Путь к очагу

Два дня спустя дорога привела их в деревню покрупнее, раскинувшуюся на бойком перекрестке. Таверна "Катящаяся бочка" была шумным, многолюдным заведением, совсем не похожим на тихие, неприметные гостиницы их прежнего путешествия. Когда Сандор толкнул тяжелую дверь, волна тепла, дыма, запаха эля и жареного мяса ударила в них. Его присутствие было подобно камню, упавшему в пруд: рябь узнавания, а затем настороженная тишина распространились по общему залу. Лора еще не успела толком осмотреться, как сквозь гул прорезался женский голос; зычный, с разухабистой веселостью: – Клиган! Боги милостивые, восстал из мертвых и всё такой же страхолюдный, что медвежий зад! К ним сквозь толпу уже пробиралась пышногрудая женщина лет под тридцать, с огненно-рыжими волосами и в платье с таким низким вырезом, что оно почти ничего не оставляло воображению. На бедре у нее покачивался тяжелый поднос. Хозяйская дочь, из тех, кто лезет в любое дело. Она остановилась перед Сандором, растянув губы в широкой ухмылке, но взгляд ее тут же скользнул к Лоре, замершей на шаг позади него в попытке сохранить невозмутимый вид. – Давненько тебя не видать, громила. Ну и что тут у нас? Наконец-то подыскал себе породистую, холеную сучку греть постель? Хорошенькая, чего уж там, но с виду нежная. – Она подалась вперед, минуя Сандора, и понизила голос до шепота, предназначенного для одних лишь ушей Лоры. – Дам-ка я тебе совет, лапочка. У него там в штанах здоровенный "меч", а выносливости что у племенного быка. Уж поспевай, не то живьем сожрет. Лоретта, до того спокойно оглядывавшая зал, застыла на месте. Кровь прилила к лицу так стремительно, что бросило в жар. Густой, жгучий румянец залил щеки и шею, глаза расширились в оскорбленном потрясении. Рот приоткрылся, но ни звука не вышло. – Придержи свой поганый язык, Мойра, – Сандор наклонился ближе, так что его изуродованное шрамами лицо оказалось в считаных дюймах от нее, и в глазах его горела холодная, непреклонная ярость. – Еще раз вякнешь о моих делах и я тебе эту смазливую улыбочку срежу к чертям собачьим. Уяснила? Мойра судорожно сглотнула, весь её задор вытек без остатка. Она кивнула быстро и дергано. – Ага, Клиган, яснее некуда. Сандор удерживал её взгляд еще один удар сердца, затем выпустил руку с коротким тычком, заставившим её отшатнуться на шаг. Он выпрямился, расправив плечи и только после этого повернулся к Лоре. Выражение его лица, только что бывшее маской ярости, смягчилось до чего-то, отдаленно похожего на сожаление. – Не слушай ни слова этой пьяной дуры, – произнес он отрывисто, для нее одной. – Рот у неё больше башки, а язык развязнее, чем шлюхина пизда. Пошли, найдем комнату, добудем тебе поесть. Лора сумела лишь скупо, деревянно кивнуть, не в силах встретить ни его взгляд, ни взгляды остальных. – Я полагаю… госпожа не имела злого умысла, – она наконец произнесла, следуя за ним к свободному столу, и голос её звучал тонкой, натянутой струной, а взгляд был прикован к полу. – Всего лишь… местная манера речи. Несколько… неотёсанная. Ее самообладание походило на разбитую вазу, кое-как склеенную второпях. Она опустилась на скамью и уставилась на добротное дерево столешницы. Когда Мойра вернулась и с примирительным кивком шлепнула перед ними две пенящиеся кружки эля, Лора посмотрела на питье как на отраву. Сама мысль об этом вызывала тошноту. Без единого слова она осторожно подтолкнула свою кружку через грубые доски, пока та не стукнулась легонько о кружку Сандора. Руки же сложила на коленях, крепко их стиснув. – Я не пью, – голос Лоры был все еще тих, но в него вернулась слабая тень привычной твердости. Память о бренди в лесу все еще была унизительной, мутной дырой, в которую она не желала падать снова. Сандор краем глаза наблюдал, как она пододвинула эль. Слабый, мрачноватый излом улыбки тронул необожженный угол рта. Он понял. После того бренди, ночи в одной постели и Мойриных речей, так было, пожалуй, даже правильно. Он подтянул к себе обе кружки и осушил половину своей одним долгим глотком, после чего с глухим стуком опустил ее на стол. – Не пьешь, – повторил он низким рокотом. – Умно. Эта дрянь кишки и рассудок сгноит быстрее некуда. Его взгляд снова обвел зал. Первый шок схлынул, шум понемногу возвращался, но люди все еще косились в их сторону. Он не обращал на них внимания, всецело повернувшись к женщине перед ним. Запустив руку в поясной кошель, он выудил несколько монет и скользящим движением пододвинул их через стол вернувшейся Мойре, которая теперь выглядела куда смирнее. – Две комнаты, – сказал он тоном, ясно дающим понять, что это не просьба. – Смежные. И тащи все, что есть горячего и свежего с кухни. Мойра кивнула, сгребла монеты и исчезла с глаз без единого слова. Сандор откинулся на спинку стула, вытянул длинные ноги под столом; сапоги скрежетнули по полу. Он провел ладонью по лицу, и шрам на щеке дернулся. – Значит, так, это Мойра. Её папаша держит эту дыру. Деликатности в ней что в стенобитном таране, такту как у пьяного матроса, но по большей части она безобидна. Не бери в голову. – Он помолчал, серые глаза изучали лицо Лоры, отмечая не сошедший до конца румянец на щеках, крепко сжатые губы. – Ты как? – вопрос был простым, прямым и, на удивление, лишенным привычного сарказма. Этот тихий, неожиданно прямой вопрос наконец пробил корку смущения. Напряжение в плечах чуть отпустило. Лора помолчала еще, глядя на огонь в очаге. Потом сорвался тихий, нежданный звук - короткий, сдавленный смешок. Она поднесла ладонь к губам, в уголках глаз прорезались морщинки, а когда она подняла взгляд на него, в морских глазах мелькнул отблеск неподдельного, пусть и вымученного веселья. – Не беспокойтесь, – проговорила Лора все так же негромко, но в голос вернулась искра. – Я… привожу в порядок свое понимание местных диалектов. – Она запнулась, и губы дрогнули в подобии улыбки. – "Выносливость быка"... метафора особенно… живописная. Остается надеяться, ради гипотетического быка, что её не следует понимать буквально. Они, в конце концов, существа весьма целеустремленные. Сандор был застигнут полностью врасплох звуком ее смеха. Тихий, почти выдох, он рассек трактирный шум и туман его собственных мыслей. Он уставился на нее, на мгновение застыв в чистейшем изумлении. Потом из глотки вырвался низкий, скрипучий смешок, звук столь редкий, что, казалось, удивил его самого. – Ага, – согласился он низким раскатом, и в уголках глаз тоже собрались морщинки, а обожженная сторона лица дернулась от непривычного движения. – Быков-то не больно спрашивают, верно? Бедные ублюдки. – Он покачал головой и снова приложился к кружке; нежданное доброе расположение духа не уходило. Он наклонился вперед, поставив локти на стол, и в осанке появилась тяжелая расслабленность. Он кивнул в сторону лестницы, где скрылась Мойра. – Комнаты вот-вот дадут. Приведешь себя в порядок, отдохнешь как следует. Выглядишь так, будто тебя сквозь терновый куст протащили, и задом наперед. Его взгляд снова заскользил по залу, скорее по привычке, чем по необходимости. Глаза оставались острыми, перехватывая лица, выходы, возможные угрозы. Но мыслями он был с ней, со звуком ее смеха, с тем, как пламя очага отливало медью в ее волосах. Это была опасная колея, и он это знал. Усилием воли он вернул все внимание к элю и осушил кружку до дна. Комнатка оказалась маленькой, но к счастью, чистой, а кровать, пусть и узкая, после дней в седле ощущалась как немыслимая роскошь. Лора умылась как могла из тазика с едва теплой водой, смывая дорожную грязь и затяжной призрак дневного унижения. Физическая усталость тяжелым одеялом легла на тело, но разум предательски не желал успокаиваться. Стоило сомкнуть веки, как вставал перед ней переполненный зал, гремел смех, и она снова чувствовала, как заливает лицо краска. А следом, мягче, но настойчивее, память о его низком смешке, о морщинках в уголках глаз, когда он улыбнулся её шутке. Она лежала на спине и смотрела в темный потолок. Из соседней комнаты, отделенной лишь переборкой из бревен и прутьев, доносились звуки бессонницы. Тяжелый скрип кровати, глухой стук сапога об пол, низкий, неразборчивый вздох. Сандор тоже не спал. После долгого, неуверенного молчания Лора повернулась на бок, лицом к разделявшей их стене. – Сандор... Вы не спите? Шепот сквозь стену был таким тихим, что Сандор едва не решил, будто ему почудилось. Он медленно сел; кровать оглушительно заскрипела под его весом. Он уставился на стену так, будто мог видеть сквозь нее, и сердце забилось в груди медленным, тяжелым ритмом. Повисла пауза. Он знал, что надо притвориться спящим. Надо лечь и заставить себя уснуть. Так было бы верно. – Не сплю, – наконец выдавил он. Низкий рокот, казалось, прошел вибрацией сквозь саму стену. Он перекинул ноги через край постели, и босые ступни мягко стукнули о прохладные половицы. Двигался он, при своем росте, на удивление тихо, три шага, и вот он уже стоял, прижав ладонь плашмя к перегородке, словно мог ощутить ее тепло с той стороны. Дерево было шершавым, холодноватым. Он не знал, что говорить. Пустые разговоры были не в его природе. Но молчание давило сильней любых слов, и он сказал первое, что пришло в голову. – Кровать слишком мягкая, спину ломит. – Это была ложь. Кровать была на порядок лучше голой земли. Но это было хоть что-то, способ отозваться, не признавая, до чего сильно звук ее голоса в темноте затронул его. Звук его голоса, такого близкого, ответившего сквозь хрупкую преграду, отозвался в ней мелкой дрожью. Однако его жалоба, сколь бы грубой она ни была, стала лазейкой. Целитель в ней моментально встрепенулся, отодвигая в сторону чувства посложнее. Лора села, одеяло стекло к поясу. – Обычное дело после долгих дней в седле, да еще на боевом коне. Мышцы деревенеют, – произнесла она так, как сказала бы любому больному. Ее посетила мысль, простая и искренняя. – У меня есть мазь: кора белой ивы и арника, с каплей мяты для прохлады. Очень помогает. Я могла бы… принести вам. Предложение замерло во тьме, высказанное с чистейшим, лечебным намерением. И лишь мгновение спустя до нее дошел смысл сказанного: перейти из своей комнаты в его, посреди ночи, когда оба едва одеты. Двусмысленность запоздало расцвела в сознании, и она умолкла, чувствуя, как снова заливает лицо краской. Но слов обратно она не взяла. Замерла в ожидании, комкая пальцами ткань простыни. Ладонь Сандора все еще лежала на стене; он стоял, опустив голову, вслушиваясь в ее голос. Он закрыл глаза, и из горла вырвался короткий смешок. Надо было догадаться, Леди-целительница, при своем деле в любой час. Даже посреди ночи, разделенная с ним одной стеной, она думает о её ремесле. Это было почти смешно. И все же… искренность в ее голосе была несомненна. Никакого подтекста, никакого соблазнительного намека. Просто целитель увидел хворь и предложил средство. Он прижался лбом к прохладному дереву, плечи едва заметно затряслись от подавленного смеха. – Мазь, – повторил он; рокот прошел сквозь стену. – Самое то для ублюдка, которому спину ломит от слишком мягкой койки. – Он знал, что должен отказаться, отослать её спать, сказать, что само пройдет. Вместо этого он услышал собственный голос: – Ну? Так и будешь сидеть и думать до утра, или принесёшь? Его слова, грубый вызов в них прозвучавший как позволение, решили дело. Прежняя профессиональная решимость смешалась теперь с нервным трепетом, который Лора безжалостно задавила. Она соскользнула с постели; босые ноги бесшумно ступили на холодные половицы. Маленькая глиняная баночка быстро нашлась в узелке. Сжимая ее в руке, Лора на миг замерла у своей двери, потом отворила ее на щелку. В коридоре было темно и пусто. Быстрой, крадущейся перебежкой она пересекла узкое пространство, один раз тихонько постучала и скользнула внутрь, беззвучно притворив за собой дверь. В комнате царила густая тень, тяжелый ставень почти не пускал луну. Собственная нагота под простой сорочкой ощущалась сейчас пугающе остро: тонкий белый лён с оторочкой у горла и запястий казался предательски прозрачным. Распущенные волосы тяжелой медной волной лежали на плече, непривычное зрелище взамен всегдашней тугой косы. Лора застыла у двери, выставив баночку перед собой, как маленький щит. – Я… принесла, – выдохнула она прямо в сгустившуюся тьму. Целительница исчезла без следа; осталась лишь женщина, шагнувшая далеко за пределы привычного. – Где… где хуже всего болит? Сандор обернулся не сразу. Он пересёк комнату не глядя на неё и сидел огромной тенью на краю кровати, спиной к ней. Одним движением он стянул через голову грубую тунику и швырнул на пол. Открылась спина - целый рельеф из мышц и старых шрамов: одни от мечей, другие от "уроков" брата, все давно выцвели в серебристо-белую сеть на коже. Он махнул рукой в сторону поясницы, чуть выше левого бедра. – Тут, как будто нож провернули. Он наконец обернулся, глядя на нее через плечо. Лицо пряталось в тени, но глаза хищно блестели, серые, ждущие, изучающие ее. Угол рта, тот, что ещё слушался, дернулся в тени усмешки. – Ну же, леди, ты ж у нас лекарь. Или ты просто зашла сюда поглазеть? Будто во сне, Лора шагнула вперед и опустилась на самый край матраса рядом с ним. Кровать чуть прогнулась под её легким весом. Зачерпнув пальцами прохладной, пахнущей травами мази, она нашла то место, на которое он указал. Прикосновение сперва было легким, затем стало тверже; она втирала снадобье в напряженные мышцы медленными круговыми движениями, которым ее выучила целая жизнь врачевания. Но через минуту ее руки замерли. Она больше не смотрела на свою работу, взгляд был прикован к созвездию шрамов между лопаток. Не думая, движимая состраданием, пересилившим всякую осторожность, она подалась вперед. Ее щека, теплая и мягкая, легла на израненную кожу спины, точно меж лопаток, где мышцы были толстыми и твердыми. Она позволила тяжести своей головы, своего тела прижаться к нему, и в этом жесте смешались утешение и глубокая, всепоглощающая скорбь. – Мне так жаль, – прошептала Лора в самую его кожу – Мне так невыразимо жаль, что вам пришлось все это вынести. Никто не должен носить на себе такую карту страданий. Сандор оцепенел в тот самый миг, каждая мышца в его теле застыла, он не отстранился, но и не расслабился. Никто никогда не касался его так. Никто с тех пор, как он был ребенком, да и то это было мимолетное, дальнее воспоминание, погребенное под десятилетиями боли и ярости. Ощущение Лоры рядом было настолько чуждым, что почти ранило. Он тяжело сглотнул; звук показался оглушительным. – Жаль, – повторил он низким, хриплым скрежетом. Он выдохнул, долго, медленно, будто сдуваясь, и напряжение наконец ушло из его тела. Плечи обмякли, и он медленно, осторожно повернул голову, чтобы взглянуть на её макушку. Его серые глаза, обычно такие жесткие и циничные, теперь смягчились в полумраке, и в них мелькнул отблеск того, неприкрытого, израненного человека, что прятался под звериной личиной. – Жалостью нихера не починишь, леди Лоретта, – проговорил он, но в голосе не было яда, лишь глубокая, до костного мозга, усталость. – Но это… добрая мысль. Добрее многих. Сандор чуть шевельнулся, совсем немного, и она оказалась ближе, прижатая плотнее к его спине. Он закрыл глаза, позволяя себе прочувствовать прикосновение, тепло, отсутствие боли или осуждения в её руках. – Вы правы, – прошептала она, и дыхание шевельнуло тонкие волоски на его коже. – Это ничего не чинит. Её пальцы снова пришли в движение, возобновив медленные, размеренные круги на смазанной снадобьем коже поясницы, и это движение стало теперь в равной мере и лечением, и утешением. – Но это значит, что в этом мире есть хотя бы одна душа, которая смотрит на эти отметины и видит человека, пережившего бурю жестокости. И этот человек… не один в этой комнате сегодня ночью. Сандор уронил голову вперед, упершись подбородком в грудь; мышцы шеи наконец отпустило. Он позволил себе чувствовать как прохладно пощипывает мазь под пальцами Лоры, тепло её тела, тихий, ритмичный звук её дыхания, накатывающий на него, смывающий грязь и боль дня, года, всей его гребаной жизни. Долгий, прерывистый вздох вырвался из него, звук такой обнаженно-ранимый, что в любых других обстоятельствах привел бы его в ужас. Он потянулся назад свободной рукой, большие, загрубевшие пальцы мягко обхватили запястье. Он сжал его как безмолвное признание всего, что она сказала, и всего, о чем умолчала.