Стремление

Селестия проснулась гораздо раньше, чем это предписывал распорядок дня и положение солнца на небосводе. В последнее время с ней такое случалось все чаще – тихое, назойливое беспокойство, жившее где-то под сердцем, постоянно будило ее. Сегодня его источник, как почти всегда эти месяцы, был очевиден: Стар. Она бесшумно поднялась, умылась прохладной водой и вышла из покоев. К своему удивлению, она чувствовала себя чуть более собранной и бодрой, чем в предыдущие дни; может, сказывался глоток слабой надежды, возникшей после его возвращения в замок. Она направилась в тронный зал. Тишина в коридорах была абсолютной. Открыв массивную дверь, Селестия замерла на пороге. Луна, сидя за своим столом, внимательно перебирала очередную стопку документов. Но не это привлекло внимание Селестии. Рядом, у противоположного окна, за другим, меньшим столом, сидел Стар. Его силуэт, склонившийся над какими-то бумагами, казался одновременно привычным и неестественно хрупким. Принцесса не могла скрыть легкого, но искреннего удивления. – Тия? Ты сегодня как-то рановато, – голос Луны вывел ее из оцепенения. – Я… просто сон сегодня был неглубоким, – ответила Селестия, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и быстро подошла к своему трону. – Не стоит обращать внимание. – Ты могла обратиться ко мне, ты же знаешь, – Луна мягко улыбнулась. – Я всегда помогу развеять твои кошмары. – А… Стар… – начала Селестия, желая сменить тему и в то же время жадно всматриваясь в фигуру у окна. – Он… что он тут делает? Луна проследила за ее взглядом, и ее собственное лицо озарилась слабым, но живым сиянием. – Он сам пришел на рассвете. Выспался, и… предложил помощь. Сортирует входящие сообщения, отделяет служебные письма от личных прошений. В этот момент Стар, будто почувствовав на себе тяжесть их внимания, оторвался от бумаг и поднял глаза. Глаза его все еще казались немного тусклыми. Но в них не было той абсолютной, леденящей пустоты, которая сводила с ума в последнее время. Была усталость, была огромная внутренняя работа, но был и слабый, едва уловимый огонек сознания, вернувшегося к реальности. – Стар, – наконец выдохнула Селестия, сделав шаг к нему. – Тебе… уже лучше? Ответила Луна, пока Стар молча наблюдал за ними. – Ему все еще тяжело дается присутствие большого количества пони, шума, суеты. Но здесь, в тишине… да. В основном уже лучше. – Я рада, – это короткое слово сорвалось с губ Селестии само собой, и следом за ним пришла настоящая улыбка. Она была счастлива не просто видеть его на копытах, а видеть его рядом, вовлеченным, способным на что-то, пусть и небольшое. Они проработали вместе еще около часа. Тишина в зале была продуктивной, почти уютной. Втроем они управлялись куда быстрее, и когда пришло время, Селестия подняла солнце над Эквестрией. – Ну, а мне пора, – Луна зевнула и сонно потянулась. – День – ваше царство. Мне же пора в объятия собственных снов. Стар в ответ лишь коротко кивнул, задержав на ней взгляд чуть дольше. И этот взгляд что-то растрогал в Луне. – Стар… – ее голос сорвался на шепот. Она сделала шаг, другой, и вдруг, не в силах сдержаться, обняла его за шею, прижавшись щекой к его гриве. – Прости меня. Пожалуйста. Я так виновата перед тобой… Ты пострадал потому, что мы… мы не смогли тебя защитить. Я сама твердила сестре, что мы – аликорны, что наша сила сможет тебя обезопасить… а в итоге… Тело Стара под ее объятием сначала напряглось, по нему пробежала мелкая, почти неконтролируемая дрожь. Но через мгновение он, собрав волю, расправил одно крыло и мягко, но очень настойчиво отстранил ее, создав между ними небольшую дистанцию. Он посмотрел ей прямо в глаза и медленно, с огромной печалью в собственном взгляде, покачал головой. – Да… прости, – пробормотала Луна, быстро вытирая копытом навернувшиеся слезы. – Прости за эту слабость тоже. И она, не оборачиваясь, почти выбежала из зала, оставив его в полудремотной тишине наступающего утра.

***

Стар вышел в королевский сад, когда первые лучи солнца уже вовсю золотили верхушки деревьев. Воздух здесь был живым, прохладным и бодрящим. Он сделал глубокий вдох, и ему показалось, что легкие наполняются не просто воздухом, а самой свободой. Раннее солнце слепило непривыкшие к яркому свету глаза, но он быстро моргнул, адаптируясь. Он медленно пошел по вымощенной камнем дорожке. Сад благоухал – здесь смешивались запахи роз, лаванды, незнакомых ему тропических цветов и влажной после ночной росы земли. Он остановился перед одним из кустов, рассматривая сложные переливы лепестков. Красота здесь была совершенной и безмятежной. Его копыта сами привели его к небольшому мраморному фонтану, струи которого тихо плескались, переливаясь радугами в солнечных лучах. Это место. Именно здесь они с Луной часто сидели в те дни, когда он еще не получил ранение. Воспоминания нахлынули волной. Сердце сжалось от ноющей печали. Он знал, что еще не цел. Раны на теле затянулись, но душа… душа все еще была похожа на хрупкий, только что склеенный фарфор. И он до сих пор чувствовал пустоту. Цокот уверенных, тяжелых копыт по камню вывел его из раздумий. Стар не обернулся, но узнал шаг. Рядом с ним возникла крупная, мощная фигура в золотых латах. – Вот ты где, – произнес Грин. Его голос был ровным, профессионально-нейтральным, лишенным каких-либо оттенков. – Я здесь ненадолго. Стар почти не отреагировал, лишь край его уха чуть дернулся, уловив и оценив эту нейтральность как нечто само по себе значимое. Грин, не ожидая ответа, продолжил, и в его низком голосе появились стальные нотки уверенности: – Можешь расслабиться. Что касается тех четверых в пещере… дело закрыто. Официальная версия – они были культистами. Никаких вопросов к тебе больше не будет. Только теперь Стар медленно повернул голову, переводя пустой, непроницаемый взгляд на капитана. В его глазах не было ни благодарности, ни страха, ни понимания – лишь та самая глубокая, иссушающая пустота. Грин, казалось, не ожидал иного. Он выдержал этот взгляд, его собственное лицо оставалось каменной маской. – Стар, давай будем честными, – холодно начал Грин. – Ты – самый ужасный пони, которого я когда-либо видел. И я говорю не о твоих прошлых делах. Ты не видишь, не хочешь видеть, как Принцесса Селестия изнутри разрывается от вины за тебя. Ты не замечаешь, как Луна, которой и так хватает забот, ломает себя, пытаясь помочь и тебе, и ей. Они аликорны, Стар. Вечные правительницы. А ты… ты их отталкиваешь. В отличие от тебя, я слышал, как Ее Высочество плачет ночами в своих покоях. И после всего этого ты ведешь себя так… так тупо. Так эгоистично. Крылья Стара непроизвольно расправились. Его взгляд, прежде пустой, теперь сфокусировался на Грине с леденящей интенсивностью. – Хочешь узнать, зачем? – продолжил капитан, и в его голосе впервые прорвалась сдержанная, клокочущая злоба. – Почему я просто не доложил, что ты, вне всяких сомнений, убийца четверых гвардейцев, и не упек тебя в подземелье, где тебе самое место? Стар медленно кивнул. Затем он поднял крыло и легким жестом указал сначала на голову Грина, а потом на свою собственную. Грин резко фыркнул, и его маска на миг дрогнула, обнажив презрение. – Может, я и не знаю, что там на самом деле произошло, – прошипел он. – Но я уверен в одном: ты окончательно свихнулся. Только окончательно безумный пони мог сделать это. И это знание… оно дорогого стоит. Он сделал шаг вперед, проходя рядом. – Считай, мы квиты. Я тебе больше ничего не должен. Не добавив больше ни слова, Грин развернулся и зашагал прочь. Стук его копыт затих вдали. Стар остался стоять у фонтана, один. Его крылья бессильно опустились. Он смотрел в след удаляющейся фигуре.

***

Прием подданных тянулся своим обычным, размеренным потоком. Селестия внимательно выслушивала каждую просьбу, каждый мелкий спор или жалобу, стараясь вникнуть в суть и найти справедливое решение. Большинство вопросов были, как всегда, житейскими и пустяковыми. Эти дела не требовали титанических усилий, но были важной тканью повседневной жизни Кантерлота, и Селестия относилась к ним со всей серьезностью, видя в этом свою прямую обязанность. Очередной просительницей оказалась кобыла со светло-желтой, словно подсохший лимон, шерстью и аккуратно уложенной гривой цвета карамели. Она вошла несмело, почти крадучись, и ее голубые глаза беспокойно метались по залу, скользя по гвардейцам у колонн. Она держалась скованно. – Принцесса Селестия, у меня… очень важное дело, – выдохнула она. – Подойди ближе, моя маленькая пони, – мягко сказала Селестия. – Тебе нечего бояться под этой крышей. Расскажи, что тебя тревожит. Кобыла сделала несколько неуверенных шагов вперед, словно преодолевая невидимое сопротивление. – Я… мы с моим мужем, мы занимаемся кондитерским делом. У нас небольшой магазинчик в центре, недалеко от площади… – Позволь мне угадать, – легкая, ободряющая улыбка тронула губы принцессы. – Вы Лемон Тритс? Я слышала о вас. Мне говорили, ваши сладости – настоящее чудо. – Да, принцесса, – Лемон Тритс, слабо кивнула и инстинктивно прижала уши, будто ожидая окрика. Ее страх не рассеивался, а лишь сгущался. – Так что же случилось, Лемон? – Селестия наклонилась чуть вперед, всем видом показывая свою полную вовлеченность. – Ты в безопасности. Говори. – Мы открылись недавно… полтора месяца назад, – начала кобыла, и ее голос, набирая силу от отчаяния, стал дрожать. – Все было хорошо… пока сегодня утром к нам не пришли… гвардейцы. Двое. Она замолчала, снова оглянулась через плечо, на сей раз задержав взгляд на неподвижных стражах у дверей. Ее дыхание участилось. – Продолжай, – мягко подтолкнула ее Селестия. Внутри у принцессы что-то похолодело. Простые жалобы на шум – это одно, но упоминание о гвардии в таком контексте… – Они… они требуют битсы, – выпалила Лемон Тритс, и в ее глазах стояли слезы. – Говорят, это плата за спокойствие. Угрожают… разгромить всю нашу лавочку, если мы не заплатим. Испортят товар, напугают клиентов… Муж хотел возражать, но один из них… он так посмотрел… Селестия выпрямилась на троне. Вся ее мягкость, все старания успокоить сменились мгновенной, ледяной собранностью. Это было за гранью. Ее гвардия. И они занимаются уличным рэкетом, вымогая деньги у честных тружеников? В уме принцессы это не укладывалось, вызывая волну гнева и горького разочарования. – Они сказали, на каком основании? Под каким предлогом? – голос Селестии сохранял ровность. – Сказали… – Лемон Тритс всхлипнула, – сказали, что это они наводят в городе порядок. Что грязь убирают. И если мы хотим, чтобы наш чистый и уютный уголок продолжал работать… то должны вносить свою лепту в общее дело. Называли это «добровольным взносом на нужды охраны». – Довольно, – тихо, но властно произнесла Селестия. Ей было противно слушать дальше этот бред. – Ты уже передала им хоть что-то? – Нет! Нет еще, – кобыла замотала головой. – Они сказали, придут сегодня вечером, после закрытия. Именно поэтому… я и решилась прийти к вам. Мне больше не к кому идти, принцесса. Мы боимся. В этих словах звучала такая беззащитность и отчаяние, что сердце Селестии сжалось. Это был ее народ. И он боялся тех, кто должен был его защищать. – Ты поступила абсолютно правильно, Лемон, – сказала принцесса, и в ее голосе вновь зазвучала уверенность. – Не волнуйся. Этому будет положен конец еще сегодня. Ты и твой муж в безопасности. Твое мужество заслуживает самой высокой похвалы. Она повернула голову. – Рейвен! – Я здесь, Ваше Высочество. – Немедленно найди и вызови ко мне капитана Грина. Сейчас же. В тронном зале воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Лемон Тритс. Селестия наблюдала за ней, и ярость в ее душе постепенно сменялась решимостью. Это был не просто инцидент. Это был симптом. Симптом болезни, проникшей в самый организм ее гвардии. И эту болезнь предстояло вылечить. – Лемон, – вдруг снова заговорила принцесса, и ее голос вновь стал мягким, почти домашним. – Пока мы ждем капитана… не хочешь ли чаю? У меня есть превосходный травяной сбор с мятой и ромашкой. Он прекрасно успокаивает нервы. Кобыла удивленно подняла на нее глаза, заплаканные и широко раскрытые. Предложение звучало так невероятно. – Н-но, Ваше Высочество… я не смею… – Я настаиваю, – Селестия улыбнулась. – Мы выпьем чаю, а потом вместе во всем разберемся. Обещаю тебе, к вечеру у тебя на душе будет так же спокойно, как после чашки этого отвара.

***

Кабинет капитана гвардии был местом строгой функциональности и порядка. Сейчас в этой безупречной чистоте царило леденящее напряжение. Грин сидел за столом, не двигаясь, его взгляд сверлил двух гвардейцев, стоящих перед ним по стойке смирно. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. – Вам есть что сказать? – наконец нарушил тишину Грин. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но от этого он звучал еще более властно и неумолимо. – Прежде чем я услышу ваш доклад от третьих лиц. Первый гвардеец, более молодой, не выдержал. Под этим взглядом его уверенность рассыпалась в прах. – Капитан, мы… мы не думали, что она пойдет жаловаться прямо к Принцессе… – он проглотил комок в горле. – Мы просто хотели… – Вы «просто хотели» нарушить присягу и дискредитировать мундир, который носите, – ровно, без повышения тона, прервал его Грин. Его слова падали, как удары молота по наковальне. – Вы оба в гвардии меньше полугода. Видимо, этого срока недостаточно, чтобы понять, какие здесь порядки. Или, может, вам не хватает жалования? Семью прокормить не можете на казенные битсы? – Нет, капитан! – почти выкрикнул второй, пытаясь сохранить подобие достоинства. В его голосе звучала не столько уверенность, сколько глупая бравада. – Речь не о деньгах. Мы… должны были утвердить авторитет. Показать, кто здесь обеспечивает порядок. Грин медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлиненная светом лампы, накрыла обоих виновных. – Авторитет? – он произнес это слово с ледяным, убийственным презрением. – Мой авторитет, авторитет Принцессы – вот что обеспечивает порядок. Ваш авторитет заканчивается ровно там, где начинаются ваши личные амбиции. Или вы пропустили мои инструкции? Любое самоуправство, любая попытка наживы под прикрытием мундира карается не выговором, а трибуналом. Я делаю вам одолжение, считая это глупостью, а не изменой. Он обошел стол и встал перед ними вплотную. – Дополнительные патрульные смены. На две недели. В самых отдаленных и неблагополучных кварталах. Без выходных. И если я услышу хотя бы намек на повторение подобного, следующий разговор будет происходить в камере предварительного заключения. Ясно? – Так точно, сэр! – выдохнули они почти в унисон, отдавая честь. В их глазах читался животный страх, окончательно вытеснивший всю глупую спесь. – Свободны, – отрезал Грин, разворачиваясь к окну спиной. Они выскочили из кабинета. Когда дверь захлопнулась, Грин позволил себе тихий, усталый выдох. Идиоты. Мелкие, жадные идиоты, готовые из-за пары лишних монет перечеркнуть всю хрупкую стабильность, которую он с таким трудом выстраивал. Ему некогда было разбираться с такими мелочами, но приходилось. Порядок должен был быть железным. Изнутри и снаружи. Его взгляд упал на очередной рапорт, лежащий поверх кипы бумаг. Патрульные докладывали о задержании трех членов банды. Интересовала другая деталь: задержание прошло с помощью «неизвестного третьего лица», нейтрализовавшего главаря до прибытия стражи. Аноним. – Лишние герои, – глухо пробормотал Грин, швырнув рапорт в общую стопку необработанных дел. Его лицо исказила гримаса отвращения. – Только портят впечатление. Он ненавидел неподконтрольные элементы.

***

20:00 В комнате Стара царил мягкий, теплый свет настольной лампы. Он сидел, укрывшись пледом, и медленно перелистывал страницы тяжелого фолианта – «География и Картография Древней Эквестрии». Его взгляд скользил по выцветшим картам, пытаясь сконцентрироваться на извилистых линиях горных хребтов и руслах исчезнувших рек. Информация была скудной, отрывочной, но в этой методичности, в попытке занять мозг сложной, но безопасной работой, была своя терапия. Тишину нарушил осторожный стук в дверь. Прежде чем он успел подняться, дверь приоткрылась, и в проеме возникла знакомая, высокая фигура. Селестия. – Стар… ты не занят? Можно… поговорить? – ее голос прозвучал тихо, почти робко, что было для нее так неестественно. Дыхание Стара на миг перехватило, крылья инстинктивно дрогнули под пледом. Он закрыл книгу и кивнул, жестом приглашая ее внутрь. Селестия вошла, неслышно закрыла дверь и присела на край кровати. Молчание повисло между ними. Затем она, будто решившись, осторожно обняла его за плечи своим крылом. – Стар… я… я не знаю, что мне делать, – прошептала она, и в этом шепоте слышалась беспомощность, которую она никогда не позволяла себе показывать другим. – Обычно ты бы мне подсказал. Ты всегда видел решение там, где я видела только проблему. Но теперь… Она не закончила. Стар медленно, с видимым усилием, поднял свое копыто и легонько коснулся ее. Это было неловко, почти детское движение. В его глазах мелькнул проблеск утешения. И тут же погас, поглощенный привычной усталостью. – Спасибо, – выдохнула Селестия, и ее крыло чуть сильнее обняло его. – Я знаю… я знаю, что, возможно, ты не можешь простить меня за тот провал. За то, что не защитила. Но… мне правда больше не к кому обратиться. Стар заставил себя расслабиться под ее крылом, подавил мелкую дрожь в мышцах. Он кивнул еще раз, уже более уверенно. – Ко мне сегодня приходила пони… Лемон Тритс, – начала Селестия, и ее голос окрасился гневом и болью. – Она владеет кондитерской. К ней пришли гвардейцы, требовали битсы под угрозой разгрома. Я… я была в ярости. Немедленно вызвала Грина. Думала, он возьмется за дело, проведет чистку, накажет виновных по всей строгости. Она замолчала, собираясь с мыслями. – А он лишь отчитал их и назначил дополнительные наряды. Формально – наказание есть. По сути – пощечина. И… и сегодня вечером эти двое снова навестили бедную кобылу. Устроили небольшой, но показательный погром. Оставили… очень понятное послание. И мне, и ей. Селестия отвернулась, ее грива казалась потускневшей. – Стар, Грин изменился. За последние месяцы. Он всегда был строг, но справедлив. А теперь… теперь в его действиях какая-то показная строгость и полное безразличие к сути. Я не знаю, могу ли я доверить ему это расследование. Не превратится ли оно в очередную бумажную отписку? Стар медленно покачал головой. Его брови слегка сдвинулись, что было для него эквивалентом недоуменного выражения. – Я… не… по-ни-маю… – слова вырывались с мучительным усилием, тихо, прерывисто, будто пробиваясь сквозь толщу ваты. Голос был хриплым. Селестия посмотрела на него с обновленной болью. Доктор объяснял: когнитивные последствия травмы мозга. Он все понимает, но речевой аппарат, контроль над лицевыми мышцами – все это дается с огромным трудом. Простое «да» или «нет» иногда было для него целым сражением. – Ты не понимаешь, что не так с Грином? – уточнила она. Стар снова покачал головой. Он провел крылом по воздуху, очерчивая круг, затем ткнул копытом в свою грудь, а потом жестом пригласил ее продолжить. – А… тебе неясно, зачем я тебе это рассказываю, если Грин уже якобы принял меры? – догадалась Селестия. Кивок. Она задумалась. Стар, видя ее затруднение, сделал терпеливый жест. Тогда Селестия вспомнила. Легкое свечение окутало ее рог, и через мгновение со стола к ней примчались чистый пергамент и перо. Она аккуратно положила их перед ним. – Напиши, пожалуйста. Если сможешь. Стар взял перо. Движения были медленными, но точными. Буквы выходили угловатыми, но разборчивыми: «Ты принцесса. Обратилась ко мне. Сказала – Грин наказал. В чем проблема?» – Проблема в том, что его наказание оказалось фикцией, – горячо ответила Селестия. – Оно не остановило преступников, а лишь показало им их безнаказанность. И показало мне… что я, возможно, теряю контроль над собственной гвардией. Я не могу закрыть на это глаза, Стар. Стар кивнул, поняв. Он снова склонился над пергаментом. На этот раз писал дольше, тщательно выводя каждую букву: «Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сама. Не делегируй совесть». Простая, почти афористичная фраза. Но для Селестии она прозвучала как гром среди ясного неба. Она смотрела на эти слова, и в ее глазах отражалось стремительное движение мыслей. Она так погрязла в рутине управления, в доверии к страже, что забыла простейшую истину: иногда авторитет должен быть персональным и немедленным. – Как… – прошептала она. – Это же так очевидно. Я даже не подумала о личном вмешательстве. Спасибо, Стар. Я… я знала, что ты поможешь мне увидеть суть. Переполненная благодарностью и внезапно обретенной решимостью, она снова, уже не сдерживаясь, обняла его крыльями. Тело Стара напряглось, по нему пробежала знакомая дрожь, но на этот раз он не отстранился. Он просто терпеливо выждал несколько секунд. – Спасибо, – еще раз сказала Селестия, уже отпуская его. В ее глазах горел прежний, царственный огонь, смешанный с нежной признательностью. – Я всё поняла. Она быстро поднялась и вышла из комнаты, ее шаги теперь звучали твердо и целеустремленно. Дверь закрылась, оставив Стара в одиночестве с полупустым пергаментом, книгой по древней географии и тихим, тревожным гулом собственных мыслей. Он смотрел на дверь, а затем на свои копыта. Даже будучи сломанным, он все еще мог указать направление.

***

Мэрия. 20:30. Эйди закончила основную часть бумажной работы и теперь расставляла документы по цветным папкам, аккуратно систематизируя архив. За широким окном ее кабинета уже давно сгустилась ночная синева, в которой дрожали одинокие огни фонарей. Привычка задерживаться допоздна осталась у нее еще с тех времен, когда она была помощницей Голдена Поста. Тогда она сидела над отчетами, лелея амбиции и строя планы. Теперь же она просто не могла остановиться – работа стала одновременно и кредо, и бегством. Бывали ночи, когда она и вовсе забирала особенно сложные папки домой, чтобы решать вопросы уже в тишине и одиночестве. Она отодвинула последнюю папку и подошла к большому зеркалу в резной раме, висевшему рядом с книжным шкафом. Внимательно, почти критически рассмотрела свое отражение: кремовую шерсть, аккуратно уложенную гриву, серьезные глаза. В последнее время она стала уделять своей внешности куда больше внимания, чем прежде. Отчасти это объяснялось статусом: мэр должна выглядеть безупречно. Но была и другая, более личная причина. Она ловила себя на мысли о том, что ее жизнь, при всей ее насыщенности и власти, пугающе одинока. Она ни разу по-настоящему не была с кем-то близка, не знала простой нежности, не связанной с расчетом. Это осознание оставляло на душе странный, горьковатый осадок. В дверь постучали. Три четких, почти официальных удара. – Войдите, – отозвалась Эйди, не отворачиваясь от зеркала, поправляя легкую непослушную прядь на гриве. Дверь открылась, и в кабинет вошел жеребец. Его голубая шерсть была слегка взъерошена, а грива такого же оттенка что и у нее, выбивалась из-под простой рабочей кепки. Эйди мгновенно узнала его. Пастри Тритс. Владелец той самой кондитерской, куда Глэдис частенько наведывалась за сладостями. Он нервно теребил в копытах ту самую кепку. – Пастри Тритс? – Эйди повернулась к нему, ее голос прозвучал ровно, но без привычной для публики теплоты. Здесь, наедине, она позволяла себе быть деловой. – Что привело вас ко мне в такой час? – Мисс Лист, я… вы наш последний шанс, – выпалил он, и его взгляд, полный животной тревоги, забегал по кабинету. – Мы… мы не знаем, куда еще идти. – Успокойтесь, – Эйди мягким, но властным жестом указала на стул напротив своего стола. – Присядьте. И расскажите все по порядку. Медленно. Пастри, почти падая, опустился на стул и начал говорить, его голос предательски дрожал: – К нам в магазин… приходили гвардейцы. Сначала просто смотрели, потом стали приходить чаще. А сегодня утром прямо заявили… требуют деньги. Говорят, это «плата за спокойную работу», за «крышу». Мы с Лемон… мы не знали, что делать. Лемон отважилась пойти к самой Принцессе Селестии. Мы думали, уж она-то… Он сглотнул, сжимая кепку сильнее. – Но ничего не изменилось. Вечером они снова пришли. И… и устроили погром. Испортили половину готовой выпечки, разбили витрину. Сказали, чтобы завтра к четырем утра все было готово, иначе в следующий раз разнесут все вдребезги. Мы не можем… у нас весь капитал в этом магазине, мисс Лист. Это наша жизнь. Эйди слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым, но в глубине глаз что-то шелохнулось – холодный, острый интерес, смешанный с презрением. Не к Пастри, нет. К той грязи, что всплывала на поверхность ее идеального города. – Так, – наконец заговорила она, когда он замолчал, тяжело дыша. – Они назначили точное время? Четыре утра? И место? – Да, да! Переулок сзади нашего магазина. Они сказали оставить битсы в коробке из под конфет. Эйди кивнула, ее ум уже работал, выстраивая варианты, просчитывая последствия. – Я все поняла, Пастри. Сейчас вы пойдете домой. Успокойте свою жену. Скажите ей, что все будет в порядке. Я лично разберусь с этой ситуацией. Обещаю вам. На лице жеребца, искаженном страхом, появилось что-то похожее на надежду, смешанную с недоверием. – Огромное… огромное вам спасибо, мисс Лист, – он попытался улыбнуться, получилось жалко и растерянно. Потом вскочил, еще раз кивнул и почти выбежал из кабинета, забыв даже закрыть за собой дверь. Эйди подождала, пока звук его торопливых шагов не стих в коридоре. Затем плавно поднялась и вышла в приемную. Глэдис, как и ожидалось, все еще сидела за своим столом. – Глэдис, я пошла, – сказала Эйди, останавливаясь у стойки. – Не засиживайся допоздна. – Да-да, мне тут осталось только занести это в архив, и я свободна, – ответила грифонша, не отрываясь от работы. В ее голосе не прозвучало ни вопроса, ни удивления. Она знала привычки начальницы. Эйди лишь кивнула и вышла на ночную улицу. Холодный воздух ударил в лицо, заставив ее гриву развеваться легкими волнами. Она пошла в сторону своего дома, но мысли ее были далеко от роскошных покоев. Они были полны холодной, отточенной решимости.

***

Магазин Лемон Тритс. 3:50. Лемон не сомкнула глаз всю ночь. Небольшая сумка с битсами, собранными буквально из-под прилавка, лежала рядом на стуле. Она стояла рядом с мужем в полумраке неосвещенного магазина, и они говорили вполголоса, будто боялись, что их услышат уже сейчас. – Я все же думаю, что Принцессу можно было и не беспокоить, – тихо сказал Пастри, глядя в темное окно. – У нее и так забот на всю страну. Я уже рассказал нашему мэру. Она обещала помочь. – Дорогой, у мэра и без того дел по городу невпроворот, она занимается… – Лемон не успела договорить. – А Принцесса занимается целой Эквестрией! – парировал Пастри, и в его шепоте прозвучала отчаянная логика. – У нее их еще больше. Ее не нужно было тревожить из-за… из-за нас. В этот момент в дверь раздался негромкий стук. Лемон вздрогнула, обменялась с мужем испуганным взглядом и, сделав глубокий вдох, подошла открывать. На пороге стояла Селестия. Ее фигура, казалась, заполнила собой весь дверной проем. Но выражение ее лица не было грозным или отстраненным. Оно было спокойным, полным той самой доброты и понимания, которые так согревали сердца подданных. Ее грива и хвост мерцали в ночи собственным мягким светом, разгоняя мрак. – Принцесса! – ахнула Лемон и тут же попыталась сделать реверанс, за ней, запинаясь, склонился и Пастри. – Не стоит церемоний, пожалуйста, – Селестия мягко подняла крыло, останавливая их. – Я рада, что вы не остались один на один с бедой. – Мы… мы не знаем, как благодарить вас, – прошептала Лемон, а ее муж лишь молча кивал, слишком взволнованный, чтобы вымолвить слово. – Где именно должна состояться встреча? – спросила Селестия, опустив тон. Лемон быстро и тихо объяснила, показав в сторону узкого прохода между зданиями. Селестия бегло осмотрела местность: глухой, грязный переулок, тупик, заваленный старыми ящиками. Один вход. – Хорошо, – кивнула принцесса. – Оставайтесь здесь. Не выходите и не выглядывайте. Что бы вы ни услышали. Затем она окинула Лемон и Пастри ободряющим взглядом и шагнула в тень. Легкое, едва уловимое свечение окутало ее фигуру, и она словно растворилась в воздухе – простое, но эффективное заклинание маскировки. Она заняла позицию у самого входа в переулок, слившись с темной стеной. Ее дыхание было ровным, взгляд – пристальным и холодным, как лезвие. Она ждала. И дождалась. Ровно в назначенный час послышались тяжелые, неспешные шаги. Двое гвардейцев в знакомых золотых латах вошли в переулок, оглядываясь с наглой уверенностью. Они даже не пытались скрыть свои лица – настолько были уверены в своей безнаказанности. Селестия наблюдала. Она дала им время дойти до конца тупика, замерла, прислушиваясь, не идут ли еще кто-то. Тишина. Только их приглушенное бормотание да скрип копыт по щебню. Она ждала, когда они сделают следующий шаг. Когда они нагнутся к той самой коробке, протянут жадные копыта. Момент, когда их вина станет абсолютно материальной. Ее терпение было ледяным и безграничным. Вся ее природная доброта, вся ее тысячелетняя мудрость в эту секунду отступили, уступив место гневу праведницы и железной воле монарха, увидевшего червоточину в самом сердце своего королевства. И сейчас она собиралась эту червоточину выжечь.

***

– Ну и где? – раздраженно процедил первый гвардеец, пиная копытом пустую коробку. – А я откуда знаю? Может, передумала, – пробормотал второй, беспокойно поглядывая на вход в переулок. В этот момент в узкое пространство с двух сторон, почти бесшумно, спикировали два пегаса в длинных, темных плащах с поднятыми капюшонами. Одновременно по стене, словно тень, бесшумно скатился единорог, блокируя выход. Гвардейцы резко сгруппировались, спина к спине, на их лицах мгновенно сменилась наглая уверенность на настороженный страх. – Так это вы, значит, – голос первого пегаса прозвучал низко и спокойно, но в этой тишине было что-то змеиное. Он сделал шаг вперед. – Плохая привычка – отбирать честно заработанные битсы у добропорядочных пони. – М-мы… мы не думали, что они… под вашей защитой, – голос гвардейца-единорога дрогнул, выдав его полностью. – Вы идиоты? – резко, с ледяным презрением вклинился единорог в плаще. – Когда вас принимали в Кантерлотскую гвардию, вам четко, на копытах, разъяснили границы дозволенного. Вы зашли на нашу территорию. Что, правила игры вдруг поменялись? – Ну что, ребята, – второй пегас мягко похлопал копытами, – как будем решать этот маленький недочет? – М-мы больше не влезем! Клянемся! – почти выкрикнул первый гвардеец. – Забудьте, что это было! – На слово как-то слабо верится, – покачал головой пегас-лидер. – Ну, хоть какое-то последствие для вас должно быть. К утру вы оба пишете рапорта о переводе. И желательно – куда подальше от столицы. Считайте, что легко отделались. – Хорошо… мы поняли, – кивнул второй гвардеец, уже понуро. Именно в этот момент иллюзия маскировки вокруг Селестии рассеялась. Она не могла ждать дольше. Величественная, вся в сиянии собственного гнева, она шагнула вперед, широко расправив крылья, перекрывая свет из улицы и бросая огромную тень на всю сцену. – Вы все арестованы, – ее голос прогремел, наполняя переулок неоспоримой властью. Все пятеро резко обернулись. На лицах гвардейцев мелькнуло сначала недоумение, затем паническое понимание. Их взгляды метнулись к фигурам в плащах. – Вы… вы нас сдали! – взревел гвардеец-единорог. Его рог вспыхнул ядовито-желтым светом, и сноп грубой магической энергии ударил в ближайшего пегаса в плаще. Второй гвардеец, пегас, с рыком бросился на единорога-незнакомца. – Немедленно прекратите! – властно крикнула Селестия, создавая перед собой сияющий щит. В него тут же, с гулким звоном, врезались несколько отрикошетивших снарядов. Хаос вспыхнул мгновенно. Единорог швырнул в гвардейцев магией груду ящиков. Он же в плаще метким движением выхватил из складок одежды короткий клинок и швырнул его в атакующего гвардейца-единорога. Пегасы в плащах, работая слаженно, отбросили второго гвардейца прямо к копытам Селестии. Принцесса поняла – слов и щитов уже недостаточно. Ее рог вспыхнул ослепительным белым светом, и волна парализующей магии ударила по ближайшему противнику – гвардейцу-пегасу. Тот рухнул на камни, тело скрутили судороги. В этот момент из темноты, с крыши, с свистом прилетел тяжелый топор. Он описал короткую дугу и с ужасающим звуком рассек череп оглушенного гвардейца-единорога. Фонтан теплой крови брызнул на ближайшую стену и, несколькими алыми каплями, на белоснежную шерсть на груди Селестии. Ее зрачки сузились до булавочных головок. Она видела смерть. Видела ее веками. Но это… это было иное. Грязное, вероломное, произошедшее на ее глазах. Второй гвардеец, пегас, с хрипом пытался подняться, из его левого плеча торчала рукоять брошенного ножа. Он не успел даже встать на копыта. Единорог в плаще, двигаясь со звериной быстротой, магией подхватил его тело и с размаху швырнул головой о каменную стену тупика. Звук был коротким и кошмарно глухим. Пегасы в плаще, воспользовавшись секундным ошеломлением Селестии, рванули вверх, мощными взмахами крыльев взмыли над стенами, растворяясь в ночном небе. Их единорожий сообщник, метнув последний взгляд на место расправы, ловко вскарабкался по стене и скрылся в противоположном направлении. Тишина, внезапно обрушившаяся на переулок, была оглушительной. Селестия стояла, не двигаясь, над двумя безжизненными телами гвардейцев. Воздух пах пылью, магическим озоном и медью. Ее взгляд медленно опустился на алые пятна на ее белой шерсти. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле. Ее крылья, все еще расправленные, предательски задрожали.

***

Стар неспешно шел по ночному саду. Рядом с ним, соблюдая почтительную, но настойчивую дистанцию, двигалась Луна. Как бы он ни пытался жестами дать понять, что справится один, что ему нужна тишина, она решила остаться рядом. Ее молчаливое присутствие было одновременно и утешением, и напоминанием о прошлом, которое он не мог вернуть. – Стар… помнишь, как мы сидели у того фонтана? – тихо спросила Луна, и в ее голосе прозвучала теплая нота воспоминаний. – Ты тогда почти не говорил, но слушал истории. Стар коротко кивнул, не замедляя шага. – Хочешь, останемся здесь? – с надеждой спросила она, но он лишь покачал головой и продолжил идти по дорожке к замку. Луна слегка поникла, но тут же догнала его, стараясь не терять шаг. – Все хорошо? – снова спросила она, и на этот раз он указал крылом на освещенные окна тронного зала. – Хочешь зайти? – уточнила Луна, и наконец получила кивок. Вернувшись в замок, Луна, поборов зевоту, удалилась в свои покои – день для нее подходил к концу. Стар же направился в тронный зал. Его взгляд скользнул по пустующему трону, по безупречно чистому полу, на котором не было и намека на недавнее присутствие Селестии. Он замер. Тишина в зале была неправильной. Не выразив ни малейшей эмоции на лице, он развернулся и уверенным шагом направился к личным покоям принцессы. Подойдя к двери, он постучал – негромко, но твердо, и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Селестия стояла на балконе, спиной к комнате, устремив пустой взгляд в ночное небо. Ее силуэт казался невероятно хрупким. – Я же сказала не беспокоить, – ее голос прозвучал резко, пересохшим от сдерживаемых эмоций. Но, обернувшись и увидев его, она мгновенно смягчилась. – Прости… я не знала, что это ты. Стар подошел и быстро набросал на лежавшем на столе пергаменте: «Что пошло не так?» – А ты… откуда узнал? – ее брови поползли вверх, но почти сразу же она махнула копытом, уставшая. – Нет, конечно… ты всегда был догадлив. Гвардейцев… убили. У меня на глазах. Я должна была остановить это… Если бы я действовала сразу, а не ждала… если бы… – голос ее сорвался, превратившись в подавленный всхлип. Стар протянул ей новый листок. Всего три слова: «Ошибки бывают у всех». Селестия посмотрела на него, и что-то в ее груди дрогнуло. Не в силах сдержаться, она обняла его, прижавшись щекой к его гриве. – Стар… Его тело, как и раньше, ответило дрожью. Но на этот раз она была сильнее, почти судорожной. Селестия отстранилась, испуганная его реакцией. – Стар… а у тебя… – она заговорила тише, ища слова. – Ты тоже совершал ошибки? Мне всегда казалось, ты видишь все ходы наперед… что у тебя все просчитано, взвешено… что ты просто не способен ошибиться… При этих словах Стар резко сделал шаг назад. Его дыхание стало прерывистым, по телу пробежала мощная, неконтролируемая дрожь. В глазах, которые Селестия только начала узнавать заново, снова поползла черная, непроницаемая пелена. Перед его внутренним взором всплыли обломки памяти: темнота пещеры, искаженное лицо, предательский укол… Вира. – Стар! – Селестия бросилась к нему, подхватывая его, когда он пошатнулся. Он отчаянно попытался выпрямиться, оттолкнуть ее, но волна паники накрыла с новой силой. Он зажмурился, яростно тряся головой, пытаясь вытрясти из нее навязчивые образы. – Что с тобой? Что я сказала? – в голосе Селестии звучала чистая, неподдельная боль. Ей хотелось снова обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать, но вид его страданий пригвоздил ее к месту, вновь и вновь напоминая о ее вине. Стар, стиснув зубы, вырвался из ее копыт, нашел взглядом перо и, почти не глядя, нацарапал на уже исписанном листе одно кривое, торопливое слово: «Прости». Затем он, не оглядываясь, почти выбежал из комнаты, оставив дверь распахнутой. Селестия осталась стоять посреди покоев, глядя в пустой коридор. Ее грива, только что мерцавшая мягким светом, на мгновение померкла и потускнела, отражая опустошение, царившее в ее душе.