Путь к очагу

Месяц - долгий срок в искусстве врачевания. Достаточный, чтобы чистая рана срослась и тело вспомнило собственные ритмы. Для Лоры это было время тихого, обдуманного восстановления. Она бросила себя в привычную жизнь Хартвуд-Холла: надзирала за просушкой последних летних трав в Золоченой Оранжерее, заносила в каталог новые поступления библиотеки, лечила сезонные хвори окрестного люда. Каждая предсказуемая задача была стежком, стягивающим рваные края её души обратно в целое. Она также, со спокойствием, подготовила семью. – На праздник может прибыть гость, – сказала она матери, не отрывая глаз от столбца цифр в учётной книге. – Он может… не вполне вписаться в привычный ряд наших посетителей, но я прошу принять его с учтивостью, подобающей его положению рыцаря. Леди Леонара долго изучала лицо дочери, прежде чем дать единственный медленный кивок. Эльберту она сказала прямее: – Это Сандор Клиган. Не вызывай его, не провоцируй. Он сложный человек и... он прибудет как мой гость. Брат, надо отдать ему должное, лишь хмыкнул и вернулся к полировке меча, хотя в глазах зажглась настороженная опаска. Так месяц и миновал. День занялся ясный и светлый, окрестный люд начал съезжаться, наполняя двор смехом. Лора стояла на ступенях главного зала, одетая в платье из рыжевато-коричневой шерсти, с зеленой шалью на плечах. Она приветствовала соседей, принимала их благодарности за прошлые исцеления, но глаза её снова и снова уходили к обсаженной деревьями дороге, что вилась вверх из долины. У Сандора этот месяц прошел не в тихом исцелении, а в горниле неуверенности. Свои обязанности в Королевской Гвардии он исполнял с отточенностью, пугавшей собратьев-рыцарей. Он тренировался жестче и говорил меньше, мысли его были прибиты к одной точке: Хартвуд-Холл. В день перед отъездом он добился аудиенции у короля и попросил отпуска. Просьба была столь беспрецедентной, что заслужила долгий, тяжелый взгляд Роберта, который в конце концов удовлетворил её с ворчливым: "Не заставляй меня пожалеть об этом, Пёс". Получасом позже Сандор гнал Неведомого, бросая жеребца через Королевские земли в Речные и останавливаясь лишь на кратчайший отдых. Теперь же, когда солнце начало садиться в первый день праздника урожая, он стоял у кромки файрмонтского леса, скрытый сгущающимися тенями. Он прибыл несколько часов назад и наблюдал издали, как разрастается празднество. Он видел её высоко поднятую голову, королеву в собственных владениях. Грохот его сердца разом стих и ускорился. Пёс, которого боялась половина королевства, нервничал перед тем, как войти. Он глубоко вдохнул; воздух пах древесным дымом и жарящимся мясом. Снял шлем, зажав его под мышкой, провел рукой по мокрым от пота волосам, зачесывая их влево, чтобы прикрыть худшее. Одернул куртку, поправил меч на бедре. Он был настолько хорош, насколько вообще мог быть. Лора обходила длинные столы, и разговор с женой местного кузнеца о неотступной суставной боли уже уплывал на задворки сознания. Свет гас, окрашивая небо в оттенки лаванды и жженого апельсина, по всему двору зажигали факелы. Она подняла взгляд, а там был он, на границе между диким лесом и теплом её дома. Тишина, упавшая на толпу, была полна глубочайшего, общего изумления. Мелкий люд Файрмонтов не привык к мужчинам, которые казались высеченными из того же гранита, что и их горы. Лора пошла через двор, путь был неспешен. Она остановилась в нескольких шагах перед ним, дрожащий свет факелов ловил медь в её волосах и непроницаемое выражение глаз. – Ты пришёл. – Пришёл, – ответил Сандор. Он обшарил её лицо, ища хоть тень желания отослать его прочь. – Меня пригласили. Мягкая улыбка тронула её губы при его словах, отблеск того тепла, что он помнил. Её собственное напряжение чуть отступило, а наблюдавшая толпа, казалось, выдохнула как один человек. Музыка, сперва робко, заиграла вновь, гул разговоров медленно возобновился, хотя многие любопытные взгляды всё ещё задерживались в их сторону. Лора чуть повернулась и плавным взмахом руки указала на ленту столов. – Тогда почтим приглашение подобающе. Ты гость у очага моей семьи, и нам предстоят представления. Ведя его через двор, она была, или старалась казаться, спокойной. Шагать рядом с ней сквозь расступающуюся толпу было упражнением в самообладании. Каждый инстинкт вопил: быть настороже, высматривать угрозы, приготовиться к оскорблению, к шепотку, к вызову. Но он держал взгляд прямо. Он сосредоточился на звуке её юбок, метущих землю. Сперва она представила его матери: – Матушка, позволь представить сира Сандора Клигана. Сир Клиган, моя мать, леди Леонара Файрмонт, управляющая нашим домом с мудростью и изяществом. – Леди Леонара. Леди Леонара приняла его короткий поклон легким, царственным наклоном собственной головы, ничем не выдав своих мыслей. – Сир Клиган. Моя дочь высоко отзывалась о вашей… службе короне. Затем брату, наблюдавшему за их приближением острым, оценивающим взглядом солдата: – А это мой брат, лорд Эльберт Файрмонт. Эльберт, это сир Сандор. – Клиган, слыхал о вашем брате. Вы не он, уже кое-что. Лора, наблюдавшая этот деликатный танец с сосредоточенностью, позволила себе проблеск облегчения в глазах. – Пойдем, – сказала она и снова повернулась к Сандору. – Еды вдоволь, есть бочонок нашего собственного весьма недурного эля. Ты, должно быть, устал с дороги. Она провела его к месту за столом не в самом центре, но близко к собственному стулу. Он опустился на стул и смотрел, как Лора наливает ему чашку янтарного эля. Сандор заметил, как точно она это делает, ни капли мимо. Он поднял чашку и отпил долгий глоток. Эль был хорош: солодовый, с намеком на пряности. Когда они сели и пошли по рукам блюда с жареным мясом, корнеплодами, тушенными с травами, и свежеиспеченным хлебом, Лора чуть наклонилась к нему, голос упал до шёпота. – Они правда стараются. Как я вижу, ты тоже. Сандор помедлил, дожевывая кусок, проглотил и лишь тогда ответил. – "Стараются" это куда больше, чем мне обычно перепадает, миледи, – проговорил он низким голосом, под стать её. Он наблюдал за ней исподлобья, взгляд был прямым, резкий контраст с осторожными взглядами остальных. – Твой брат прав, я не Григор. Но я делал такое, чем человек вроде него мог бы гордиться. Ты видела шрамы. – Он неопределенно повел чашкой, не в сторону лица, но в сторону мира вообще. – Я видела шрамы, – согласилась Лора всё так же мягко. – Но человек не гроссбух, где подсчитывают одни лишь долги. Он сумма всех своих поступков, жестоких и добрых. Однако сегодня пир в честь трудов года минувшего. И если ты проведешь вечер, хмурясь над делами, которых не отменить, весь эль скиснет. У прошлого есть место, но его место не за этим столом сегодня. Сегодня мы просто… гости. Делим пищу и, быть может, минуту покоя. Логика ёе была бальзамом на саднящие, виноватые части его самого. Она не предлагала пустого отпущения грехов, но иной способ видеть мир и себя. Сандор обвел взглядом лица, освещенные пламенем, улыбки, людей, которые были на своем месте. Перевел внимание обратно на Лору. Он поддел на острие ножа кусок мяса и протянул ей. – Ешь. Мясо доброе, а ты позволяешь своей еде стынуть. Вечер разворачивался чередой малых, но значительных мгновений. Лора пыталась раз или два вовлечь Сандора в разговор, но выходило мучительно неловко. Он отвечал односложным ворчанием, присутствие его было столь напряженным, что собеседники начинали заикаться и находили срочные дела. Лора не настаивала, одарила его коротким, понимающим взглядом и оставила в покое. Когда пир достиг вершины, воздух сгустился от тепла и эля. Щеки Лоры разрумянились хорошенькой розовой краской, а обычно точные движения обрели легкую, томную мягкость. Она наклонилась к нему, и плечо коснулось его руки. – Пойдем, – пробормотала она чуть хрипловатым голосом. – В саду не столь шумно. Она провела его в темное убежище обнесенного стеной кухонного сада. Запах вскопанной земли и ночных цветов сменил запахи пира. Сад обнял их, Сандор вдохнул глубоко, заполняя легкие, и почувствовал, как напряжение в плечах медленно отпускает. Шум отошел в дальний, приглушенный гул. Лора прошла несколько шагов по дорожке, затем остановилась и обернулась к нему; лицо было открытым и умиротворенным в серебристом свете. Она была красива не раскрашенной куртуазной красотой, а той честной красотой, какой женщина бывает в покое. – Лучше? – Лучше, – признал он, шагнул ближе. Протянул руку; ладонь на секунду дрогнула, прежде чем мягко заправить выбившуюся прядь волос ей за ухо, пальцы скользнули по нежной щеке. Он позволил руке задержаться, большой палец обвел скулу. – Ты ведь дура, знаешь? Прийти сюда одна, со мной... Лора подалась к его прикосновению, щека легла в грубое тепло его ладони. – Я не стояла бы в саду с Псом, но я стою здесь с Сандором Клиганом. – Сандор Клиган, – повторил он грубым шёпотом, будто имя принадлежало чужому. – Он мудак, миледи. Человек, сбежавший от единственного, что имело для него значение, потому что слишком боялся. – Ладонь обхватила её щеку; большой палец возобновил медленную, нежную ласку. – Он не заслуживает ни минуты твоего покоя, не говоря уже о доверии. Он наклонился ближе. – Но он хочет этого, – признался Сандор. – Боги, помогите, он хочет этого больше, чем чего-либо желал за всю его погано-жалкую жизнь. Руки Лоры поднялись, легли на его широкие, твердые плечи. Затем скользнули вверх, обвиваясь вокруг его шеи и притягивая к ней. Она привстала на носки, веки сомкнулись. Поцелуй не был тем отчаянным и завладевающим, как на балконе. Нежный нажим её губ на его, медленное исследование тепла его рта. Он был неспешен и глубок, безмолвным ответом на все его сомнения. Собственный рот Сандора, привыкший рычать и плеваться проклятиями, чувствовал себя неуклюжим, робким. Он позволил ей вести, чувствовал слабую сладость выпитого эля. Одна его рука обхватила её затылок, вторая легла на поясницу, притягивая ближе. Сандор углубил поцелуй; губы приоткрылись, язык робко обвел линию её губ. Его никогда не учили этому, он никогда не знал языка привязанности, но здесь он учился. Поцелуй закончился так же мягко, как начался: её губы нежно оторвались от его, оставив шепот общего тепла в ночном воздухе. Затем, со вздохом, Лора уронила голову вперед и прижалась щекой к его груди. Тяжелой брони больше не было, лишь потертая кожа дорожной куртки и лен туники под ней. Сквозь эти слои она чувствовала твердый, ровный стук его сердца и живой жар, так непохожий на холодную сталь, которую она привыкла связывать с ним. Сандор напрягся на мгновение, но затем его накрыло чувство глубокой правильности. Он сжал руки вокруг Лоры крепче, закрыл глаза и сосредоточился на тяжести её головы, на том, как совершенно её тело подходило к его. Ему хотелось просто держать её, чувствовать это так долго, как оно продлится. Серый свет лился сквозь окна Хартвуд-Холла, ловя пылинки, что лениво танцевали в неподвижном воздухе. Лора встала до солнца, по своему обыкновению, и уже завершила обход дистилляторной, проверяя настаивающиеся тинктуры и гирлянды сушащихся трав, свисавшие со стропил, точно душистые, иссохшие призраки. Руки двигались с привычной точностью, пока она разливала партию календулового масла по маленьким склянкам, золотистая жидкость ловила первые настоящие лучи рассвета. Дом пробуждался вокруг. Служанка раздувала огонь в большом очаге; мальчишка-конюх протащился мимо окна, зевая, по пути к денникам. День развернется как всегда. Будут пациенты, травы, будет хозяйство, за которым нужен пригляд. Она не станет бродить у гостевого крыла. Не станет ждать его появления с сердцем, застрявшим в горле, точно влюбленная девчонка. Он проснулся рывком; сердце колотилось, сдавленный вздох застрял в горле. Постель была слишком удобной. Глаза обшарили незнакомое пространство, вбирая простую, но изящную мебель, окно, выходящее в ухоженный сад, мягкий утренний свет. Память о прошлой ночи обрушилась на него. Сандор выпустил долгий, медленный выдох, провел ладонью по лицу; грубая щетина на челюсти царапнула пальцы. Обожженная сторона лица была тугой, знакомой маской. Он спал в одежде, слишком вымотанный и настороженный, чтобы раздеться. Кожа куртки скрипнула, когда он пошевелился. Он всё еще чувствовал её вкус на губах и ощущал фантомную тяжесть её головы на своей груди. Он перекинул ноги через край кровати, сапоги глухо ударили в пол. Встал, разминая громадное тело, и суставы хрустнули. Ему нужно было двигаться, делать что-то, сбросить энергию. Он не станет прятаться в комнате, а выйдет наружу, проверит периметр. Сделает себя полезным. Такому, как он, не место здесь, его место в грязи и холоде, где мир ясен и имеет смысл. Утреннее солнце, теперь поднявшееся полностью, отбрасывало золотые прямоугольники на каменные плиты двора, когда он вышел из гостевого крыла. Сандор двигался обдуманным, оценивающим шагом человека, постоянно составляющего карту окружения. Юная горничная с корзиной белья, завидев его, едва не выронила ношу; глаза расширились, она шарахнулась вбок, вжимаясь в стену. Слуга, вышедший из-за угла с вилами, споткнулся на ровном месте, выругался сквозь зубы и повернул обратно с прытью почти комичной. Сандор не обратил на них внимания, сделал методичный обход главного дома и хозяйственных построек, отмечая рельеф земли, прочность стен, точки доступа. Тихий, зажиточный надел. Достаточно защищенный, с хорошим источником воды и прочной каменной кладкой. Место, где человек мог бы выстроить жизнь, имей он к тому волю. В конце концов он нашел её. Запах толченых трав, острый и зеленый, привел его к комнате в стороне от главного коридора. Дверь была приотворена. Он помедлил, тень его упала на порог; он заглянул внутрь. Лора склонилась над тяжелой каменной ступкой, пестик в руке, движения её были ритмичны и уверенны. Прядь медных волос выбилась из аккуратной косы и свисала у щеки. Звук помола был ровным, гипнотическим пульсом в тишине. Казалось, она не заметила его. Он стоял в дверях и смотрел, как она работает. Она походила на кого-то из сказания, на лесную ведьму, склонившуюся над ремеслом в кругу света. От этого зрелища в груди заныло нежностью. Сандор вдохнул, затем шагнул, позволив сапогу намеренно проскрежетать по каменному полу. Лора подняла голову от ступки; лицо её приняло выражение вежливого, сдержанного приема, то лицо, каким она встречала заезжего купца, имеющего вес. – Доброе утро, Сандор, – произнесла она светлым, ровным тоном. – Надеюсь, гостевые покои оказались удобными для отдыха. Мы гордимся комфортом наших гостей. Ты хорошо спал? – Сносно, – хмыкнул он. – Лучше, чем пол псарни, спору нет. – Помолчал, затем добавил чуть смягчившимся тоном: – Весь этот грёбаный дом пахнет тобой. Она опустила пестик. – Я распорядилась, чтобы завтрак отнесли в солярий рядом с главным залом. Там будет проще перекусить, нежели в парадной трапезной. Если потребуется что-то ещё, прошу, не стесняйся обратиться к любому слуге. Наконец Сандор оттолкнулся от дверного косяка и вошел в комнату. Остановился в нескольких шагах от неё, достаточно близко, чтобы видеть легкую россыпь веснушек на носу. – Для чего всё это? Зелье для роз? Лора позволила тронуть губы малой усмешкой при его вопросе. – Если бы я могла сварить такое зелье, сады Простора сделали бы меня весьма состоятельной женщиной, – ответила она, и руки возобновили медленный, ритмичный помол. – Нет, это от лихорадок. Ночи холодны, зори сыры, а легкие стариков и самых юных начинают бунтовать. Порошок, смешанный с теплым молоком, отводит худшее. Она подняла глаза от работы и встретила его взгляд. На миг тишина стала уютной. Затем его рука поднялась, словно желая отвести выбившуюся прядь с её лица. В тот самый миг, когда он оказался достаточно близко, чтобы коснуться, она сместилась, создав тончайший слой пространства между ними. Лицо её не было ни холодным, ни отвергающим, но было осторожным. – Ясно, – сказал Сандор. Тепло, мерцавшее в груди, погасло. Он отвернулся от нее; плечи обмякли на миг, прежде чем он снова расправил их, броня цинизма и горечи с лязгом встала на место. Он двинулся к двери, шаги тяжелые, спина к ней. – Не утруждайся, – бросил он через плечо. – Я сам найду выход. Его удаляющаяся спина, острые края его слов стали последней каплей. Лора не повысила голос до крика, но он стал яростным, далеко разносящимся тоном, отозвавшимся эхом в маленькой каменной комнате. – Ты вправду настолько туп, Сандор, или это просто представление, призванное вырвать у меня подтверждение каждого низкого мнения, что ты держишь о себе? Он замер на пороге; она шагнула за ним, ладони сжались по бокам. – Я… – начал он хрипло и сделал робкий шаг обратно в комнату. – Ты приходишь сюда и ожидаешь, что я просто брошусь тебе на шею? Что я буду вести себя так, будто последних двух лет не было? Голос дрожал, но слова хлынули. – Я стараюсь, Сандор. Стараюсь найти способ снова доверять тебе, пытаюсь заново выстроить то, что было разрушено. Но я не могу делать это быстрее, просто чтобы унять твою гордость или заглушить твои страхи. У меня есть собственные. И если ты не готов ждать, тогда да, конечно, иди! Садись на коня и скачи обратно в Красный Замок. – Я не… – он попытался снова и сдался; плечи обмякли в поражении. – Блядь. Он взглянул на Лору, увидел женщину, которая не бежала, а стояла на своем и требовала от него того же. И в это мгновение он понял, что сражался не с тем врагом. В два широких шага он сократил расстояние и встал перед ней. – Скажи, что делать. Потому что я нихера не знаю. Дикий ритм её дыхания начал замедляться. Он не бежал, стоял здесь и спрашивал, готовый слушать. Одно это было победой. Лора сделала медленный вдох; ладони сжались и разжались по бокам, прежде чем она прижала их к юбкам. – Во-первых, мы пойдем и съедим завтрак, который, скорее всего, уже остыл. Вместе мы сядем за стол, будем говорить о простых вещах, например можно ли что-то сделать с долгоносиками в зернохранилище. А затем, после того как мы поедим, пойдем на холмы. Мне нужно собрать травы, что растут лишь в каменистой почве над линией леса. Ты будешь меня сопровождать. Слабый, неожиданный отблеск озорства тронул её глаза. – И, как единственная незанятая пара рук, ты понесешь корзину, словно истый деревенский лорд. – Корзину? – Слово прозвучало до нелепости по-домашнему. Он почти рассмеялся. – Ладно, справлюсь. Они разделили завтрак в малом солярии, трапеза была проста: теплый хлеб, мягкий сыр, миска ранних яблок и чайник крепкого темного чая. Она говорила, он слушал, изредка вставляя отрывистые замечания. Когда они отправились на холмы, Сандор последовал за ней; был нависающей тенью у неё за спиной, пока она шла знакомыми тропами, обшаривая землю взглядом. При Лоре был маленький изогнутый нож, она орудовала им, срезая стебли под верным углом и никогда не повреждая корень. Она изредка вскидывала на него глаза, которые искрились в пятнистом свете. Он чувствовал себя псом, бредущим рядом с ланью, его место было у края её дикой свободы. Солнце поднялось выше и грело теперь загривок. Тропа сузилась, вынуждая Сандора идти ближе к Лоре. Корзина на локте ощущалась уже не обузой, но частью этого странного, нового ритуала. Он ловил себя на том, что заглядывал внутрь, рассматривая веточку чего-то пурпурного, узловатый грязный корень, и гадал, что это и для чего. Когда она остановилась, опустившись на колено, чтобы срезать ножом низкорослое растение, он тоже встал. Смотрел, как движутся её руки, уверенные и твердые, как выбившаяся прядь медных волос падает на щеку. Вспомнил ощущение этих волос в своей ладони, в груди кольнуло. Лора поднялась, отряхивая грязь с колен и посмотрела на него. Сандор отвел взгляд, обводя глазами ландшафт: катящиеся зеленые холмы, дальние, подернутые дымкой горы. Он чувствовал себя малым, но не в дурном смысле. – Здесь… мирно, – признал он, и слова вышли неуклюжими, но правдивыми. – Я знаю, – сказала она наконец. Затем повернулась к нему и протянула срезанный стебель на ладони, скромный пучок зелени и крохотных белых бутонов. – Это тысячелистник, останавливает кровь, и его можно заваривать в чай, облегчающий лихорадку. В некоторых старых сказаниях говорят, что он защищает того, кто носит его, от беды и помогает исцелять разбитые сердца. – легкая, ироничная улыбка тронула губы. – Но растение полезное, как ни посмотри. – Она поднесла стебель к свету, поворачивая его так, чтобы он мог видеть тонкое строение листьев. – …И, конечно, корень, высушенный и измельченный, можно использовать как кровоостанавливающий порошок для глубоких ран, хотя он требует тщательной подготовки, чтобы избежать… Его глаза были устремлены не на растение, а прикованы к её лицу. Он, казалось, запоминал точный оттенок её глаз. – Ты не слушаешь ни единого слова, верно, Сандор? – спросила она, одна бровь мягко изогнулась. Лора легонько повела стеблем тысячелистника в его сторону. – Я делюсь ценной ботанической мудростью, а ты, – она склонила голову, – чем вообще занят? Из горла Сандора вырвался короткий, резкий выдох, он опустил взгляд на маленькое растение в её руке. – Я… э-э… – запнулся он, и рассудок казался набитым шерстью. – Разбитые сердца, – повторил он, цепляясь за единственную фразу, сумевшую пробиться сквозь туман. – Ты говорила про это. Он откашлялся, пытаясь вернуть хоть часть самообладания, но дело было гиблое. – Можешь… можешь положить это сюда. – Сандор неопределенно махнул в сторону корзины на локте. – И... эм... что дальше? Проблеск надежды, быть может, или осторожной радости промелькнул в её глазах. Лора улыбнулась, убрала нож обратно на пояс и указала рукой на поднимающийся слева склон. – Дальше мы идем по этой тропе, на гребень. Тропа вывела к маленькой, залитой солнцем ложбине на склоне холма, земля была устлана изобилием крохотных, трепещуще-синих цветов. Зрелище захватывало дух: море сапфира и лазури, до того яркое и густое, что сам воздух, казалось, мерцал легким синим оттенком. Маленькие цветы кивали на ветру. Лора замедлила шаг и остановилась у края этого синего поля, обводя открывшееся взглядом. Сандор встал рядом, и глаза его чуть расширились. Он видел много уродливого в своей жизни, но такого никогда столь прекрасного. Будто кто-то опрокинул ведро неба. – Что это, во имя семи адов? Он шагнул вперед; большой сапог слегка увяз в мягкой земле у края поляны. Посмотрел вниз, затем снова на неё, на лице его смешались растерянность и изумление. Это было то волшебство, которое она видела в земле и листьях. – Горечавка, – Лора медленно пошла вдоль края синего поля, юбки задевали макушки цветов. Она повела его по кайме, к дальнему краю склона. – Мой дед велел посадить её здесь, поколения назад. Когда они достигли верхнего края поляны, там, в природной ложбине, глядящей на поле и долину внизу, стояла простая скамья, вручную вытесанная из полубревен; поверхность её была сглажена годами пользования и непогоды. – Он привез невесту из Пентоса, – продолжила Лора, опускаясь на один конец скамьи. Взгляд её ушел к цветам. – Купеческая дочь, привыкшая к соли. Она любила деда, но тосковала по воде. Тогда он посадил это, не море, но синеву, чтобы она могла смотреть на поле и вспоминать дом. Когда она села на скамью, Сандор помедлил, затем опустился на другой конец. Он поставил корзину у ног, плетеная ручка прислонилась к его ноге. – Дедушка знал, что не всегда можешь дать человеку то, чего ему не хватает. Но можешь дать что-то прекрасное, на что можно смотреть, пока боль утихает. – Боль… Она вообще утихает когда-нибудь? Он умолк, и единственным звуком остался шепот ветра в траве да далекое, ленивое жужжание пчелы. Сандор не отрывал глаз от синих цветов, но видел другое. Боль была его старейшим спутником, она была с ним столько, сколько он себя помнил. Но впервые он не чувствовал потребности рычать или бежать. Он просто сидел, вдыхая запах горечавки и чистого воздуха, позволяя покою накрыть себя.