Сандор лежал неподвижно, спиной к Лоре, слушая шелест ткани, ее быстрый, резкий вздох, тихий шорох ее босых ног по половицам. Он не поворачивался, не смотрел, но слышал всё. Страх в ее молчании был ощутим, гуще темноты, окутавшей комнату, когда она задула свет. Легкая, безрадостная усмешка тронула его губы. Значит, эта высокомерная леди сука боялась его. Хорошо, так и должно быть. Он сменил позу, кровать зловеще скрипнула под ним. Он знал, что звук заставит ее напрячься, и это доставляло ему извращенное удовольствие. Сандор закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но его разум упрямо бодрствовал, вновь и вновь воспроизводя тепло ее кожи под его грубыми пальцами, запах ее волос. – Ты слишком громко дышишь, – сказал он, его голос был низким в темноте. – И слишком много думаешь. Я даже отсюда слышу как твои мысли копошатся словно стайка цыплят. Тогда Сандор перевернулся к ней лицом, его глаза уже привыкли к почти полной темноте. Он едва мог различить её бледные очертания, тело, лежащее скованно, как труп, на краю кровати, спиной к нему. – Расслабься, леди Лоретта, я не причиню тебе вреда. Сегодня ночью, во всяком случае. – Он медленно выдохнул, воздух с шумом вырвался из него. – Просто спи. Завтра нас ждет долгая дорога, и у меня нет настроения слушать твои жалобы, если ты не выспишься. – Простите мое… отсутствие безмятежности, – прошептала Лора в темноту, её голос был сухим и сжатым. – Но должна признаться, когда я представляла себе первый случай, когда буду делить постель с мужчиной, обстоятельства были несколько иными. Муж, как правило, входил в ожидания. Поэтому атмосфера, понимаете, не вполне способствует отдыху. Сандор долго молчал после ее слов, единственным звуком в комнате был далекий гул голосов из общего зала внизу и редкий скрип оседающего здания. Он не ожидал такого. Это тихое, саркастичное признание отложенной мечты застало его врасплох. Это был проблеск за полированными доспехами ее отточенных манер, вспышка настоящего человека под ними. Он нашел это смущающим и интригующим. Он приподнялся на локте, повернув голову, чтобы взглянуть на очертания ее спины в тени. – Муж? – сказал Сандор, его голос был низким рокотом, лишенным обычной насмешки. Это был искренний вопрос, с оттенком редко проявляемого любопытства. – Это то, чего ты хочешь, леди Лоретта? Какого-нибудь красивого лорда в шелковом дублете, который будет читать стихи и приносить тебе цветы? – Он тихо, безрадостно усмехнулся. – И что бы такой мужчина сделал бы с такой женщиной, как ты? Он подвинулся ближе, но недостатлчно близко, чтобы коснуться Лоры; кровать прогнулась от его движения. – Ты не из тех, кто любит цветистую поэзию, – сказал он, его голос опустился почти до шепота, заговорщическим тоном в темноте. – Ты слишком умна для этого. Слова Сандора, лишенные обычного презрения, легли на плечи Лоры с иным весом. Правда в них, что она не вписывается в образ жеманной леди, была чем-то, что она давно знала, но услышать это так прямо ощущалось и как обвинение, и как странная, нежеланная форма признания. Наконец она повернулась на спину, уставившись в скрытый темнотой потолок, ее профиль был бледен в полоске лунного света. – Неужели так невозможно желать и того, и другого? – спросила она темноту, голосом едва громче дыхания. – Ценить стройность удачно сложенного стиха, мимолетную красоту цветка… и при этом также ценить компетентность, прямоту и ум, который не бежит от жажды знаний? Она устало вздохнула, сопротивление вытекало из нее, сменяясь глубокой, уязвимой честностью. – Я хочу мужа, да. Я хочу семью. Я хочу построить что-то долговечное с кем-то, кто видит меня. Не просто целительницу, или благородную дочь, или… неудобно осведомленную женщину, а меня. Неужели это так странно желать не быть одинокой? Вопрос повис в воздухе, хрупкий и оголенный. Лора не собиралась задавать его, и уж точно не ему. Сандор тоже перевернулся на спину, зеркально повторяя ее позу и коснувшись широким плечом её плеча, уставившись в тот же невидимый потолок. Тишина растянулась между ними, тяжелая от сказанных ею слов. – Нет, – наконец задумчиво произнес он. – Это не странно. – Он сделал паузу, подбирая слова, которые редко утруждался использовать. – Все хотят этого, я думаю, даже самые вшивые из нас. Но хотеть этого и получить это… это две разные вещи. Особенно для такой женщины, как ты. Женщины, которая видит слишком много, которая знает слишком много. – Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, его лицо было картой теней и шрамов в тусклом свете. – Мужчины боятся таких женщин, как ты, леди Лоретта. Они хотят чего-то простого, чего-то, что могут понять. Они не хотят женщину, которая может взглянуть на них и увидеть все трещины, всю ложь. Он снова замолчал, сказав больше, чем намеревался, больше, чем обычно говорил за неделю. Сандор не привык к этому - к разговорам, к обмену мыслями, которые лучше оставить погребенными. – Вы ошибаетесь в природе страха, – прошептала Лора, легкая, печальная усмешка тронула ее губы в темноте, невидимая для него. Его оценка была жестоко точна, но упускала суть ее желания. – Я не ищу мужчину, который не боится меня, это был бы глупец или мужчина, который вообще меня не понимет. Я ищу мужчину, который не боится собственного страха. Того, кто может вынести тяжесть быть увиденным, даже если это тревожит его. Сила это не отсутствие слабости; это способность признать ее, не определяясь ею. Она слегка перевернулась, солома в матрасе зашуршала. – Мужчина, который не выдерживает капли ума, как вы выразились, не мужчина. Он дитя в обличье мужчины, а дети меня не интересуют. Мое желание не в простоте, оно в достойной сложности. Возможно, поэтому это надежда дурака. Сандор долго молчал, переваривая ее слова. Это были слова женщины, которая глубоко заглянула в себя и в окружающий мир и увидела болезненные истины, которых большинство людей избегает всю жизнь. Он тихо, почти неслышно усмехнулся, звук, полностью лишенный юмора. Он повернул голову, чтобы взглянуть на ее профиль, бледный в лунном свете и увидеть легкую, печальную улыбку, все еще игравшую на ее губах, призрак чего-то в темноте. – И что бы ты сделала с этой "достойной сложностью", если бы нашла её, леди Лоретта? Как бы выглядела жизнь с таким мужчиной? Сандор перевернулся, приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на нее сверху, его массивная фигура была темным силуэтом. – Он бы сидел сложа руки, пока ты лечишь раненых? Слушал бы твои лекции о травках и корешках? Или в конце концов устал бы от всего этого? Устал от жены, которая умнее его, способнее его? – Его голос опустился еще ниже, почти до шепота. – Не начал бы он в конце концов ненавидеть тебя за это и трахать вашу горничную? Лора встретила его взгляд в полумраке, ее глаза отражали скудный свет. Его вопросы не были жестокими; они были сталью, о которую должны были проверяться её идеалы. И впервые она отвечала не теорией, а тихой уверенностью видения, которую она тайно лелеяла. – Ненависть рождается в отвержении, – начала она ровным голосом. – В отказе видеть другого таким, как он есть. То, что я ищу это не просто терпимость, а родство духа. – Она полностью повернулась на бок, но на этот раз лицом к Сандору. Ее слова были обдуманны, рисуя картину, которую она долго хранила в сердце. – Я хочу мужчину, чье видение мира, добра, зла, семьи, которую мы построим, совпадает с моим. Не в каждой детали, но в его основе. Мужчину, который не боится ответственности, а несет ее. Мужчину, у которого есть свои собственные устремления, свой собственный огонь в душе, чтобы наши жизни были не поглощением, а союзом. Я не хочу брака по расчету или холодной политической выгоды. Я хочу партнера, который будет любить и заботиться обо мне, как я буду любить и заботиться о нем. Не как об обязанности, а как о выборе, обновляемом каждый день. Взращивать, бросать вызов, видеть друг друга, даже в молчании. Вот "достойная сложность", которую я ищу. Совместная жизнь, а не просто общая крыша и наследники ради продолжения рода. Она сделала паузу, позволяя образу улечься. – Стал бы он ненавидеть мой ум? Нет, если бы это будет ум, который он уважает. Нет, если моя способность укрепляла бы наш дом, а не угрожала его гордости. Сильный мужчина не уменьшается от сильной женщины, он дополняется. – Легкая, печальная улыбка тронула её губы. – Существует ли такой мужчина вне песен… это и есть риск. Но согласиться на меньшее это просто самообман и медленная, тихая смерть. Сандор уставился на неё, его выражение было скрыто тенями, но глаза прикованы к её. Он слушал каждое слово, честное убеждение в ее голосе рисовало картину, настолько чуждую ему, настолько абсолютно иную для мира, который он знал, что на мгновение лишило его дара речи. Любовь и уважение как ежедневный выбор? Это была фантазия, невозможный сон, сплетенный женщиной, которая прочла слишком много книг и видела слишком мало настоящего мира. И все же то, как она говорила... Она не была девочкой, сочиняющей сказки; она была женщиной, которая явно размышляла об этом, взвешивала суровые реалии мира против идеалов в своем сердце и все равно выбрала верить. Он медленно опустился обратно, лежа на боку, его лицо в нескольких дюймах от ее на узкой кровати. Он чувствовал ее чистый запах, ощущал тепло ее дыхания. – Весь этот чертов мир риск, леди Лоретта. Каждый твой вдох это бросок костей. – Он протянул руку, его пальцы легко провели по линии её челюсти, прикосновение шокирующее своей нежностью. – Ты ставишь всё на мужчину, которого никогда не встречала, на мечту. У большинства людей не хватает смелости на такую ставку. – Его большой палец коснулся ее щеки, грубая, мозолистая подушечка о мягкую кожу. – Но что, если ты проиграешь? Что, если мужчина, которого ты найдёшь окажется просто очередным ублюдком с хорошей родословной? Еще одним красивым лицом, скрывающим пустую душу? Что тогда? От прикосновения Сандора резкая, непроизвольная дрожь пробежала по Лоре и она отпрянула, словно обожженная, ее дыхание прервалось в горле. Без единого слова она откатилась, снова представив ему жесткую линию своей спины, крепостную стену против сбивающего с толку тепла, которое его пальцы оставили на ее коже. Она натянула тонкое одеяло до подбородка, жалкий барьер. – Если всё будет так, как вы говорите, – прошептала она, слова были оголены дерзостью, рожденной из еще не ощущенной боли, – тогда я буду дурой и это будет больно. – Она с трудом сглотнула. – Но я предпочту быть дурой, которая пыталась ухватиться за что-то настоящее, чем призраком, который провел свою жизнь в позолоченной клетке, слишком боясь потянуться за ключом. Не делать ничего… это гарантированное сожаление. Боль от ошибки, по крайней мере, доказательство того, что ты жил. Рука Сандора замерла в воздухе, повиснув в том пространстве, которое она только что освободила. Он уставился на ее затылок, на то, как она отстранилась от него, словно он был чем-то ядовитым, чем-то, чего стоит бояться. Медленно он опустил руку, позволив ей упасть на матрас между ними. Он закрыл глаза, мышца на его изуродованной челюсти дернулась. Было глупо прикасаться к ней, ослабить бдительность, позволить моменту мимолетной нежности затуманить его рассудок. Вот что происходит. Вот почему он держит всех на расстоянии. Они все либо шарахаются в ужасе, либо бегут в страхе и леди Лоретта была просто очередным человеком, напомнившим ему эту простую, болезненную правду. Сандор перевернулся на спину, заложив руки за голову, и снова уставился в потолок. Его голос, когда он наконец заговорил, вернулся к своему обычному рычанию, лишенный мягкости, которую он ненадолго обрел. – Думаешь ты самая разбирая в этом мире из-за своей тупой фантазии о муже? – Он медленно выдохнул, выталкивая напряжение из тела, выталкивая прочь момент слабости. – Хочешь боли? Настоящей боли? Попробуй подержать свое лицо в огне, который разжег твой собственный брат. Попробуй смотреть, как вся твоя сраная семья, гибнет от рук чудовища, которого ты не можешь остановить. Попробуй прожить свою жизнь у такого человека, как Тайвин Ланнистер, потому что никто и никогда не увидит в тебе никого, кроме бешеной собаки. – Он повернул голову, чтобы взглянуть на ее напряженную спину. – Не говори мне о боли или о сожалении, или о своих сраных надеждах и мечтах. У меня своего хватает, мне не нужно тащить еще и твое. С этими словами он закрыл глаза и замолчал, единственным звуком в комнате остался далекий гул таверны и неровный, прерывистый ритм его собственного дыхания. Лора ничего не сказала, хотя ей очень хотелось отчитать его за внезапную вспышку грубости. Она открыла рот, затем закрыла. Сандор взял её абстрактный риск и швырнул обратно ей в лицо, сравнивая её чаяния с жестокой реальностью его собственных страданий. Он ранил её в ответ, отталкивая, доказывая свою правоту и спорить сейчас значило бы начать ругань, которая приведёт только к тому, что он вышвырнет её из комнаты. Поэтому лишь тихий, побежденный вздох сорвался с её губ, потерявшись в шелесте соломы, когда она зарылась глубже в свою сторону кровати. Она долго лежала прислушиваясь к его дыханию, пока оно наконец не выровнялось в ритмы беспокойного сна. Лора проснулась от первых серых проблесков рассвета, пробивающихся сквозь ставни, застывшая и продрогшая. Сандор всё ещё спал, массивная, неподвижная форма рядом с ней. Беззвучно, с осторожностью той, что привыкла ускользать из коридоров Цитадели, она выскользнула из постели. Платье и лиф были надеты с неловкой самостоятельностью. Шнуровку она оставила свободной, маленький, личный бунт против приличий и отказ будить Сандора, чтобы попросить его об услуге. Не оглядываясь, она собрала свой узелок и плащ и выскользнула из комнаты. Внизу общий зал был пуст, за исключением трактирщика, сонно засыпавшего угли в очаге. Воздух пах золой и несвежим пивом. – Доброе утро, сир. Мне нужны припасы в дорогу: хлеб, сыр, сушеные фрукты. Все, что у вас есть, что хорошо переносит путь. И небольшой бурдюк свежей воды, если можно – Лора положила несколько медяков на поцарапанную деревянную стойку, бросая осторожный взгляд на лестницу у неё за спиной. Сандор проснулся с рывком, его рука инстинктивно метнулась к рукояти кинжала, который он держал под подушкой. Комната была залита утренним светом, и пространство рядом с ним было холодным. Он был на ногах в одно мгновение, чувства настороже, сканируя комнату. Её вещи исчезли. Эта высокородная дура действительно ушла и была сейчас одна, в чужом краю, с богами знают каким сбродом. Низкое, гортанное рычание чистого разочарования вырвалось у него, пока он быстро натягивал тунику и сапоги, не утруждаясь доспехами. Он спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, его тяжелые шаги глухо стучали по стертому дереву. Он ворвался в общий зал как раз вовремя, чтобы увидеть, как трактирщик кивает Лоре и собирает её припасы. Вид её, такой собранной и решительной в своем желании уйти от него, разжег огонь гнева и чего-то еще, чего-то, что он отказывался называть, в его груди. – Куда-то собралась, леди Лоретта? – прорычал Сандор, его голос был низким, опасным рокотом, от которого трактирщик замер на полпути. Плечи Лоры напряглись, но она не обернулась. Он прошагал через комнату, его сапоги тяжело ступали по половицам, пока не оказался прямо за ней. Он наклонился, его голос был шепотом, предназначенным только для ее уха, пропитанным сарказмом. – Решила, что с тебя хватит компании? Или собралась искать мужчину, который не станет пререкаться, не будет задавать неудобных вопросов? Его внезапное, яростное присутствие за спиной заставило сердце Лоры подскочить к горлу. Она напряглась, каждый мускул замер, когда его голос, ядовитый шепот, прорезал ее хрупкое самообладание. Она ожидала раздражения, возможно, презрения, но не этого осязаемого, контролируемого гнева. Это казалось несоразмерным, абсурдным. Медленно она повернулась к нему лицом, её выражение было маской недоуменного раздражения над бурлящим морем страха. – Я никуда не собираюсь, – ответила она, её голос был сжат от натянутого терпения. – Я просто закупаю провизию, как и подобает любому… сообразительному путнику, поскольку вы предельно ясно дали понять, что не станете утруждать себя подобными мелочами. Не понимаю, как покупка хлеба и сыра может быть сочтена грандиозным предательством. Она сделала маленький, нарочитый шаг в сторону, создав крошечное пространство между ними и с подчеркнутой решимостью повернулась к перепуганному трактирщику, её тон сменился на вежливую властность. – И нам потребуется приличный завтрак перед отъездом. Яйца, если есть, а также каша. Позаботьтесь, пожалуйста – Она положила еще один медяк на стойку. Затем, наконец, она посмотрела на Сандора, ее подбородок был поднят, глаза вспыхивали смесью вызова и попытки скрыть нервозность. – Вы ведете себя как сущий дурак. Я покупаю еду для нашего путешествия,а не сбегаю в закат. – Провизия, – буркнул он, скрестив руки на своей широкой груди. – Надо было догадаться, что ты будешь думать наперед. Слишком умная для собственного блага. Он помолчал, его взгляд метнулся к двери таверны, затем обратно к Лоре. Но прежде чем он снова заговорил, в его сознании промелькнула тень. Её объяснение было слишком гладким, слишком логичным. Да, её слова звучали разумно, но что-то в том, как она напряглась, когда он подошел, как она тщательно избегала его взгляда, пока не собралась с силами, чтобы бросить вызов, что-то здесь не складывалось до конца. Он прожил слишком долго, нутром чуя ложь и недосказанность, чтобы не уловить этот едва заметный фальшивый оттенок в её спокойствии. Она что-то недоговаривала. Была ли это просто обида на его вчерашнюю вспышку, или за этим крылось нечто большее? Секунду Сандор колебался, желание надавить, вытрясти из неё правду, снова всколыхнулось в груди. Он мог бы заставить её сказать, ведь он всегда умел заставлять людей говорить. Но, глядя в её глаза, которые, несмотря на вызов, всё ещё хранили эту проклятую уязвимость, он почувствовал странный укол в груди. Если он начнет сейчас допрос, подозревая её в каждом слове, тогда разрушит то хрупкое равновесие, которое установилось между ними. Он станет для неё тем чудовищем, от которого она хотела сбежать. А он, как ни странно, не хотел снова быть для неё чудовищем. – В следующий раз разбуди меня, – наконец сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как ворчливая просьба, под которой скрывался слой беспокойства. – Не уходи одна, тем более в такой дыре, как эта. Поняла? Лора издала тихое, нарочитое "тц", цокнув языком о зубы в показном раздражении. Она повернулась, чтобы уложить свертки с едой в свой узелок, пряча маленькое, предательское тепло, расцветшее в груди от его слов. Это не было извинением, это было требование, поводок грубой заботы. Но для человека, который называл себя просто наемным псом, это ощущалось подозрительно похожим на… защиту. Отогнав мысли, Лора села за ближайший грубо сколоченный стол, с подчеркнутой церемонностью поправив юбки. Когда трактирщик появился с двумя дымящимися мисками каши, густой, с ячменем, сдобренной драгоценным кусочком масла, и тарелкой жареных яиц, её маска недовольства растаяла. Запах горячей, простой еды был драгоценным удовольствием после вчерашних скудных припасов. Она ела с тихим, сосредоточенным наслаждением, почти неприличным для леди, смакуя каждый теплый, уютный кусок, напряжение в плечах слегка отпускало. На несколько минут дорога впереди, мужчина напротив и призраки ночного разговора были отодвинуты на задний план простым, заземляющим действием завтрака. Сандор наблюдал, как она ест, с едва нечитаемым выражением на лице. Он привык, что женщины ковыряются в еде, клюют, как птички, притворяясь, что не голодны. Но не Лора. Она ела с целью, с наслаждением от еды, что находило в нем странный отклик. В ней не было притворства, по крайней мере, когда дело касалось этого. Это была мелочь, но она была настоящей. Он поёрзал на стуле напротив нее, дерево жалобно скрипнуло под его весом, и взял свою миску каши. Он какое-то время ел молча, закидывая еду в рот. Каша была хороша, сытная и питательная, и он был голоднее, чем думал. – Ты ешь, как солдат, – заметил Сандор, отодвигая пустую миску и откидываясь на спинку стула. Он взял кусок хлеба, вытирая им остатки яичного желтка. – Никакой этой светской ерунды. Он откусил хлеб, прожевал и проглотил, его взгляд не отрывался от ее лица. Утренний свет был добрее, чем вчерашний свет свечи, подчеркивая мягкий изгиб ее щеки, ум в глазах, легкую россыпь веснушек на носу, которых он раньше не замечал. Сандор подался вперед, опершись локтями на стол. – У тебя есть характер, это я тебе скажу... Это редкая вещь, такая стойкость. Его близость и изменение тона с грубого наблюдения на нечто, похожее на уважение снова сделали воздух между ними напряженным. Лора слегка откинулась назад, тонкое, но обдуманное отступление, чтобы вдохнуть нейтрального пространства. Его комплимент, если это можно было так назвать, был столь же прям, как и все в нем, однако коснулся той части ее, которая ценила суть, а не лесть. – Я осведомлена о традиционных манерах, ожидаемых от леди, меня им учили так же тщательно, как и свойствам волчеца и наложению швов на раны. Но я нахожу мало пользы в том, чтобы разыгрывать пантомиму жеманности, когда это не служит никакой цели. Это пустая трата энергии, а энергия, в дороге ресурс конечный. Она сделала последний глоток воды из деревянной кружки, ее движения были размеренны. – Я та, кто я есть, сир. Если это означает, что я ем, как солдат, пусть так, еда от этого не становится менее питательной. Стойкость, о которой вы говорите это просто применение знания к обстоятельствам. Сандор смотрел, как Лора заканчивает есть и встаёт из-за стола, легкая улыбка играла на необожженной стороне его рта. Её принятие его комплимента, её взгляд на мир, все это забавляло его. Она была не похожа ни на одну женщину, которую он когда-либо встречал и уж точно не на дворянку, хотя иногда и пыталась притворятся ею. Он поднялся на ноги, стул с грохотом отодвинулся по полу. Сандор потянулся, его массивное тело расправилось с серией тихих щелчков и хрустов, напоминание о бесчисленных ранениях, полученных за эти годы. – Я наверх. – бросил он, кивнув в сторону лестницы. Лора коротко кивнула, не поднимая глаз от своего узелка, который она сосредоточенно перевязывала. Сандор задержался на мгновение, глядя на её склоненную голову, на выбившуюся прядь волос, затем развернулся и тяжелой поступью направился к лестнице. Ступени заскрипели под его весом, и через мгновение он скрылся в полумраке верхнего коридора. Лора выждала ровно столько, сколько нужно, чтобы его шаги стихли. Затем она подняла глаза на трактирщика, который уже собирал грязную посуду, с опаской поглядывая то на лестницу, то на неё. – Сир, – начала она негромко, но с той особой ноткой в голосе, которая заставляла прислушиваться. – У меня к вам будет еще одна просьба и дело это… деликатное. Трактирщик, пухлый мужичок с лысеющей макушкой и цепкими глазками, поставил миски обратно на стол и подошел ближе, вытирая руки о засаленный передник. – Слушаю, миледи, чем могу помочь? Лора быстро отвернулась от мужчины, её руки взлетели к лифу платья и когда повернулась обратно, в её зажатой ладони сверкало золото. – Мне нужна лошадь. Молодая, но смирная, чтобы не пугалась без причины. И не норовистая, я не собираюсь объезжать дикаря, мне нужна надежная кобылка для долгой дороги. Трактирщик перевел взгляд с монет на лестницу, потом обратно на Лору. На его лице отразилась напряженная работа мысли. – Лошадь, значит… – протянул он. – А как же тот господин? У него, я видел, конь знатный, двоих выдержит. Вы что же, поссорились? – Мы не ссорились, – прошипела Лора, и в её голосе мелькнула тень того ледяного высокомерия, которым она владела в совершенстве. – Но вчера мне стало ясно одно: ехать вдвоем на одном коне мы больше не можем, а значит мне нужна лошадь. Это была не совсем ложь и не совсем правда, потому что Лора сама не до конца понимала мотива её собственных действий. Но трактирщику этого объяснения хватило, он понимающе кивнул; в его деле умение не задавать лишних вопросов ценилось превыше всего. – Есть у меня одна, – сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. – Трехлетка, гнедая, из-под нашей кобылы. Смирная, умная, девка справится. Только… – он замялся, – она не подкована еще, посему далеко не уйдете, пока кузнец не посмотрит. – Это неважно, – отрезала Лора. – До кузнеца мы доедем в любом случае, а там решим. Сколько? Трактирщик назвал цену и Лора, не торгуясь, ссыпала всё ему в потную ладонь. – Лошадь в конюшне, – быстро заговорил трактирщик, пряча деньги глубоко в карман. – Седла, правда, под дамское… нет у нас такого, только мужские, охотничьи. – Сгодится и охотничье, – Лора уже затягивала свой узелок потуже. – Когда сможете вывести? – Да хоть сейчас. Пока тот господин наверху возится, я мигом. Лора кивнула и, бросив быстрый взгляд на лестницу, направилась к двери. Трактирщик, кряхтя, поплелся за ней, на ходу накидывая засаленный кожух. Наверху, в тесной комнатке, Сандор стоял у окна и наблюдал, как Лора выходит из таверны и сворачивает за угол вместе с хозяином. Он видел, как она оглянулась на окна, как поправила плащ, как её спина оставалась прямой и решительной. Он медленно выдохнул, провел ладонью по лицу, растирая шрам. Снова эта чертова дрожь в груди, снова этот липкий страх, что она уйдет. Но он заставил себя отвернуться от окна и сосредоточиться на доспехах. Он натянул кирасу, привычно поморщившись от холода металла. Пальцы ловко застегнули пряжки, проверили ремни. Меч, кинжал – всё на месте. Он снова подошел к окну, но улица внизу была пуста, только Неведомый, привязанный у коновязи нетерпеливо бил копытом. – Потерпишь, – буркнул Сандор коню, словно тот мог его слышать. Он вышел из комнаты, захлопнув дверь так, что щепки посыпались из косяка. А в это время за углом таверны Лора уже стояла во дворе конюшни и смотрела, как трактирщик выводит из стойла невысокую, аккуратную гнедую кобылку. Лошадь и правда была смирной, косила большими влажными глазами, прядала ушами, но шла спокойно. – Хорошая девочка, – тихо сказала Лора, протягивая руку и касаясь теплой шеи животного. Кобыла фыркнула, ткнулась мягкими губами в её ладонь, ища угощение. – Угощу тебя в дороге, обязательно. Трактирщик помог накинуть уздечку, подтянул подпругу на охотничьем седле. Седло было великовато, но Лора понимала, что выбирать не приходится. – Справитесь, миледи? – с сомнением спросил трактирщик. – Справлюсь, – коротко ответила Лора и, ухватившись за луку, вскочила в седло. Юбки неловко задрались, открывая щиколотки, но она поправила их укрыв ноги. Кобыла лишь слегка переступила, привыкая к весу, но не дернулась и не понесла. Лора глубоко вздохнула. Впервые за много дней она сидела на лошади одна, сама управляла своей судьбой. Это пьянило сильнее вина и пугало сильнее Пса. Она посмотрела на угол таверны, за которым скрывался выход на главную улицу. Через несколько минут он выйдет, увидит её верхом на другой лошади. Что он скажет? Взорвется снова? Или, может быть, посмотрит на неё как на равную? – Не думай об этом, – прошептала она себе под нос, поправляя поводья. – Ты просто купила лошадь. Это разумно. Это правильно. Кобыла всхрапнула, мотнула головой, и Лора, собравшись с духом, тронула её с места, направляясь обратно к таверне, к выходу на дорогу, к неизбежной встрече с мужчиной, который, кажется, начинал значить для неё слишком много.