Снег в моем городе

Юнги посмотрел на календарь, где зачеркнул крестиком три дня и готовился зачеркнуть четвёртый. Крестики обозначали бесполезность попыток, бессмысленность всех его действий. В итоге Юнги перестал метаться, как загнанный в ловушку зверь. Паника, перевернув в душе всё, наконец улеглась, взбив из сливок масло, и получился холодный, продуманный план. Он перестал кричать в пустоту и начал действовать. Квартира превратилась в штаб поисковой операции. На стене в гостиной, поверх картины с цветущей сакурой, которую когда-то выбрал Чимин, висела большая карта Кореи. Он отметил на ней все прибрежные города, которые хоть как-то всплывали в их разговорах за год. Воспоминания были туманными, обрывчатыми: «У нас на пляже такие ракушки», «В порту моего городка был старый маяк», «Мы ели мороженое с солёной карамелью, только там его и делают». Ничего конкретного. Альфа сидел на полу, окружённый распечатками, ноутбуком и пустыми чашками кофе. Его взгляд был остекленевшим от усталости, но в глубине горел упрямый огонь. Он не сдастся. Ни за что! Он найдёт этого грёбаного Пак-люблю-не могу-Чимина, и пусть тот в лицо ему скажет, что больше не любит, что это была ошибка, что Мин-идиот-Юнги ему надоел!!! Логика. Надо мыслить логично. Чимин уехал сам. Целенаправленно. У него был план. Страх сменился непониманием, потом обидой, а в итоге всё переросло в злость и какую-то одержимость. Юнги взял телефон и начал методично проходить все их общие приложения. Общий аккаунт в музыкальном сервисе — мимо, история прослушиваний пуста за последние дни. Совместная подписка на стриминговый сервис — тоже, активность только с его устройства. Он даже проверил историю поиска в их общем планшете, который Чимин иногда использовал для чтения. И там ничего. Пусто. Он позвонил на работу Чимина. Сначала секретарю, потом, преодолевая стыд, его непосредственному руководителю. Да, Пак Чимин запросил внеплановый отпуск по семейным обстоятельствам. Нет, подробностей не сообщал. На неопределённый срок. «Семейные обстоятельства». Эти слова обожгли Юнги. Это же он — его семья! Или был. Или хотел так думать. А на самом деле? Считал ли Чимин его семьёй, или это было мимолётное увлечение, о котором Пак жалел и потому сбежал? Или он чего-то не знает? Тысяча вопросов просто взрывали мозг Юнги. Да, он так и не сделал омеге предложение. Может, дело в этом? Может, тот просто устал ждать? Юн замотал головой, пытаясь избавиться от роя навязчивых мыслей. Но они кружили и жалили. Жалили, как дикие осы. И он не знал, как от них спастись. Вскочив, метнулся на кухню и, засунув голову под кран, включил холодную воду. Странно, но правда стало легче. И в голову пришла одна, но разумная мысль. Ещё один звонок, и Юнги узнал у секретаря телефон родителей Чимина. Смог выведать, включив всё своё обаяние, и переводом кругленькой суммы на чужую карту. Побег Пака дорого ему обходился, но он готов был платить, готов был отдать всё, только бы понять — почему? Юнги долго не решался, но в итоге позвонил родителям Чимина. Это был самый трудный звонок в его жизни. Голос дрожал, когда он представлялся и спрашивал, не говорил ли им сын о своих планах. Голос матери Чимина на другом конце провода звучал устало и настороженно. — Он сказал, что ему нужно побыть одному. Что устал от города. Больше ничего, Юнги-щи. Он взрослый человек. Если он захочет поговорить, он позвонит сам. Она что-то скрывала. Юнги чувствовал это, как альфа, как, мужчина, который знает, когда ему лгут из лучших побуждений. Но давить было бесполезно. Он лишь тихо, сжал трубку до боли и попросил: — Передайте ему, пожалуйста, если он с вами свяжется… Скажите, что я его ищу. Что мне нужно… мне очень нужно его увидеть. Положив трубку, он понял главное: она знает, где он. И покрывает его. У Чимина есть тыл. А у него, Юнги, его нет. Он остался один на один сам с собой и своими вопросами. Отчаяние снова попыталось поднять голову. Юнги встал и подошёл к карте. Его взгляд упал на фотографию, прикреплённую рядом с Пусаном. Они ездили туда осенью. Чимин смеялся, облизывая мороженое, и говорил, что оно не такое вкусное, как в его родном порту. Порт. Маяк. Это была ниточка. Тонкая, как паутина. Но единственная. Альфа сел за ноутбук и начал искать. Все мелкие портовые городки на восточном и западном побережье. Искал упоминания о старых маяках, не реконструированных, а именно старых. О местном необычном мороженом с солёной карамелью. Он обзванивал туристические информационные центры в этих городках, задавая странные, настойчивые вопросы. Юнги был похож на одержимого. Спал урывками, прямо на полу, обложившись бумагами. Ел только тогда, когда тело начинало отказывать. Вся его альфа-сущность, обычно направленная на заботу и защиту своего омеги, теперь была перепрофилирована в безжалостный поисковый механизм. А тем временем в тихом прибрежном городке, где снег растаял, так и не покрыв землю, сменившись промозглой моросью, Чимин стоял на пирсе. Ветер трепал его волосы, пахнувшие теперь только морем и солью, без намёка на привычный, казалось, такой родной запах цитрусовых. Запах его альфы. В кармане старой куртки молчал телефон. Он вынул сим-карту и сломал её в первый же день. Лучше так. Лучше оборвать всё сразу, чем медленно умирать от тысячи порезов недоверия. Но сам аппарат он не смог выбросить. Тот был последней нитью, связывающей его с прошлой жизнью. Спящей, мёртвой, но нитью. Чимин смотрел на серые волны и чувствовал огромную, вселенскую усталость. Омега сбежал от боли, но она приехала с ним. Спряталась в его единственный чемодан и теперь жила с ним в маленькой комнатке над кафе его родителей. Отец несколько лет назад умер, оставив двух омег одних во всём мире. Дни превратились в серое полотно, цвета померкли, звуки доносились, словно через вату. Он не помнил, что ел, вкуса больше не было. Единственное, что хотелось, — спать. Сон приносил облегчение. Во сне он по-прежнему был счастлив. Ему снилось не лицо того незнакомого омеги, а глаза Юнги. Добрые, нежные, смотрящие на него с любовью. И руки, тёплые, крепко обнимающие, безумно красивые руки. Но когда он просыпался и понимал, что замёрз даже под ватным одеялом, слёзы обиды душили и не давали вдохнуть. Теперь он один. Больше нет глаз, смотрящих на него с любовью, больше нет рук, не дающих упасть. Теперь он совсем один должен идти по хрупкому льду этой страшной и совсем ему не нужной жизни. Чимин не знал, что в это самое время, за сотни километров, человек, от которого он бежал, не оправдывался и не злился. Юнги искал. Царапая в кровь душу о каменную стену молчания, он искал единственный путь назад, к нему. Чимин вздрогнул от порыва ветра. Где-то вдали, на другом конце пирса, туманный горн протрубил отход парома. Звук был похож на сдавленный, тоскливый стон. Или на далёкий, потерянный вой альфы, которого больше нет в его мире. Он завернулся в куртку и пошёл прочь, к тёплому свету в окнах кафе, оставляя за спиной хмурое море и неведомый, настойчивый шум приближающейся бури, которая бушевала пока только в одном сердце — в сердце Мин Юнги. Нити были оборваны с одной стороны. Но с другой их яростно, отчаянно пытались спаять обратно, чтобы вытянуть из тьмы того, кто решил в ней раствориться.