Kjære

- Папочка, ты снова грустный, - говорит Идунн.  - Ты всегда грустишь на йоль. - Ты собиралась уехать к подругам, - отвечает Мимир, откладывая газету, которую в последние четверть часа просто держал перед собой, не понимая ни строчки. - Я останусь, - решает Идунн. - Не хочу, чтобы ты был один в самый тёмный час. Мимира, действительно, всегда накрывает перед йолем. В огромном доме они только вдвоем, не считая экономки, которая тоже живет здесь постоянно, но держится в стороне. Этот дом строили для большой семьи. Но теперь вся семья Мимира - это Идунн… Его дочь - его отдушина. Светлоглазая, медноволосая - она пошла породой в Мимира, а может, её позолотило асгардское солнце, под которым она росла с самого детства. В ней до обидного нет ничего от Нарви. Впрочем, едва ли сердце Мимира выдержало бы, если бы она была похожа на Нарви… За те двенадцать лет, что прошли с момента бегства, Храм так ничего и не потребовал у Асгарда. Если вельва делала ставку на Нарви, она просчиталась. Етунхейм, хотя и остается враждебным, не вступает в открытую конфронтацию. Мимир уверяет себя, что сможет при необходимости уничтожить их одним ракетным ударом - но это самообман, никогда он не пойдет против земли, на которой живет Нарви.  А в последнее время оттуда в полном объеме возобновились поставки нефти и газа по самым символическим для Асгарда ценам. Будто этот жалкий сырьевой придаток наконец вспомнил свое место в системе Девяти миров. Мимир полагает, не в последнюю очередь это связано с дипломатической работой, которую проводит его внук Один. Уже третий год подряд тот отправляется на йоль в Храмовый город. Мимир ждёт его - с новыми выгодами для Асгарда и с рассказами о Нарви - для себя. Мимир не до конца честен с Одином и не посвящает его в тайны прошлого. Для Одина Первый жрец никогда не имел имени, а мать Идунн была асиньей и умерла родами. Мимир думает, так он сбережет душевное равновесие и Одина, и Идунн… а главное - свое собственное.  Два года подряд Храм во главе с Первым жрецом был весьма учтив и любезен с Одином, сыном Бера. На третий год, однако, всё приходит в движение и буквально летит с горы. Недаром йоль зовут Самым тёмным часом.   * Нанна приглашена за праздничный стол, но она дичится Мимира и сидит с таким видом, будто хотела бы оказаться за сотню миль отсюда. Идунн украдкой зевает - конечно, ей не так весело с угрюмым отцом, как было бы среди подруг-ровесниц. Многие девочки, он знает, остаются в школе на все зимние каникулы. У них уже сформировался кружок - миниатюрная копия будущего дамского салона будущих хозяек жизни, а учителя лезут из кожи вон, чтобы развлекать их. Еще бы, за те деньги, которые он отваливает за ее учебу… Наконец к десяти часам вечера Идунн, как бы ни храбрилась, начинает слишком заметно клевать носом. Она даже не смотрит подарки - набор модной косметики, который она выпрашивала полгода, останется в обертке.  - Маме грустно, - говорит Идунн неожиданно. Мимир видит, что в её глазах блестят слёзы, и невольно поднимается с места. - Нанна, оставьте нас ненадолго, - просит он и садится на корточки перед дочерью. - Детка, - говорит он мягко. - Твоя мама… - Там темно и холодно, - перебивает Идунн и начинает плакать сильнее. - И так одиноко… Как же там одиноко, папочка… Мимир относит её в постель, как делал это, когда она была маленькой. Она уже удалила подальше в шкаф всех кукол и мишек, но в душе она все равно ещё ребёнок. Он сидит рядом с ней, пока она не заснет. А после зажигает ночник у её кровати, на случай, если она проснется ночью, и выходит, неслышно притворив дверь. За это время Нанна успевает убрать со стола и уйти к себе, справедливо решив, что вечеринка закончилась. Он наполняет свой стакан и садится  возле камина. За окнами гудит ветер, с размаху бьются в стекло снежинки. В Асгарде не бывает снега, его всегда приносит с севера. «Храм гневается», - думает Мимир. Он делает глоток - и выливает остатки в камин. Так, как если бы Нарви был давно мертв, и в этом ритуальном жесте разделил с ним кубок. Мимир прислушивается к себе и ощущает, что действительно почти привык думать о Нарви в прошедшем времени. Боли, терзавшей его в первые годы разлуки, почти нет. Она залегла слишком глубоко, и её сигналы уже не достигают поверхности. Кровь Мимира подобна теперь черной утгардской воде, что вечно скована льдами. Только слова Идунн немного встревожили душу, и по поверхности вековых льдов словно побежала сеть трещин. Под вой ветра он засыпает в кресле, и тревожные, холодные, колкие образы приходят к нему в самый тёмный час.   * На следующий день Идунн уезжает в школу. В течение недели Бер пытается закинуть ему близнецов, но Мимир отговаривается делами. Он и правда с головой уходит в работу. Первый этап реформы земледелия в Ванахейме прошел удачно, пора внедрять второй…  Мимиру, как это все чаще бывает в последнее время, нужен Один.  Он долго и безуспешно вызывает внука по селектору, а после переключается на Ньерда. - Где Один? - спрашивает он. - Еще не вернулся. Из Етунхейма. Голос у Ньерда ровный, слова тщательно взвешены. Значит, психует. Мимир его за эти годы изучил как облупленного.  - Когда он должен был приехать? - Вчера вечером. - Мы подождём ещё до вечера, - принимает решение Мимир. - А после объявим военную мобилизацию. Если они что-то сделали с гражданином Асгарда… В кабинете надрывается телефон, но Мимиру плевать. Он ходит из угла в угол. Уговаривает себя, что момент назрел. Пора покончить с Етунхеймом. Слишком много он там потерял того, что было дорого. Он уже вытоптал на ковре дорогу. Телефон не умолкает. Приоткрывается дверь. - Трубку сними, - говорит Ньерд устало и раздраженно. Не как секретарь. А как старый друг. Мимир поднимает трубку со старинного аппарата и едва не роняет её, когда слышит голос Одина. - Я у тебя, в Иггдрасиль-холле, - говорит внук сквозь треск помех. - Когда ты приедешь? Нам нужно поговорить. - Никуда оттуда не уезжай, - бросает Мимир и, подхватив ключи, бросается к выходу. Он успевает заметить встревоженный взгляд Ньерда, но не удостаивает его и словом - после, всё после… всю дорогу до дома он гонит как безумный, наверняка ему выписали за этот вечер несколько штрафов…  От беспокойства он едва не оскальзыается на серпантине, который знает, казалось бы, с закрытыми глазами, и наконец, бросив авто прямо на лужайке, проходит в дом.  - Мне нужно кое о чем сказать тебе, - говорит Один, поднимаясь из кресла перед камином. Он делает знак, и со второго кресла встает… Нарви… не тот Нарви, что стал Первым жрецом, а совсем молодой, с головы которого когда-то Мимир откинул капюшон мешковатого балахона. Но это невозможно, и у Мимира темнеет в глазах. Если бы не многолетняя привычка к скрытности и лжи, он сейчас разрыдался бы или сделал ещё что-то эмоциональное. Может даже свалился бы в обморок. Но он с непроницаемым лицом пережидает накатавшую дурноту, - и Один ничего не замечает. - Я приехал с другом, - говорит он. - Это Лафей, из Етунхейма. Лафей, это Мимир. Мой дедушка. - Здравствуйте, - говорит Лафей, и в его голосе Мимир слышит знакомый звон капели. - Извините, что без предупреждения. И без подарков. Мимир делает неопределенный жест рукой и уходит на диван, потому что у него предательски слабеют колени. Один идет вслед за ним. - Мимир, ты не будешь против, если Лафей на некоторое время задержится погостить? - спрашивает он. Лафей остается у каминного кресла и с тревожным выражением на лице прислушивается к их разговору. Боги девяти миров, он так похож на Нарви… - Почему я должен быть против? - слабо откликается Мимир. - Я хотел бы, чтобы он пожил здесь… у вас с тётенькой, - уточняет Один. Он в шутку зовет Идунн тётенькой, а та его - «Племяш».  Мимир не вмешивается, поскольку эти двое прекрасно ладят. Но Лафей… Мимир бы сам отдал всё, чтобы поселить Лафея здесь, но у Одина есть своя большая квартира… Не в том ли причина, что резиденция постоянно находится под охраной военных, а в ЖК сидит один хлипкий консьерж? - Ты увез его против их воли, да? - говорит Мимир. Один молчит. - Ему путь обратно закрыт навсегда, - говорит Мимир. - Что ты собираешься делать? - Я что-нибудь придумаю, - отвечает угрюмо Один. - Уйду из политики, если потребуется. Мы затаимся… - Мы? - Я его не оставлю. Никогда. Он мой друг. Мимир растирает виски. - Как вам удалось уйти из Храма? - Я сказал им: вы нас не задержите. И они расступились, - отвечает Один. Есть ли в его словах хоть на йоту правды? Но Лафей жив и здесь. Его мальчик - здесь. Мимир потерял и мысленно похоронил его двенадцать лет назад… Лафей, вероятно, по-своему истолковав его молчание, несмело подходит ближе и встает рядом с Одином. Какой он уже взрослый… - Я сейчас уйду, если это неприемлемо, - начинает он, и Мимир жестом останавливает его. - Этот дом теперь твой, - произносит он хрипло. Как же хочется обнять его - но мальчишка недоверчив и заметно напуган. Глаза - тёмные по ободку радужки, светлые у зрачка, лихорадочно горят на слишком бледном даже для етуна лице. - Ты ведь с ног валишься, - понимает Мимир. - Пойдем, я покажу тебе комнату, где ты сможешь отдохнуть. А мы с Одином пока подумаем, как защитить тебя.  Лафей бросает быстрый взгляд на Одина и послушно идет за Мимиром. Тот не может придумать ничего лучше, чем устроить его в комнате Идунн. Ему немного неловко за розовое покрывало на постели, но Лафей вырубается раньше, чем его кудрявая голова коснется подушки. Мимир впервые за много лет сам поправляет ему одеяло. Он был лишен этого так  долго… что все эти ритуалы стали уже никому не нужны. Но Мимир цепляется за них, будто это помогло бы ему наверстать упущенное. После они с Одином поднимаются в кабинет. - Расскажи, что там было, - просит Мимир. - Что Первый жрец? Что старуха? - Мне показалось, вёльва… она… - Один задумчиво умолкает. - Что? - не сдерживает волнения Мимир. Один смотрит на него и мнется. - Я не знаю. Она была учтива со мной. Всегда, и в этот раз тоже. Мимир, скажи, это как-то связано с моим зрением? - Не думаю, - поспешно возражает Мимир. Внук в подростковом возрасте почти ослеп на один глаз, лучшие врачи разводили руками, но зрение вернулось к нему совершенно внезапным и чудесным образом после первого визита в Етунхейм. Некоторое время они молчат. - Ты спросил меня о Первом жреце. Ты считаешь, он мог быть враждебен к нам? Но почему? У Лафея не такой уж высокий статус в Храме… - Не из-за статуса. Он - отец Лафея, - говорит Мимир полуправду. Один растерян. - Лафей не говорил мне. - Он не знает этого. И некому было рассказать ему: Нарви искалечили, лишили памяти. Лафей был тогда ещё ребенком. Один хмурится, какая-то непривычная судорога проходит по его лицу. - Кто сделал это с ним? - спрашивает он с тихой яростью. - Вельва, - говорит Мимир.  Один медленно кивает. - Знаешь, - говорит он, - я решился увезти Лафея после того, как он при встрече будто бы с трудом меня узнал. Мы знакомы уже три года. Но в этот раз он был как во сне. Точно околдованный. Мимир невольно сжимает кулаки. - Я понимаю, - подтверждает он. - И как ты расколдовал его? - Я позвал его словом, которое знаем только мы двое… - Один сбивается, и Мимир вдруг понимает. Они спали друг с другом. Возможно, не однажды. Лафей и Один. Его сын и его внук. Мимир стремительно подходит к панорамным окнам. Сад лежит в темноте, а сквозь листву деревьев проглядывают, перемигиваются вдалеке огни Асгарда - жилые здания и офисы, неоновая реклама, эстакады и хайвеи...  Он ударяет в стекло кулаком, и оно глухо вибрирует. - Мимир, - зовет Один. - Ты сердишься? Осуждаешь меня за то, что я… люблю его? - Нет, - через силу говорит Мимир и оборачивается лицом к внуку. - Я сержусь не на тебя. А любовь… она вообще не нуждается в чужих оценках. «И в приличиях!» - ехидно добавляет внутренний голос. Мимир решает про себя, что лучше Одину пока не знать всей правды.  * Тот же внутренний голос продолжает терзать Мимира, когда он следующим утром наблюдает за сценой в саду. Лафей сидит на качелях, придерживаясь за цепочку, в чем нет особого смысла, ведь он не раскачивается. Один стоит рядом, и его пальцы лежат поверх пальцев Лафея.  Они двое могли бы расти вместе - как братья, как друзья. Но были разлучены волей злой судьбы, чтобы сойтись как любовники. Давно ли это у них? Серьезно ли? Впрочем, в молодости это все пустое и быстро отгорит, - Мимир уверен. Он думает о том, что сказал бы на все это Нарви. Сердце привычно колет от мысли, что Нарви уже ничего не скажет. Может, там, за маской Первого жреца уже не осталось ничего - и сама маска стала лицом. …А может, Нарви ещё можно спасти.   * - Тихо. Тихо, тихо, Лафей. Вот сейчас сосредоточься. Ты знаешь тайное имя своего отца? - говорит Мимир. Они втроем в гостиной. Один пытается разжечь камин - тот внезапно погас, а в трубе раздается непривычно протяжный вой ветра. - У меня нет отца, - говорит Лафей. - Моя мать - вельва. - Это не так, - возражает Мимир. - С чего ты решил? Это она тебе сказала? - У нас в Утгарде старшие сыновья становятся храмовниками, - объясняет Лафей без тени сомнения в лице. - А вельва опекает нас до совершеннолетия.  - А что потом? - Нас посвящают в жрецы. - А если кто-то не хочет быть жрецом? - Мимир смотрит на него в упор, и Лафей отводит взгляд. - Отступников Храм отторгает. Но раскаявшийся может ещё вернуться. В наказание его понижают до младшего служки, и если через пять лет черной работы он обелит свое имя… - Даже думать об этом не смей, - перебивает Мимир. - Храм намеренно воспитывает в вас чувство вины и сиротства. Ребёнок, оторванный от родителей, ищет покровительства и становится легкой добычей Храма. - Вельва была всегда добра ко мне, - вежливо возражает Лафей. - Цверг побери! - ругается из глубины комнаты Один. Угли шипят, над ними вьется белый дымок. - Позволь мне, - Лафей подходит, опускается на колени перед каминной решеткой и вытягивает вперед руку. Пару мгновений в комнате царит молчание, а после угли вспыхивают сами собой - и мгновенно занимаются. Один издает восторженный звук, а Лафей бросает на него довольный взгляд. - Надеюсь, в Асгарде это не преступление, - говорит он с мягкой подначкой. - Быть таким совершенством как я. - Ты заплатишь за это штраф сотней поцелуев, - отвечает Один притворно сердито. Оба, похоже, вообще не помнят о присутствии Мимира.   * Мимир просыпается среди ночи и тяжело дышит. Он видел кошмар, но сюжеты никогда не запоминаются, только чувство страха, которое выталкивает его в реальность. И где-то здесь, рядом со страхом, будто скрытая им от глаз, лежит важная мысль - но Мимир никак не может поймать её за хвост… Он встает попить воды, проверяет Лафея - тот мирно спит в комнате Идунн - и набирает номер Одина. Внук привычен к ночным звонкам и отвечает почти сразу и почти бодро. - Что случилось? - Как именно ты «расколдовал» Лафея? - спрашивает Мимир. - Пожалуйста, вспомни. Это важно. - Я не знаю, - отвечает Один, помедлив. - Я просто решил, что никому не отдам его. Когда он попытался пройти мимо, я взял его за руку и стал говорить ему… о нас. Просто рассказывал все, что в голову взбредет. И он… узнал меня, хотя и не сразу. Простившись с Одином, Мимир набирает следующий номер из тех двух, которые помнит наизусть. Ньерд тоже всегда готов. Образцовый подчиненный и верный друг… - Прикрой меня на две недели, - говорит Мимир. - Я еду в Утгард.  Ньерд шумно сглатывает на другом конце провода - наверное, чтобы не застонать или не выругаться. - С какой целью? - спрашивает он ровно (это значит, он уже на грани истерики, бедняга).  - С частной, - отвечает Мимир. - Я много лет не ходил в Храм. Собираюсь, знаешь, помолиться за мир во всем мире. И попрошу благословения… у Первого жреца.