he chased me, and he wouldn't stop

Вселенная наконец одарила Уилла сном без сновидений и резким желанием проблеваться, когда он проснулся. Какое-то время он неподвижно лежал на матрасе в подвале, дрожаще дыша и с каждым вдохом ждал, когда уже это желание пройдет. Оно не проходило. Казалось, как будто что-то тяжелое поселилось в его животе, оно каталось там и взбиралось по горлу. Уилл встал, жмуря глаза от тусклого света подвальной лампочки. Она тихо жужжала, отбрасывая желтые формы на кучу одеял, под которыми виднелись очертания тела его мамы. Одна ее рука в защитном жесте тянулась в направлении Уилла, а половина ее лица была скрыта. Джонатан спал мертвым сном на дальней стороне, он вернулся вместе с мамой. Уилл знал, что Джойс Байерс было все равно на то, что ее старший сын спал в кровати своей девушки в ее собственном доме, но вся суть возвращения к Уилерам после пары ночей, проведенных в кабине Хоппера, была в том, чтобы наконец побыть со своими сыновьями. Вот они все тут и собрались. Они были уставшие и полностью вымотанные. Уилл мог заметить это даже несмотря на то, что света почти не было. Он видел, как напряжены были глаза Джойс, как скованы были плечи Джонатана. Они наверное пришли ночью и увидели, как он крутился и бормотал во сне. Он тяжело сглотнул. Тошнота нахлынула на него. Он не разбудит их. Ни за что. Уилл выскользнул из-под одеяла настолько тихо, насколько смог, и потопал босыми ступнями по ковру. Дверь тихо скрипнула, когда он ее отворил, но никто не шелохнулся. Он поднялся, держась одной рукой за стену для баланса. Тело ощущалось как-то странно. Голова была слишком легкой и подвижной, а тело слишком теплым и слишком холодным. Что-то было не так. Как только он дошел до ванной на первом этаже, он едва успел закрыть дверь перед тем, как он упал на колени и его вырвало. Это было так быстро и неприятно. Он затрясся над туалетным ободком, и холодный пот выступил на лбу. Вышло почти ничего, только слюна, но узел в горле так там и оставался. Он попробовал еще раз, но там ничего не было, остался только кислотный привкус во рту. Ветер зашуршал через маленькую щель между окном и стеной, и Уилл вздрогнул. Наверное, он заболел из-за погоды. Тут еще одна волна тошноты поднялась, и он попытался, чтобы его вырвало как можно тише. Потом он смыл все в последний раз. Уилл вздохнул, его руки лежали на ободке. Голова немного кружилась, а узел так и вился под грудью, давя на живот. Потребовалась, наверное, минута или даже десять минут для того, чтобы это прошло, и Уилл пошел к раковине. Он промыл рот, два раза помыл руки и убрал влажные волосы со лба. Отражение в зеркале выглядело вымотанным и с очень красными глазами. Но он когда-то выглядел и похуже. Это было еще ничего. Потом он вышел из ванной и увидел, как из кухни по коридорному полу лился мягкий и теплый свет. Там стоял Майк с кружкой в руках, его волосы были в полном беспорядке, а брови нахмурились, когда он увидел Уилла. Почему-то от тишины между ними Уилла затошнило еще сильнее, чем пару минут назад. — Привет, — прохрипел Уилл, пытаясь смотреть куда угодно, только не Майку в глаза. Вчерашние события повисли между ними, от них было так кисло во рту и немного больно. Грудь Уилла сжалась. Он не хотел даже об этом вспоминать. — Я просто хотел воды попить, — пробормотал Уилл, уже направляясь к буфету- но Майк протянул ему кружку прежде, чем Уилл успел до чего-то достать. — Держи, — тихо сказал тот. От ромашкового чая шел пар. Уилл посмотрел туда. Потом на Майка. Тот молчал, но по его глазам было все понятно. Он все слышал. Все. Уши Уилла покраснели. Его пальцы сжались вокруг чашки, потому что если бы он начал отказываться, то все стало бы намного хуже. — Не хотел ничего говорить маме и брату? — мягко спросил Майк. Уилл пожал плечами, смотря на чай, чтобы не встречаться взглядом с Майком. — Не хочу их беспокоить. Майк медленно кивнул и уперся спиной в кухонную стойку. — Ты вчера съел что-то не то? На этот раз Уилл выдержал его взгляд, и в нем на какое-то мгновение мелькнуло что-то жестокое. Желание накричать на него, рассказать правду. Я не ел, потому что, как только понял, что ты не приглашал меня вместе провести мой день рождения, у меня пропал аппетит. Я как безнадежный идиот приготовил вам еду на твое свидание. Воспоминание так резко ударило по нему, что он заново прочувствовал все то унижение, крышу, еду, которую он бережно упаковывал; если бы кто-то увидел, что происходит у него в голове, он бы смеялся над ним. Уилл прикусил щеку изнутри, сжал челюсть и почувствовал жгучие слезы в глазах. — Нет, — сказал он. — Я ничего испорченного не ел. Это просто простуда. Наверное, из-за нее так. Майк вообще не выглядел убежденным. — Тогда пошли спать в моей комнате, — ответил он, как будто это даже не обсуждалось. — Там теплее, и тебе не придется делить обогреватель с еще двумя людьми. Руки Уилла крепко сжались вокруг кружки. — Все нормально, Майк. Кстати, спасибо за чай. Воцарилась тишина. Майк продолжал до того изучающе смотреть на него, что Уиллу хотелось сжаться, уйти, проползти в подвал и зарыться головой в одеяло. — Послезавтра еще одна вылазка, — наконец сказал Майк, пытаясь вести хоть какой-то диалог. — Оди сказала, что Хоппер нашел ход. Но он о нем расскажет только на собрании. Уилл медленно кивнул. Он все еще смотрел на кружку. — А… как… как у нее дела? — Нормально, — голос Майка стал смягчился. — Она сказала, что скучает по тебе. Червячок вины сразу же заворочался у Уилла в животе, заменив тошноту. Он был так погружен в свои мысли, лелеял себя после всего, что произошло, что даже не подумал о том, что Оди могла искать его. — Я тоже скучал по ней, — прошептал Уилл. Он прерывисто дышал. Узел в груди сжался сильнее. — Ты бы мог сам сказать ей это, — ответил Майк. — Если бы не уехал. Уилл резко посмотрел ему в глаза. — Я не хотел вам мешать. Что-то мелькнуло на лице у Майка, его челюсть сжалась, как будто он пытался сдержаться. — Каким образом ты бы нам мешал, — уже медленнее сказал Майк, — когда я сам тебя пригласил? Горло Уилла сжалось, но он продолжал смотреть на пар, идущий от кружки. Майк поменял позу у стойки. — Оди не-, — начал он, потирая затылок. — Слушай, это… Если ты подумал, что у нас там было свидание или типо того- то нет, понимаешь? Нет. Уилл сухо фыркнул и хмыкнул. — Ага. Конечно. — Это не было свидание, — настаивал Майк, поднимая брови. — Я хотел, чтобы ты был с нами. — Тебе было бы все равно, даже если это было бы свидание, — уныло констатировал Уилл. — И это же все равно… получилось свидание, да? Майк удивленно и устало моргнул. — Почему ты вообще про это говоришь? Нет, Уилл, у нас с Оди не было свидания, я буквально позвал тебя. Типо, только тебя. — Ага, — пробормотал Уилл. — А потом я прихожу и- ладно. Уже не важно. Майк подошел ближе, раздраженно поднимая руки. — Нет- в чем дело, говори. — Я уже сказал, — огрызнулся Уилл, — я не хотел вам двоим мешать. Лицо Майка покоробилось. — Ты не мешал бы нам. Я хотел, чтобы ты там был. И Оди хотела. Уилл продолжал смотреть в кружку. — Ну, а я не хотел. — Что ты не хотел? — Я не хотел там быть. Майк приблизился еще сильнее, свет с кухни освещал его лицо, и Уилл не мог не заметить, насколько он возмужал. — Почему? Уилл тяжело сглотнул. Он чувствовал, что он хотел сказать правду, как глупо он себя чувствовал с этой корзиной, каким униженным он почувствовал себя, когда Стив сказал слово свидание. Но он подавил это желание. — Я просто не хотел, — отрезал Уилл. — Может мы уже это забудем? Майк растерянно покачал головой. — Нет. Ты ведешь себя как- как будто я специально кинул тебя или- — Я веду себя как человек, который просто не хотел уже во второй раз быть третьим лишним в свой же день рождения! Все замолкло. Майк замер, его глаза увеличивались с каждой секундой осознания. — О, Господи, — прошептал он. — Уилл- Уилл сразу же потупил взгляд. То, что Майк все понял, еще больше все усугубило. — Я не-, — Майк перешел на шепот. — Я не вспомнил. Бля. Я- я все испортил. Прости. Прости-прости-про- — Все нормально, — пробормотал Уилл, тут же покачав головой. Он чувствовал унижение. Он просто уже хотел уйти. — Серьезно, все нормально. — Нет, — сказал Майк и снова подошел ближе. — Это не нормально, ты сам знаешь. Я должен был вспомнить. Я должен был- — Майк, — резко оборвал его Уилл, — хватит. — Нет, — отчаянно продолжал Майк. — Нельзя просто сказать, что все в порядке, и уйти. Ты важен. Твой день рождения важен. Я все испортил- — Майк. Тот наконец замолчал. Уилл дрожаще вздохнул и заставил себя посмотреть на него. — Если бы оно реально было важным, — тихо сказал он, — то все бы вспомнили. Майк сжался так, как будто его только что ударили под дых. Уилл запнулся. — Но этого не случилось. Потому что сейчас куча всякой хрени случается постоянно, которая важнее, чем какое-то… какое-то, блять, день рождения, — он сглотнул, говоря это больше себе, чем Майку. Уиллу надо было перестать быть самовлюбленным. — Пустяки. Майк шагнул ему навстречу. — Уилл- — Я устал, — прошептал тот, — я пойду спущусь обратно. Он взял с собой чашку дрожащими пальцами. — Спасибо за чай. И, не глядя на Майка, поплелся обратно. В подвале было холоднее, чем наверху, воздух резко контрастировал с теплом его кружки. Уилл вернулся на матрас, вздохнул, уперевшись в стену, и стал смотреть на пар, танцующий над чаем. Джойс все так же спала, ни на сантиметр не сдвинувшись, ее рука все так же тянулась в направлении Уилла. Джонатан тоже спал как убитый. Они оба были измотанными тем, во что их затащил Хоппер прошлой ночью. Уилл же внезапно почувствовал себя глупым. Даже жалким. Он злился на себя за то, что ему было не все равно, что он чувствовал себя обиженным, что такой пустяк, как забытый день рождения, мог расколоть его. Может быть, поэтому все держали его в неведении, потому что знали, что он недостаточно повзрослел. Господи, разве не именно Майк сказал, что ему пора повзрослеть и перестать вести себя как ребенок? Его взгляд переместился на браслет на запястье. Розовые сердечки и фиолетовые шарики ловили тусклый подвальный свет и слабо отражали его. Разве это реально так плохо? Отказываться взрослеть? Остаться жить в детстве, которое он навсегда потерял? Разве плохо играть с Холли, поддаваясь на ее сказки о выдуманных монстрах и побеждая их, вместо того, чтобы сталкиваться с жестокой правдой о том, что Уилл просто стал жертвой неудачного стечения обстоятельств? Его пальцы прошлись по белым квадратикам с буквами У-И-Л, и он улыбнулся, даже чуть-чуть захихикал. Из всех людей в мире, которые знали его, только маленькая Холли Уилер помнила о его дне рождения. Майк может быть и был ее братом, но она была и его маленькой сестренкой. Он знал ее с того дня, когда она только родилась, не было и дня, когда Холли не знала бы, кто он. Уилл даже видел, как она делала свои первые шаги — это случилось в один летний день, когда мама наконец-то разрешила Уиллу пойти на ночевку к Майку. Он рисовал в гостиной на полу, когда Холли впервые сделала шатающиеся шажочки к Миссис Уилер. Уилл был в том видео на память, которое снимал Мистер Уилер. Он поставил кружку на кофейный столик в углу матраса, и тут рукав свитера зацепился за его руку и- Синяк. Маленький фиолетовый синяк расцветал на его коже, прямо в том месте, за которое трогал его Генри. Он больше не болел, и ему даже не было больно, когда Генри держал его. Может быть, он повредился случайно и даже не заметил? Уилл быстро опустил рукав. Если он мог на него не смотреть, ему не надо было о нем думать. Он лег между мамой и стеной, смотря в темноту, и попытался заснуть, но не получилось. Ночь тихо шуршала. Воздух становился все холоднее, и Уилл начал жалеть о том, что из-за своей гордости не пошел спать в комнату Майка. - Уилл благодарил всех богов во вселенной за то, что сегодня ни один урок у него не был совместным с Майком, Лукасом или Дастином. Потом он стал благодарить их еще сильнее, когда понял, что может сказать, что его тошнило, чтобы не обедать с ними вместе и не ждать их после школы. Он не избегал их, убеждал он себя. Правда не избегал. Ему было все равно на произошедшее вчера, это были пустяки. Уилл просто- Ему просто надо было побыть одному. Так что сразу же после того, как прозвенел звонок, Уилл рванул к шкафчику, засунул блокнот с рисунками глубже в рюкзак и побежал до велопарковки, а потом уехал оттуда с такой скоростью, как будто в школе начался пожар. Он подумывал над тем, чтобы забрать Холли вместе с Майком, как он обычно и делал весь год, но Уилл правда не хотел видеть его после позорного, с его точки зрения, признания, которое он сделал прошлой ночью. Он решил, что потом извинится перед Холли. Воздух обдувал его кожу бризом ранней весны, но холодная зима еще чувствовалась в нем — наверное, так и происходит, когда наступает конец света, подумал Уилл. Холод держался дольше, чем обычно. Он выдувал маленькие облачка, пока крутил педали, а шины хрустели по разбросанному гравию. В первый раз он поехал к реке случайно. Теперь его туда просто тянуло. Тело сделало все за него, ноги крутили, руки держались за руль. Знакомый путь промелькнул рядом. Он сократил узкую дорогу, которую он нашел за церковью, она была спрятана под низко висящей веткой, и ехал по грязному пути до того, как деревья расступились перед ним и река Эно появилась в поле зрения. Вода текла медленно, таща на себе искореженную картинку неба. Опавшие листья вились медленными спиралями по поверхности, собираясь в кучки вокруг грязных берегов реки. Воздух здесь был холоднее, тяжелее, полный резкого запаха свежесгнивших растений и старого дождя. Уилл скатился с горки и остановился, земля скрипела под колесами, и он медленно въехал в траву. Он скинул плечами рюкзак, поставил его рядом с плоским камнем, примостившимся на берегу, и сел, скрестив ноги. Джинсы сразу же стали влажными. Он открыл рюкзак и достал тетрадь с дешевенькой коробкой цветных карандашей, на которой уже стерлась половина надписи. Красный и зеленый карандаши были источены больше всех, и он отложил их в сторону, затем открыл тетрадь на пустой странице и вдохнул. В Хоукинсе были места и покрасивее, которые каким-то образом были не затронуты землетрясением и армией. Места с аккуратными видами использовались людьми для праздничных фото (однако Уилл сомневался, что они все еще там фоткались при условии, что наступал конец света), еще были парки и ступеньки церкви (там каким-то образом было людей даже больше, чем раньше). Тут же было все иначе. Все тут выглядело… уставшим. Трава на краю берега была испещрена пятнами и затоптана, слишком много коричневого выступало из-под зелени. Кучки полевых цветов клонились к земле, у некоторых было мало лепестков, или же их вообще не было. Один фиолетовый цветок почти превратился в серый, его головка клонилась вниз, а стебель был скручен под странным углом. Кто-то сломал его, но не добил. Опавшие листья собирались в мокрые кучи у кромки воды. Река сама по себе выглядела пусто и напряженно, прямо как перед началом зимы. Она не сияла, не сверкала, просто медленно и спокойно текла сквозь камни, будто уже слишком устала для того, чтобы притворяться красивой. Уилл достал карандаш из коробочки. Он был синим, имя на нем было стерто. Мальчик начал рисовать линию воды. Его рука медленно двигалась, тело помнило движение, даже если его мозг был где-то далеко. Он не выбрал нетронутые цветы, которые росли дальше на берегу. Он выбрал самые близкие к кромке воды, те, которые выглядели так, будто прожили самую худшую неделю в их жизни. Лепестки были почерневшими и постепенно отпадали, стебли были скручены, а корни уже утопали в воде. Он штриховал утопающий фиолетовый цветок, уделяя слишком много внимания изгибу его сломанной шеи, его голове, свисающей в направлении реки. Он затемнил лепестки у краев. Добавил пустые, без семян коробочки, с которых даже шелуха слетела. Если бы кто-то просто мельком взглянул на это издалека, то картина показалась бы ему неприглядной. Просто какой-то мусор. Разоренная земля. В таких местах обычно бродят дети и портят все, что осталось. Но если присмотреться поближе, если наблюдатель бы действительно обратил внимание — прямо как он сейчас — он бы увидел эти цвета. Фиолетовый цвет на лепестках, который продолжал не сдаваться. Тонкие зеленые венки, протянувшиеся по листку, которые выглядели почти коричневыми. Увидел бы, как даже у высохшей травы была мягкая золотая окантовка, которая ловила последние лучики солнца, прорывавшиеся сквозь облака. Он нажал карандашом немного сильнее, обводя обломки цветка. Иногда он думал, что, может быть, он тоже был похож на этот цветок — почти полностью сгнивший, но что-то в нем все равно оставалось… не испорченным. Не нетронутым, не сияющим. Просто… просто таким же. Он взял тупой красный карандаш, чтобы дорисовать несколько маленьких ягодок, спрятавшихся за кучей веток, затем слегка затушевал желтую линию на кромке воды, где река перекрывалась с грязью и корнями деревьев. Звуки вокруг него затихли, птицы, ветер, далекий шум грузовика на дороге. Чем дольше он смотрел, тем больше видел. Сломанная ветка. Разоренное паучье гнездо. Бледные очертания того места, где раньше стоял камень до того, как поток воды утащил его куда-то. — У тебя неправильно поставлен источник света. Этот голос послышался сзади, слишком близко. Уилл дернулся, карандаш прочертил случайную линию по всей странице. Сердце чуть не выскочило из груди. Он повернулся. Генри стоял в паре десятков сантиметров от него, на грязной дороге, с металлическим боксом для обеда в одной руке и сумкой в другой. Из сумки торчал моток оранжевого шнура, а джинсы были запачканы грязью, как будто он возился на коленях в русле реки. Его волосы были растрепаны ветром, пара золотых прядей лежала на лбу. У него был вид человека, который торчал тут уже несколько часов. — Извини, — сказал Генри, слегка подняв руку. — Не хотел тебя напугать. — Ты не напугал меня, — сразу же соврал Уилл. Голос у него был выше, чем он хотел. Генри дернул уголком губ, вероятно зная, что тот опять лукавит, но он был слишком вежливым, чтобы указать мальчику на это. Он подошел ближе, грязь под ногами хлюпала от его шагов. — Можно мне? — спросил он, кивая на тетрадь у Уилла в руках. Все в нем хотело захлопнуть эту тетрадь, прижать ее к груди, сказать этому взрослому мужику, чтобы он шел дальше собирать свои образцы почвы или как это называется и оставил его в покое. Но он вспомнил вчерашний день. Генри пришел с этими глупыми кексами, и то, как он сказал “С днем рождения, Уилл”, как будто оно правда что-то значило, как будто он специально запомнил эту дату. Еще он вспомнил, что рядом с ним он не так плохо себя чувствовал. — Эм, — сказал Уилл. — Конечно. Ладно. Генри присел рядом с ним, достаточно близко, чтобы Уилл почувствовал, как от него пахнет. Это был запах земли и металла, чего-то слегка химического, а под этим всем был чистый, резкий запах, который напоминал ему о холодной воде, прибивающейся к камням. Он поставил коробку с обедом и наклонился к нему, чтобы рассмотреть рисунок. Уилл сидел очень ровно, внезапно поняв, насколько близко они находились. Он понял, что рукав Генри коснулся его руки, когда тот наклонился. Он понял, насколько близко находится тепло тела, которое он видел периферийным зрением. Генри внимательно смотрел на рисунок, нахмурив брови и открыв рот от сосредоточения. — У тебя наметан глаз, — наконец сказал он. — Ты видишь, как все тут разлагается. Первой мыслью Уилла было броситься извиняться. — Я могу… поменять все, — протараторил он. — Если это- — Нет, — ответил Генри. — Это хороший рисунок. — он протянул руку, чтобы постучать по странице, пытаясь не коснуться Уилла, и остановился совсем близко. — Вот тут. Видишь? — Он очертил линию, где заканчивалась река и начинался берег. — Если свет будет идти отсюда-, — он наклонил голову в направлении облачного неба, — -этот угол поймает его больше. Тебе надо немного нанести бликов на это место. Прямо чуть-чуть. Уилл моргнул. — О. Он снова взял желтый карандаш и, пытаясь не думать о том, что Генри смотрит на него, провел едва заметную, трясущуюся линию по краю, который он нарисовал. Он слегка размазал ее большим пальцем. — Ага, — прошептал Генри. — Правильно. Видишь? Оно теперь выглядит мокрым. Уилл увидел. Такая мелочь, но от нее весь рисунок стал более… живым. — Так-то лучше, — сказал Генри. Он выглядел искренне довольным, и жар начал взбираться по шее Уилла. — Спасибо, — пробормотал Уилл. Генри уселся на камень рядом с ним так близко, что их колени почти касались друг друга. Он поставил контейнер с другой стороны и снял с плеча сумку, а потом поставил в ноги. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал тот, смотря на реку. — Детишки обычно сразу же бегут домой к телевизору, разве не так? Смотреть мультики. Или на дополнительные занятия в школу. — его рот слегка скривился. — В общем, все, куда их только не отправят, лишь бы не оставлять наедине с собственными мыслями. Уилл пожал плечами и приподнял край листка ногтем. — Мне тут нравится. — Ага, — ответил Генри. — Мне тоже. Они минуту сидели в тишине, слушая, как вода течет вдоль камней. Где-то за рекой резво и пронзительно запела птичка. — Почему ты нарисовал именно это? — в конце концов сказал Генри. Он снова кивнул на рисунок. — Ты мог нарисовать мост. Или красивые маленькие деревьица вот там наверху. — Он дернул подбородком в направлении спуска. — Вместо этого ты выбрал полусгнившие и утонувшие листье. Уилл помедлил. — Я не знаю. Генри мягко усмехнулся. — Ну-ну. Уилл выдохнул пар изо рта. — Это все просто выглядит интересно, — наконец сказал он. — Все, что сломано. Эти цвета. — он подвинул тетрадь так, чтобы осторожно показать, о чем он говорил, ее край зацепился за бедро Генри. — Допустим это. — постучал он по обвисшему цветку. — Все увидели бы в нем что-то некрасивое. Что-то мертвое. Но если присмотреться… — Он дернул плечами, пытаясь говорить, как ни в чем не бывало. — Здесь вокруг постоянно что-то происходит. Цвета меняются. Формы меняются. Это не скучно. Эти цветы- они все еще пытаются выжить несмотря на то, насколько все вокруг них несет им вред. Взгляд Генри задержался на его лице. — Понимаю, — ответил он. — Я всегда думал о том же самом. — Ты… тоже? — Ага, — Генри вновь повернулся к берегу реки. — Я смотрю на это, и я вижу не гниль. Я вижу доказательство. Того, что время идет. Того, что произошло со всем этим. — он вытянул руку в направлении кучи корней и грязи. — Когда тебе присылают почтовую открытку, то ты сначала видишь картинку, и только потом, на обратной стороне, что там написано. Уилл посмотрел на него. На царапину на подбородке, которую он раньше не замечал, на едва заметный синяк под глазом. Генри поймал его взгляд и затем отвернулся, как будто не хотел, чтобы это заметили. — То есть, ты считаешь, что это красиво? — спросил Уилл. — Беспорядок? — рот мужчины скривился. — Разруха? Конечно. — Он оперся на ладони и вытянул ноги так, что ботинки почти касались воды. — Именно там и прячется красота. Там, куда люди не хотят смотреть. — Это где? — Уилл сам не понял, почему он это спросил, но вопрос все-таки вылетел из него. Глаза Генри сразу стали какими-то далекими, будто он стал листать в голове туристический каталог. — Трещины на тротуаре, — сказал тот. — Большинство людей видят человека со шрамами на лице, с синяками под глазами, с растрепанными волосами и одеждой не по росту, и думают, что это какой-то оборванец. Что-то, над чем можно посмеяться, что можно причесать, приодеть, что можно просто проигнорировать. А я? — он тряхнул головой. — Я вижу историю. Я вижу выживание. Я вижу красоту, которая еще не знает, что она такова. Уилл начал крутиться на камне, внезапно очень заинтересовавшись потертыми манжетами куртки. — Красота, — повторил он. Это слово было так непривычно произносить, и это ему не нравилось. Он ненавидел это слово. И все, что шло после него. — Да, — взгляд Генри даже не шелохнулся. — Там, где она не ‘должна’ быть. Он выдрал кусок пожухлой травы рядом с кроссовком Уилла и стал крутить его между пальцев. — У них же есть правила, сам знаешь, — сказал он. — Кого можно назвать красивым. О ком можно заботиться. И если ты перейдешь черту, если ты будешь делать то, чего ты не должен… — он выпустил траву из рук. — Ну. Люди сразу же дадут тебе понять, что они думают на этот счет. Тень двинулась перед глазами Уилла. Это была не река и не погибшие цветы. Это была рука его отца, красная и немного белая, которая приближалась к его лицу. Он вспомнил, как Лонни в первый раз поймал его вместе с маминой помадой. Ему было восемь, он стоял на стуле в ванной, и помада была размазана прямо по его рту. Он просто хотел увидеть, как она выглядит. Ему нравилось, как мамины губы выглядели, когда она одевалась на работу. Она всегда была очень красивой, и Уилл, глупый маленький Уилл подумал, что он тоже хочет быть как она. Потом открылась дверь. Лонни замер на секунду. А затем полетела его рука, быстро, четко и зло, и все пошло наперекосяк. После этого Уилл понял, что от маминой косметички надо было держаться подальше, как от бомбы на проводах. Понял, что ему нельзя слишком долго смотреть на отдел с юбками, когда мама брала его и Джонатана в магазин. Понял, что ему надо игнорировать собственное любопытство, которое постоянно вылезало, когда он видел, как Оди кружится в своей новой юбочке, которая вилась вокруг ее колен, перед зеркалом. Иногда поздно ночью его мозг предавал его, и он представлял, как подол облегал бы его бедра, шорох юбки, а затем стыд накрывал его с головы до ног, и ему хотелось содрать с себя кожу. Он наклонил голову и всмотрелся в тетрадь, на поломанный цветок, на который как будто кто-то наступил и продолжал на нем стоять. — В людях? — тихо спросил он. — Ты… ты считаешь, что в людях тоже такое есть? — Конечно, — сказал Генри незамедлительно. — В лицах, которых большинство людей не замечает. В усталых кассирах, чьих глаз уже никогда не достигает улыбка. В стариках в баре с пивными животами и ужасными шутками. В детях со слишком большими ушами, или с кучей веснушек, или в одежде не по размеру. Да, они не будут сиять на обложках журналов. Но в них больше правды. Они более интересные. Это та красота, которая появляется с грузом тяжелых воспоминаний. Уилл посмотрел на него, приподняв бровь. — Ты считаешь, что они красивые? — Я думаю, что в них есть больше, чем обычно люди считают, — промолвил тот. — И да. Иногда, да, иногда они красивые. Его голос стал низким, но слегка мягким в конце. Он немного переместился, прямо совсем немного, но достаточно для того, чтобы их плечи почти соприкоснулись, когда он уперся локтями в колени. — И мальчики тоже, — добавил он вскользь. В груди у Уилла сжалось. Генри улыбнулся, но какой-то грустной улыбкой. — Обычно это обзывательство, да? — сказал он. — ‘Смазливый’, ‘слишком красивый’. Как будто это преступление. Как будто, если ты ты заботишься о своем внешнем виде, то это сразу делает тебя на ступеньку ниже всех. В голове Уилла обрывками мелькнули воспоминания о том, как его обзывали в школе. Он никогда не думал, что он симпатичный. Это слово было для Оди, для Макс, для тех, кто мог надеть что-то яркое или вызывающее внимание и это было бы нормально. Он просто… хотел понять. Увидеть, может ли что-то такое подойти ему. — Это же нечестно, — продолжал Генри. — Девочки могут об этом думать. Могут крутиться перед зеркалом и примерять кучу нарядов. Мальчики делают то же самое, и внезапно это неправильно. Грешно. — Его губы ухмыльнулись на последнем слове. — Люди боятся. Начинают поднимать руку. Кричать. Доказывать тебе, что ты перешел черту. Его взгляд снова скользнул к Уиллу, медленно и осторожно. — Это все заставляет людей чувствовать одиночество, — сказал он. — Думать, что они такие одни. Что они неправильные. Уилл сглотнул. Горло как будто сжали рукой. Генри стал говорить еще тише, так, что едва было слышно за шумом реки. — Но они не одни, — сказал он. — Не совсем. Некоторые люди понимают их. Они видели то же самое. Чувствовали то же… притяжение. Они знают, что нет ничего плохого в том, чтобы посмотреть на что-то, и назвать это красивым. Даже если кто-то говорит им, что это не так. Он не касался Уилла. Ну, не совсем. Но его рука была на камне прямо меж них, так близко, что Уилл чувствовал тепло, которое передавалось от нее к его собственной. Его мизинец был в сантиметре от пальцев Уилла, и если бы они хоть чуть-чуть пошевелились, то соприкоснулись бы руками. Кожа Уилла задрожала в том месте, где был синяк. Он посмотрел на расстояние меж их рук, на маленький промежуток, который ощущался больше, чем река, и попытался нормально вздохнуть. Браслет Холли соскользнул с рукава, и Уилл увидел уже начинающий светлеть синяк на запястье. Он вздрогнул и прижал руку к груди. — Ты вчера поставил мне синяк. Генри замер, он отреагировал спокойнее, чем все люди, которых Уилл знал, которые когда-либо попадали под такое же обвинение. — Я-, — начал он, затем остановился, вытащив руку перед мужчиной и задрав рукав так, чтобы гематому было видно. — Это я сделал? — мягко спросил тот, приподняв ладонь над кожей Уилла, но та так сильно дрожала, что он просто снова положил ее на бедро. — Прости, — сказал он, — моя мать всегда говорила мне, что я не осознаю свою силу. Я, наверное, слишком крепко сжал пальцы. — Он открыл сумку, покопался в ней и достал маленькую зеленую, побитую временем баночку. Потом открыл ее. Внутри была бледная, прозрачная мазь, которая прохладно и чисто пахла травами. — Можно? Уилл закусил губу, когда тот спросил, он даже не знал, стоит ли ему так фамильярничать с человеком, которого он еле знал, особенно учитывая, что происходило. Но ему правда надо было вылечить синяк как можно скорее, чтобы его мама не начала ничего подозревать, особенно учитывая тот факт, что поиск мази от гематом в Хоукинсе был также осложнен тем, что аптека находилась под контролем армии. Он сглотнул, и снова протянул Генри руку, которая все еще дрожала. — Ну, давай. Мужчина потянулся и аккуратно взял Уилла за локоть. Его ладони были большими, мозолистыми и осторожными. Другая его рука зачерпнула немного мази из баночки. Уилл думал, что сейчас начнет щипать, но ничего не произошло. Пальцы Генри мягко касались синяка, а мазь холодила кожу. Запах изменился, в нем появилось что-то приземленное, яркое и знакомое, но Уилл никак не мог понять что. — Вот. — прошептал мужчина. Воздух вырвался изо рта мальчика, и он убрал руку. Генри растер остатки мази по пальцам и посмотрел на тетрадь Уилла. — Ты много рисуешь, — тихо сказал он. — Можно я посмотрю? Уилл снова замер. Потом кивнул. Генри потянулся к книге, его брови были вопросительно подняты. Страница за страницей. Джонатан, прислонившийся к кухонной стойке с уставшим, но мягким взглядом. Лукас, со серьезным взглядом смотрящий на Макс. Дастин в помятой рубашке и с карандашом за ухом. Холли, сидящая поздним летним вечером на крыльце Уилеров с двумя игрушечными зайцами, у каждого из которых были вырваны глаза. На этом моменте Генри усмехнулся. — У моей сестры тоже игрушки никогда не оставались целыми. В его глазах была тоска, когда он сказал это. Уилл подумал, что он, наверное, скучал по ней. Генри перевернул еще одну страницу, и на ней были Джойс и Оди. Они обе склонились над маленьким обеденным столом в хижине Хоппера, у Оди отросли волосы, и теперь они выглядели почти одинаково. Люди, которые их не знали, подумали бы, что они настоящие мать и дочь, и, может быть, Генри тоже так подумал. Но он ничего не спросил. Его глаза задержались на Джойс, а потом он посмотрел на Уилла. — У нее выразительные черты лица, — говорил себе под нос он, — я вижу, что тебе они тоже достались. — Эм… — щеки Уилла покраснели, — спасибо? Генри посмеялся и перевернул следующую страницу. Майк. Что-то в желудке у Уилла перевернулось так, что он чуть не выдернул у мужчины из рук тетрадь. Рисунок был… аккуратным. Слишком аккуратным. Волосы были нарисованы мягкими штрихами, тени на рту были слишком нежными. Его веснушки были переданы просто идентично, Уилл посчитал каждую из них, очень осторожно, очень- Глаза Генри посмотрели на Уилла. — Этот тот самый, второй из комплекта, про которого говорила Холли? — спросил он. Уилл тут же стал просто красным, начав дергать нитку, которая вылезла из джинсов. — Да. Это, э. Майк. Генри продолжал смотреть на страницу, потом перелистнул. Еще несколько Майков. Улыбающийся, раздраженный. Читающий, смеющийся, больше рисунков, больше- Сердце Уилла бухало в груди. Он ждал, что тот скривится. Отшатнется. Развернется. Генри уже наверное все понял. Вместо этого- — Ты вообще когда-нибудь рисовал сам себя? — тихо спросил мужчина. Уилл в шоке моргнул. Что? — Нет. Т-типо, я не… я никогда не делал такого. — Почему нет? Он вяло пожал плечами. — Это просто странно. Не знаю. Смущает. Генри хмыкнул. Потом долистал до пустой страницы, взял один из карандашей Уилла и сказал. — Сиди смирно. — Что? Зачем? — Просто сиди смирно. Уилл на всякий случай просто замер. Генри поднял взгляд на него, смотря то на него, то на страницу, и начал рисовать. Медленные линии. Мягкие, обдуманные движения. Он сфокусировался и нахмурил брови. И Уилл- о, господи- Уилл не знал, куда смотреть. Не знал, какую эмоцию изобразить. Не знал, как вообще себя вести под таким вниманием. На него никогда так не смотрели. Обычно. Не когда на его теле искали травмы. Не когда на него кричали. Было очень смешно понять, что никогда на него так внимательно не смотрели, если только он не был на грани смерти. Карандаш Генри делал нежные штрихи, затемнял изгибы, определял профиль Уилла, маленькую родинку рядом с щекой, ресницы, слишком длинные, слишком завивающиеся вверх, все было слишком для мальчика, который вообще не должен был быть красивым. — Ты слишком сильно акцентируешься на чужой красоте, — прошептал Генри, скорее для себя. — И никогда не замечаешь свою. Сердце Уилла застыло. Он не знал, что на это отвечать. Как дышать. Его лицо горело. Генри продолжил. Его глаза бегали с черт лица Уилла с рисунок, карандаш двигался с поражающей мягкостью для человека, у которого все руки были в мозолях. Уилл бы хотел, чтобы Холли была тут. Чтобы… что? Чтобы она глупо и по-детски пошутила, и Уилл бы спрятался за ней? Просто это все заставляло его чувствовать себя таким открытым, как будто кончики его нервов выступали наружу. Губы мужчины слегка загнулись, когда он закончил штриховать зрачки Уилла. — Красивый, — прошептал он. Его взгляд был слишком сосредоточен на рисунке, на той версии Уилла, которую он создал сам, ту, у которой были мягкие очертания, и тихий свет в глазах, и черты его лица, которые, как думал Уилл, не заслуживали того, чтобы их кто-то заметил. А потом это слово, произнесенное Генри, задело что-то больное глубоко в нем. Уилл снова подумал про руку Лонни. Про маму, которая без задней мысли совала всевозможные юбки Оди в руки. Про все те моменты, когда он специально становился маленьким, невидимым и тихим, надеясь, что никто не заметит в нем того, что не подходило обществу. Глаза Генри встретились с ним, и Уилл не знал, почему этот мужчина продолжал ему говорить то, о чем Уилл никогда не думал. — Если кто-то ведет себя так, словно тебе надо стыдиться себя, — сказал он обыденным тоном, как будто они просто обсуждали погоду, — то он ошибается. Уилл посмотрел на рисунок. Это был он. Но не тот он, которого он встречал в зеркале, напуганный и слишком тоненький. Эта версия его выглядела нежной и открытой, как будто на него можно было взглянуть дважды. Он как будто увидел незнакомца. Слова высосали из его рта. Он не знал, что сказать. Не знал, куда деть гнетущее напряжение в груди. Не знал, как уклониться от обсуждения. Так что он ничего не сделал. Он вообще ничего не сказал. А река продолжала течь. Медленная, размеренная, уносящая с собой маленькие кусочки его личности, которые он вроде как не хотел возвращать. - Это была уже семнадцатая вылазка. Начиналось все удивительно похоже на предыдущие шестнадцать, и Уилл знал, что так и есть, потому что он был все также бесполезен, как и в первый раз. Станция шумела вокруг него, куча звуков и куча людей. Фонарики были выложены в ряд, запас батареек был разбросан по столу, еще была связка раций с потертыми маркировками и куча веревок, связанных в серые петли. Лукас проверял лямки на рюкзаке. Дастин суетился рядом с радио. Уилл сначала начал ему помогать, но потом понял, что Дастину надо было сделать это просто для себя, а не то чтобы ему требовалась помощь Уилла. Все были заняты делом, включая Майка, который слонялся по кругу и проверял, все ли идет по плану. Уилл не хотел его игнорировать. Правда. Но после всего, что произошло на кухне — жар в лице, запинки, то, как воздух сгустился вокруг них — когда он смотрел на Майка, у него возникало желание уползти в подвал и покричать в подушку. И впервые, радовало хотя бы то, что Майк, кажется, тоже его игнорировал. Может быть, ему было неловко. Может быть, он наконец понял, какая жалкая правда стояла за гневом Уилла и что он был прав все это время — что Уилл все еще был беспомощным ребенком, пойманным в нескончаемое эхо детства, которое он не смог перерасти. Иногда, среди шума подвала Майка Уилера, когда Уилл лежал там один и пытался очухаться от кошмаров, которые все так же часто приходили к нему во снах — жилы вокруг его лодыжек, злые подшучивания, все угрозы и обещания, которые остались в его голове — иногда Уилл хотел, чтобы Майк ненавидел его и оставил гнить в лесу, прямо там, где его жизнь началась, а Уилла закончилась. Тогда у этой боли хотя бы был образ. Причина. Может быть, так было бы легче, знать, что Майк специально делал это, вместо осознания этого ужасного, пустого ничего. Вместо неопределенности. Вместо вероятности того, что Майку просто было настолько все равно на него, что он даже ничего не чувствовал. Потому что это бы значило, что вся его боль была вызвана лишь тем, что он, Уилл, был слишком одинок, глуп и эгоистичен, и постоянно бегал в голове за этими мыслями, как белка в колесе. Да, это было бы просто мучительно больно узнать, но это же все равно то же самое, что и содрать присохший пластырь, разве нет? Может быть, тогда Майк поддержал бы Уилла, настойчиво желавшего пойти на вылазку. Может быть, он позволил бы Уиллу подвергнуть себя опасности хоть раз, вместо того, чтобы оставлять его, бесполезного, тут ждать, пока все остальные рисковали собой снова и снова. — Твоя мама права, — мягко сказал Майк. Никто не услышал, кроме Уилла. Видимо, он все-таки не ненавидел его настолько, чтобы орать это прямо перед всеми. — Тебе уже два дня нехорошо. Зачем пытаться заболеть еще сильнее и утомить себя. Уилл прикусил губу и отвернулся от Майка, прижав руки к груди. — Со мной все нормально. Майк закатил глаза. — Очевидно же, что нет, — сказал он, доставая грелку из кармана и передавая ее Уиллу. — К тому же, ты буквально сам починил радио Дастина до того, как он вспомнил о своей малышке. Ты уже сделал больше, чем нужно. Уилл сглотнул желание поспорить, которое уже взбиралось по горлу, и дал ему там сгореть. На другом углу комнаты рация Майка зашипела, и он тут же резко подскочил, чтобы настроить канал. Лукас смеялся с шуток Дастина. Эта троица вела себя как ни в чем не бывало, потому что это уже была привычка, собираться вместе и идти выполнять очередной квест, однако Уилл чувствовал себя как ребенок, который пришел слишком поздно и не в том костюме. Тут пришел Хоппер и загромыхал, проверяя пушку. Оди увязалась за ним, прижав руки к груди. Ее волосы были убраны в пучок, а маленький синяк светился под скулой, полученный после тренировки. Она была готова. Она была готова больше, чем кто-либо из них. И ей Хоппер тоже сказал нет. — Я думал, что вы уже к этому привыкли, — сказал Майк, кидая Лукасу фонарик. У него в голосе было больше бравады, чем обычно. — Старик Хоппер опять устроил диктатуру. — Заткнись, — ровно сказал Хоппер, не злясь. Оди игнорировала Майка, а ее взгляд метался с Хоппера на приборы, сваленные у двери, а потом на Уилла. Он поймал ее взгляд. Между ними возникло какое-то тихо взаимопонимание, что было нечасто. Когда они все впервые вернулись сюда вместе, когда все опять пошло к чертям, она была… где-то там. Отдельно, даже когда она стояла прямо рядом с ними. Но сейчас… Сейчас его мама начала называть ее "солнышко" и "детка". Она начала брать с собой дополнительную еду "если Оди вдруг проголодается" и постоянно просила ее надеть еще одну кофту, потому что "Мне все равно, даже если ты не заболеешь, просто сделай маме одолжение". Джойс стала разрываться между хижиной Хоппера и домом Уилеров, между сыновьями и дочерью. И Уилл смотрел на то, как Оди наблюдала за этим, как будто перед ней разговаривали на языке, который она не знала. — Оди, — сказал Хоппер, повернувшись в дверном проеме и смягчив голос. — Ты остаешься тут. Следишь за радио. Если что-то не так, передаешь. Поняла? Девочка посмотрела на него. Ее подбородок напрягся. В другой день она бы начала спорить, раскидала бы что-нибудь. Сейчас она просто коротко и резко кивнула. — Хорошо, — промолвила она. Ее голос был таким тихим, что он почти исчез среди шума. Дастин проверил часы. — Нам надо уходить в следующие две минуты, мне надо вернуться домой ровно к ужину, сегодня у нас с мамой запеканка. — Лукас закатил глаза, но Дастин не обратил на него внимание. — Пошлите, ребятки, нам еще надо не-найти Векну! Майк тихо прыснул, но потом Уилл увидел, как его плечи выпрямились и как он сжал в руках свою рацию. — Ладно, — заворчал Хоппер. Он кивнул им, потом Джонатану, и всем, кто стоял снаружи. — Выдвигаемся. Они вышли по очереди в бледный полудень Индианы, дверь за ними захлопнулась с пустым звуком, который Уилл почувствовал даже в ребрах. Опустилась тишина. Она была тяжелая, плотная и удушающая. Комната была слишком большой и слишком маленькой одновременно, углы внезапно казались слишком далекими, а потолок слишком низким. Уилл медленно выдохнул и притворился, что ему не было больно вдыхать. Оди стояла возле стены, на которой была карта, обхватив себя руками. Ее отражение слоняло по стеклу на столе. Большие глаза, маленький росчерк синяка, морщинка на лбу, которая останется там надолго. Уилл замешкался, а потом подошел поближе. — Ты как? — спросил он, его голос получился мягче, чем он хотел. Губы Оди дернулись, как будто она не знала, стоит ли ей улыбнуться или нет. — А ты? — спросила она в ответ. Он выдохнул, хотя хотел посмеяться. — Не особо, — признал он. Теперь она наконец на чуть-чуть, но по-настоящему улыбнулась. Они оба отвернулись от карты одновременно и переместились к дивану. Телевизор был выключен; радио на столе статически шипело, выкидывая тихие стуки и шепотки в тишину. Наполовину выпитая кружка кофе уже остывала рядом с тетрадью Джойс, в которой страницы были заполнены числами, именами и зачеркнутыми идеями. Оди села нога-на-ногу на край дивана и взялась за нитку на штанах. Уилл присел на другой край, оставив между ними пустоту, которая не ощущалась недружелюбной, просто… осторожной. Какое-то время они просто слушали тиканье часов на стене, тихое жужжание холодильника, статический шум радио. Затем Оди очень тихо сказала. — Я ненавижу это все. — Ага, — отозвался Уилл. Он ковырял трещину в лаковом покрытии стола. — Я тоже. Девочка посмотрела на свои руки, а потом на него. — Я могу драться, — уныло сказала она, как будто уже устав это произносить. — Я специально тренировалась. Хоппер… он это знает. — Я знаю, — ответил Уилл. Он правда знал. Он видел, как она за хижиной поднимала и швыряла вещи силой разума. Он видел это однажды из окна, видел, как Хоппер тревожно слонялся вокруг, как планета по орбите, реагируя каждый раз, когда она вытирала нос рукой. Уилл никогда не восхищался никем так, как он восхищался ей. — Хоппер говорит нет, — она тряхнула головой, нахмурив брови. — Он говорит… слишком опасно. Он говорит, что они могут идти, а я нет. — Ее нос сморщился в непонимании. — Но у них нет сил. Она произнесла это так, что Уилл почувствовал всю вселенскую несправедливость ситуации. Мальчик выдавил улыбку. — Ну, да. Родители бывают глупыми. От этого она тихо засмеялась. — Джойс не глупая, — сказала она, будто защищая ее. Что-то в груди Уилла болезненно потеплело. Он вспомнил о том, как Джойс теперь всегда обнимала Оди, как она научилась плести ей косички по какому-то журналу, как теперь у них была общая косметика, как она учила ее рисовать стрелки. Иногда это ощущалось так, будто Уилл смотрел фильм. — Нет, — сказал он. — Нет, она не глупая. Оди снова посмотрела на карту, отслеживая неизученные ходы в Изнанке, куда Хоппер собирался попасть через пару минут. Ее плечи опустились. — Плохо надеяться на то, что они не найдут его сегодня? — спросила она. — Ну, Векну. Уилл смотрел на нее и внезапно понял, что его лицо горит, что его сердцебиение ускорилось. Он и раньше видел ее в напуганном состоянии, с кровавым носом, криками и трясущимися руками, но в этот раз было что-то другое. Маленькое. Крупным планом. Она не готова. — Я думаю он не торопится, — сказал мальчик, пытаясь улыбнуться. — Монстрам тоже надо высыпаться. Она сначала ничего не поняла, но потом что-то пронеслось у нее в голове и она тихо, понятливо засмеялась. — Аврора. — Наша Аврора, однако, гораздо уродливее, — вдумчиво ответил Уилл и заработал еще одно ее хихиканье. В комнате стало тише, когда Робин, Джойс и Нэнси ушли на улицу за чем-то, о чем Уилл даже не мог вспомнить, и на какое-то время они остались вдвоем. Знакомая боль сжала ребра. Прошел год с того, как они перестали жить вместе как брат и сестра. — Как ты думаешь… это все закончится? — Оди повернулась к нему. — Все? Когда-нибудь? — ее глаза заскакали по его лицу. — Думаешь, я могу быть… обычной? — слово прозвучало очень незнакомо из ее уст, тяжело и неловко. — Как все остальные? Горло Уилла сжалось. Он видел ее такой, какой ее сделал этот мир, с выбритой головой и в больничной сорочке. Он видел, как вместо кукол у нее были монстры, вместо тетрадей шприцы. Пока девочки ее возраста пробовали розовые и голубые тени, переживали насчет высоты челки, Оди привязывали к аппаратам и заставляли убивать тех, кого никто не должен был видеть. Он недавно много думал насчет обычной жизни. О том, что обычная жизнь была как ускользающая цель для людей, как он и Оди, которые лишь могли наблюдать за ней, как за игрой за стеклом. Но если кто-то и заслуживал дотронуться до стекла, перелезть через него и погрузиться в привычный порядок вещей, как в теплую ванну, то это была она. — Да, — наконец ответил он. Он вложил в эти слова все до такой степени, что ему стало больно. — Да, думаю да. Она какое-то время смотрела на него, будто пыталась найти в нем несостыковки. Затем она просто кивнула. Он сглотнул. Ладони вспотели. — Ну, — сказал он, пытаясь звучать как можно радостней, как будто они обсуждали, какой фильм взять в магазине. — А чем ты будешь заниматься потом? Типо, когда все закончится. Она моргнула. — Потом? — Ага, — пожал он плечами и потеребил краешек рукава. — Типо, когда мы больше не будем заниматься всем этим. Кем ты хочешь стать? Она снова моргнула, уже медленнее. Уилл видел, как мысли перемещаются в ее голове как маленькие облачка, которые не понимали, где им приземлиться. — Я не знаю, — честно ответила она. — Я не думала о ‘после’. — Ее брови сошлись вместе. — Было только ‘сейчас’. И ‘до’. В лаборатории. — Она посмотрела вниз. — И ‘беги’. Что-то внутри него сжалось. — Ты можешь быть кем захочешь, — сказал он. Он немного наклонился к ней, как будто так слова долетели бы до нее быстрее. — Кем угодно. Ее глаза поднялись на него. — Кем угодно? Он улыбнулся. — Кем угодно. Оди долго смотрела на него, и ее лицо смягчилось, приняв почти мечтательное выражение, как будто она искала что-то, что могла увидеть только она, глядя сквозь него. Когда она снова заговорила, ее голос был неуверенным, таким напуганным, но в нем звучала надежда — стоило ей сказать это слово — и оно могло рассыпаться. — Я хочу быть… — она помолчала и пожевала нижнюю губу. — Учителем. Брови Уилла поднялись. — Учителем? Она кивнула, но потом сразу же дала задний ход. — Но я не хочу учить детей нашего возраста, — быстро добавила она, сгримасничав. — Они… злые. И не милые. Уилл прыснул. — В этом ты права. Она склонила голову и задумалась. — Как это называется? Детский… сад? — Детский сад, — подтвердил он. — Ага, — сказала она. — Вот в нем. Он же для маленьких детей? Которые только начинают ходить? Малышей. — она показала рукой расстояние меньше метра от пола. — Да, — ответил Уилл. И вдруг он представил себе это. Оди в яркой красочной комнате, с ярким светом. Солнышки из цветной бумаги, прилепленные к стенам, буквы алфавита, развешанные по комнате. Она бы стояла перед всеми с неряшливым хвостиком. Ребенок висел бы на ее рукаве, прося карандаш, потому что его сломался. Другие дети бы ныли, потому что пролили молоко. Оди бы терпеливо и спокойно исправила все. Она бы делилась с ними поделками, которые любила делать. Она знала, как нужно обращаться с чем-то хрупким, с кровью, идущей из носа, с трясущимися руками, с мальчиками, почти потерявшимися в темноте. Дети — это ничего, по сравнению с этим. Она бы слушала их лепет, садилась бы на коленки и смотрела бы им в глаза, и они бы обожали ее. Эту жизнь украли у нее. Сончасы, перекусы и поездки на природу. Собрания родительского комитета вместо побега от охраны. Родители, машущие ей из машин, вместо солдат с пушками. — Ты была бы крутым учителем, — сказал он, даже не пытаясь выдавить теплоту, с которой он это говорил. — Типо самой крутой учительницей. Ее щечки порозовели. — Ты правда так думаешь? — Конечно, — кивнул он и почувствовал какое-то теплое и грустное чувство в груди. — Ты очень терпеливая. И хорошо все объясняешь. Они бы точно тебя слушались. А если бы и не слушались, то ты бы… — он покрутил пальцами в воздухе, изображая телекинез. — Просто заставила их игрушки улететь от них, или еще как-нибудь. Оди захихикала, прикрыв рот. — Это нечестно, — сказала она, пытаясь звучать строго, но у нее не получилось, — нельзя использовать силы, чтобы заставлять детей слушаться тебя. — Думаю, такое в школе для учителей не проходят, — размышлял Уилл. — Никакого телекинеза в классе, ребятки. Она широко улыбнулась, и у нее появились морщинки под глазами. Она даже стала выглядеть еще меньше. И Уилл очень хотел обнять ее. Но он не позволил себе прикоснуться. — А Лукас? — спросила она у него спустя время. — И Дастин? Кем они станут? Мальчик прилег на диван, подушки прогнулись под ним. — С Лукасом легко, — сказал он. — Он будет какой-нибудь звездой баскетбола, или-, — он наклонил голову и задумался. — Хотя, нет. Он слишком много ругается с тренерами. Может быть, адвокатом. Который быстро болтает и приводит кучу аргументов. Или, может быть, политиком, у него все-таки есть харизма. — Как в телевизоре, — вспомнила Оди. — Которые… в костюмах. — Она расправила плечи и смешно понизила голос. — Он будет говорить ‘система сломана, и я здесь, чтобы ее починить’. Уилл засмеялся. — Да, точно. — А Дастин? — Ученый, — Уилл сразу же ответил. — Очевидно. Или астро- или как там их называют… тех, кто изучает… космическую физику. Черные дыры, все дела. Он будет им. Улыбка Оди потеплела. — Он будет летать на ракетах, — уверенно сказала она. — И создаст устройство, которое будет искать монстров в космосе. — Сто процентов. Ему это подходит, — Уилл посмотрел на потолок, ища воображаемые созвездия среди разводов. — И потом сойдет с ума, когда никто не будет понимать эти… космические уравнения. Он правда мог это представить, и что-то теплое растеклось в груди при ощущении того, что все его друзья станут успешными после того, через что им пришлось пройти. Никто не заслуживал этого больше, чем они. Они должны были выбраться отсюда. Уилл бы сделал все ради этого. Оди вздохнула, и ее глаза посмотрели куда-то далеко. — И Макс, — тихо сказала она. В груди у Уилла сжалось. Макс в больничной постели. Макс в трубках и проводах. Ее глаза, которые никак не открывались. Макс в его ночных кошмарах, лежащая на холодном камне в Изнанке с вывернутыми руками. Зовущая его, тянущаяся к нему, и он, как всегда бесполезно и беспомощно стоящий. Даже во снах Уилл был трусом. — С ней все будет хорошо, — внезапно уверенно сказала Оди. — Обязательно. — Она сжала кулаки. — Я не дам Векне забрать ее. — Ее голос задрожал. Уилл сглотнул, в горле было сухо. Он хотел верить в это, хотел обернуться в эту уверенность как в одеяло. — Она сможет, — ответил он, потому что если Оди была в этом уверена, то и он. — И, честно говоря? Она тоже была бы устрашающим адвокатом. Или судьей. — Судьей? — повторила Оди. — Ага, — он прикрыл глаза и представил себе картинку. — Она бы сидела в огромном кресле, в этой мантии, и пугающе смотрела на людей, пока они наконец не сознаются просто чтобы она перестала на них смотреть. Уголок губ Оди сразу же загнулся вверх. — Еще она бы всегда громко стучала этой штукой, — сказала она. — Бам. — и она громко стукнула кулаком по ладони, и Уилл подскочил. — Молоток, — поправил он ее, засмеявшись. — Это называется молоток судьи. — Молоток, — внимательно повторила она. Они оба замолчали, вспоминая Макс, до которой еще не добрался Векна. — А Майк? — спросила Оди. Сердце Уилла тяжело стукнуло, как будто ударилось обо что-то. Он посмотрел на стол, на свое отражение в телевизоре. — Майк? — Да, — кивнула она. — Кем будет Майк? Он мог бы пожать плечами. Сказать бы что-то тупое, типо “Не знаю, придурком”, и на этом все. Но его мозг, тот еще предатель, уже прокрутил целую карусель из Будущих Профессий Майка Уилера. — Он будет писателем, — сказал Уилл раньше, чем смог заткнуться. Брови Оди взлетели вверх. — Майк? Типо… писать книги? — Ага, — Уилл подвинулся и посмотрел на свои руки, как будто бы они помогли ему вытащить все из себя. — Ты знаешь, он всегда таким был. Всегда что-то придумывал. Типо, когда мы играли в Подземелья, он всегда так погружался в игру, в детали мира, персонажей, и…. и он всегда очень злится, когда люди не воспринимают это всерьез. — Он тихонько рассмеялся. — И когда мы были маленькими, он всегда придумывал целые кампании, просто потому что ему было скучно, типо, супер эпичное приключение, и только потому, что шел дождь и он не мог пойти гулять. Я думаю, если бы у нас тогда была камера, мы могли бы снять по его сюжетам целый фильм. Оди смотрела на него. Очень тихо. — Он притворяется, будто ему не нравится писать, но ему нравится, — продолжил Уилл, слова выходили из него легче. — Ему нравится разговаривать про концовки, про порядок сюжета, и про то, что иногда главные герои не побеждают, но они все еще… важны. И он хранит это все в старых тетрадках, которые он украл у отца, и если он думает, что у него хорошо получилось, то хранит у себя на полке, а если плохо — то нет. Но я все равно забирал их домой, потому что даже если они не дотягивают до стандартов Майка Уилера, я думаю, что они все равно хорошие, понимаешь? Это как бесплатно брать книги с улицы. Он не заметил, что он выпалил это так, что воздух в легких закончился. Глаза Оди потеплели, когда она поняла, что Уилл сказал больше, чем хотел. Его лицо покраснело, и он наконец понял, что только что сказал, и ему стало стыдно. — Я всегда читал их, когда просыпался из-за кошмара и не мог заснуть, — сказал он уже тише. — Я забрал их в Ленору, и- Тут он резко вспомнил выстрелы, дым, разорванные стены, бумаги, разбросанные как перышки. Желудок скрутило. — Я думаю, что они остались там из-за нападения. Он только сейчас понял, как быстро он все протараторил. И как его лицо потеплело. — В смысле, — добавил он дрожащим голосом. — Это просто я так думаю. Или, может быть, он бы снимал фильмы. Или… или придумывал игры. Все, связанное с разными историями. Он просто… он просто хочет создавать что-то, понимаешь? Миры. Места, где… люди могут быть такими, какие они есть. — Его голос затих. Оди ни разу его не прервала. Она просто сидела, положив руки на коленки, смотрела на него мягким и открытым взглядом, от которого у него шли мурашки. Он внезапно понял, как сильно жестикулировали его руки. Что он почти начал петь оды Майку. Он закрыл рот, и зубы клацнули. Комната внезапно показалась ему слишком яркой. — Прости, — пробормотал он, смотря вниз на ковер. — Я слишком много болтаю. Голова девочки слегка наклонилась, как будто читала уголок страницы, который больше никто не видел, кроме нее. Потом она улыбнулась, но не дразняще, как Дастину, или застенчиво, как Майку, а скорее печально и почти нежно. — Может быть, вы вдвоем сможете придумывать комиксы, которые вам нравятся, — сказала она. — Он будет писать. А ты рисовать. Эта картинка слишком сильно ударила по нему. Майк, склонившись над доской, строчит диалог, а Уилл рядом с ним рисует плащи, и драконов, и детей со стрижками под горшок, и велосипеды. Они бы оставались до поздней ночи и ели одну пиццу из доставки, а вокруг бы валялись листы с придуманными ими сюжетами. Он так хотел этого. Он очень сильно хотел этого. Но Уилл уже давно не получал того, чего хотел. Уилл попытался улыбнуться, но получилось очень некрасиво — Оди этого не заслужила, Так что он отвернулся и напряг челюсть. Эта мечта попала ему под ребра и вскрыла там что-то, что он очень давно пытался держать под замком. Он не мог позволить себе хотеть такого будущего. Даже ни на секунду. Не когда каждая часть его жизни ощущалась как отсчет до чего-то ужасающего и неизбежного. Люди, такие, как Оди, заслуживали думать о будущем. Представлять себя в старости и счастливыми, сидящими на крыльце под солнцем и окруженными близкими людьми. Они заслуживали, чтобы надежду давали им руки как леденец, липнущий к ним, сияющий и простой. А таким, как он — таким мальчикам, которым нравились не те люди не в том смысле в городе, который просто съел бы их заживо за то — было лучше знать, что ничего нельзя ожидать. Он кивнул, больше для себя, и оттолкнул мысли о комиксах, студенческом общежитии и плече Майка, которое бы толкало его на лекциях, так далеко, что ему стало немного больно. Оди, кажется, поняла, что он больше ничего не скажет, потому что она наклонилась вперед и слегка сузила глаза. — А ты? — спросила она. — Кем ты хочешь быть? Он вздрогнул так, будто она пальцем ткнула ему в синяк. — Я? — переспросил он, заглохнув. — Да, — ответила девочка. — Ты сказал, что я могу быть кем угодно. Значит, и ты тоже. Он сглотнул, в горле было сухо. — Я не- я не думал об этом. Это было вранье. Конечно же он думал. Но у этих мыслей были острые углы, и они могли бы порезать его, если бы он думал об этом слишком долго. Оди смотрела на него. — Ты сказал, что у меня может быть работа, — промолвила она. — Дом. И… обычная жизнь. — Она подняла подбородок. — И ты тоже. Колледж. Работа. Может быть… женишься. Он слишком громко засмеялся. — Ого, вот это ты масштабно мыслишь. — Обычные люди же так и делают, да? — спросила Оди, как будто защищаясь. — Вступают в брак. А потом у них появляются… — она пыталась вспомнить слово, — маленькие люди. — Дети, — продолжил он. — Да, — она засмеялась, — дети. — Она обвила нитку на штанах вокруг пальца. — Ты хочешь, чтобы у тебя был он? Ребенок? — Я? — он пожал плечами, пытаясь выиграть время на подумать. — Ну, я не знаю. Может быть. — Он не мог, у таких людей как он, не было этой этой привилегии. — Когда-нибудь. Если… если все будет по-другому. — Он быстро прокашлялся и снова завел беседу насчет нее, как будто толкал плот от берега. — А ты? Ты хочешь выйти замуж? Иметь детей? Ее лицо сразу же так комично покраснело. Он посмотрела себе под нос, пытаясь скрыть улыбку. — Может быть, — сказала она мягким и странным голосом. — Я думаю, может быть и хочу. Потому что это будет значить… что все закончилось. Это все. Если я смогу жить обычной жизнью. — Ага, — тихо ответил он. — Да, думаю да. Она тихо хихикнула, прикрыв рот двумя руками. — Мне интересно, — сказала она, слова были приглушены ее ладонями, — как бы мои и… — ее нос скривился так, что Уилл подумал, будто у нее это вызывает отвращение, — и Майка дети выглядели. Ему стало так больно, будто что-то вонзилось ему среди ребер. Он автоматически улыбнулся, эта эмоция застыла на его лице так, будто ее там нарисовали и оставили его на морозе. Он представил это так ярко, как будто кто-то спроецировал это на стене с картой. Маленький мальчик с непослушными волосами Майка и глазами Оди, маленькая девочка с упрямым подбородком Оди и носом Майка. Он представил, как Карен Уилер рыдает от счастья и готовит кучу блюд, как Тед гордо сидит в кресле, потому что теперь фамилия Уилеров передастся большему количеству людей. Он представил Джойс и Хоппера с седыми волосами, все так же смеющихся и спорящих о том, чья очередь забирать внуков со школы. Он представил Рождественские праздники с кучей людей и куче подарков, велики около заборов, детей в зимних ботинках, бегущих сквозь входную дверь Байерсов так, будто это все принадлежало им. Это было идеально. Это было правильно. Да, мир должен был крутиться вокруг Майка и Оди. И ни в одной версии этого будущего не было его, который бы превратил все во что-то уродливое. Именно это, понял он со странной и спокойной ясностью, было причиной того, что он не особо боялся, как должен был, того, что он может не выжить в этот раз. Умирать было страшно в общем, абстрактном смысле. Но жить? В один день ему придется стоять в церкви или под каким-нибудь сиянием огней, пока они будут клясться и целоваться, придется жать руку Майка, и обнимать Оди, и притворяться, что его сердце прямо сейчас не разрывается на части — вот это было хуже смерти. Он не был похож на Оди. Оди все еще могла смотреть на людей, которые обижали ее, и суметь найти для них место в своем сердце, где была ее способность прощать. Оди могла смотреть на мир, который использовал ее как оружие, и все еще хотеть защищать его. У него не было таких качеств. Он не был таким щедрым. Он не мог представить себе будущее, где он бы стоял в их кухне, смотрел бы, как бегают их дети, и не чувствовал бы, как его стеклянные ребра постепенно разбиваются. — Я уверен, что они были бы милыми, — услышал он себя, его голос был слишком спокойным, а пальцы дрожали. — Типо устрашающе милыми. Оди снова засмеялась, все еще пряча лицо руками. — Да, — сказала она с сияющими глазами. — Очень милыми. До того, как он успел решить, стоит ли ему встать, выйти на улицу и покричать на деревья, дверь распахнулась. Они оба подпрыгнули. Тут вошла Нэнси с влажными от пота или от влаги волосами, розовыми от холода щеками и волнением от возвращения. — А вот и вы, — сказала она, скинув сумку с громким стуком. Она посмотрела то на него, то на нее и ее глаза игриво сузились. — Вы выглядите так, будто только что прошли через какой-то экзистенциальный кризис. Будьте любезны, не загоняйте меня в него тоже. Щеки Оди снова порозовели. Она быстро выпрямилась и стрельнула глазами в Уилла, а затем попыталась сделать серьезное выражение лица. Уилл открыл рот, он даже не знал, что он сейчас скажет- как вдруг голос Робин зазвучал снаружи, громко и срочно оповещая, что Хоппер направляется к воротам в Изнанку и что Дастин, Стив и Джонатан должны были отправляться за ним через обычный мир. Оди вскочила на ноги и пригладила волосы руками. — Потом, — прошептала она Уиллу, застенчиво улыбнувшись в последний раз перед тем, как проскользнуть через Нэнси и выйти за дверь. В комнате снова стало тихо, когда за ней захлопнулась дверь. Нэнси плюхнулась на место, где сидела Оди, все еще переводя дыхание. От нее пахло холодным ветром и влажными листьями. — Так, — спросила она, облокотившись на спинку дивана и повернув голову к Уиллу. — О чем вы разговаривали? Вы какие-то очень напряженные. Уилл пожал плечами. — О будущем. Нэнси тихо посмеялась. — Забавно, что теперь и ты это говоришь. Майк искал колледжи со специальностями в области искусства и художественного письма. — Она покачала рукой, как будто это было очевидно. — Он так долго трепался мне об этом на той неделе. Уилл замер. У него сердце в пятки ушло. Нэнси этого не заметила. Она продолжала говорить, копаясь в сумке. — И кстати, говоря о будущем, ты правда уверен в том, что ты хочешь пойти в колледж и годами жить в одной комнате с Майком? — она дразняще улыбнулась. — Типо, это тот еще ночной кошмар. Уилл смотрел на нее, полностью застигнутый врасплох. Он не знал. Он даже никогда не думал, что это было возможно. До того, как он успел сформулировать хоть какой-то нормальный вопрос, голос Джойс в спешке прорезался из холла. — Хоппер прошел через ворота! Они готовы к вылазке! Нэнси уже вскочила на ноги. Уилл тяжело сглотнул, его сердце все еще билось о ребра, и пошел за ней на холод. — В этот раз жил не было. Никаких скользких, обвивающих веревок вокруг лодыжек. Никаких острых ветвей, тянущихся к икрам подобно человеческим пальцам. Кора не впивалась ему в кожу. В этот раз он не чувствовал кровь и золу во рту. Язык не утяжелял металл и дым. В зубах не было кучи грязи. В этот раз был смех. Он окунулся в эти теплые, идущие друг за другом волны, детское хихиканье, внезапные всплески смеха, знакомые голоса. Они вроде были привычными, но все-таки странными. Глубже. Звучнее. Растянутее тех, которые сохранились в его воспоминаниях. Уилл стоял. Это была самое первое странное отличие. Он стоял вертикально и устойчиво, не пойманный узами, не прижатый к стене. Он стоял в столовой, омытой золотым светом, в руках что-то было. Тарелка, полная чего-то горячего и тяжелого, может быть, мятой картошки? Может быть, слегка подрумянившихся маршмеллоу, липнущих к бокам тарелки. Он чуял корицу, и индейку, и что-то маслянное, воздух был плотным от жара из печи. Стол перед ним был длинным и заполненным людьми. Праздничный стол. Может быть, это был День Благодарения. Или Рождество. Детали расплывались и сливались между собой, как будто сон не мог решить, как ему больше нравится. Кто-то зацепил его плечо, засмеялся, тарелка зазвенела об другую. Застучали вилки. Бокалы наполнились паром. Руки тянулись и передавали блюда туда и обратно в каком-то маленьком танце, который не знал, но каким-то образом помнил. Уилл моргнул, его руки сжались вокруг тарелки. Лукас сидел напротив него. Он выглядел… старше. Может быть, как выпускник колледжа. Или немного постарше. У него была рубашка с высоким горлом, а ее рукава были закатаны к предплечьям, на запястье были часы, волосы были аккуратно подстрижены. Плечи его были шире, челюсть более выраженной, но улыбка была все той же, широкая, светлая, легкая и такая заразительная, что Уилл почти улыбнулся в ответ. Рядом с ним сидела Макс. Здоровая. Уилл только через секунду понял, что было не так. Не было ни одного шрама на ее лице. Просто Макс. Ее волосы были убраны в неряшливый пучок, и пара рыжих прядок обрамляла ее лицо. Веснушки, чистые глаза, розовые щечки, вероятно, от вина, которое она держала в левой руке. Она смеялась на чем-то, что сказал Лукас, уголки ее глаз были прищурены. В одной руке она держала ложку, которой она осторожно просовывала мятый картофель в рот младенцу, который сидел на детском стульчике справа от нее. У маленькой девочки была такая же кожа, как и у Лукаса, такие же зелено-голубые глаза, как у Макс. Её пухленькое личико обвивали вьющиеся волосы, непослушные и мягкие, и одна упрямая кудряшка все-таки падала ей на ресницы. Она воевала против ложки, хохотала, и мятая картошка была размазана по ее губам и подбородку. — Давай, доча, — уговаривала ее Макс. — Открывай ротик. Это то, что надо. Малышка завизжала и наконец открыла рот. Лукас смотрел за этим с теплой улыбкой, и клюнул ее губами в нос, размазав по своему лицу картошку. Тепло собиралось у Уилла в глазах. Его сердцебиение замедлилось, и он подумал- Все сработало. Они выжили. Все выжили. Он отпустил тарелку и посмотрел дальше. В паре стульев от него сидел Дастин, наполовину повернувшись и рассказывая длинную историю, активно жестикулируя. Его волосы еще больше выросли, и создавали какой-то кудрявый нимб над его головой, и еще на нем был надет нелепый свитер с динозавром в шапке Санты, а его улыбка уже вылезала за края лица. Уилл снова подвинулся, пытаясь поставить тарелку, но пустого места вообще не было. Стол был полностью занят, к нему притащили даже пустые стулья, все было заполнено салфетками, которые не сочетались между собой, но покрывали каждый сантиметр стола. — Давай, дай мне- — сказал кто-то. Перед ним протянулась рука, беря тарелку из чужой хватки. Уилл повернулся на голос. Майк. Он был на самой дальней стороне стола, его стул был отклонен назад, и он был полностью вовлечен в беседу. Он тоже был старше. Выше. Он прибавил в весе и стал долговязым и немного неуклюжим. Его волосы были такими же темными и непослушными, но теперь они спадали по-другому, намеренно, но без его желания. Его челюсть была острее, скулы более выраженными. На подбородке оставался след щетины, как будто он брился вчера, а не сегодня. Он разговаривал с Лукасом и активно махал руками в воздухе. — Я серьезно, — говорил он раздраженно, как будто Лукас выводил его на спор. — Клинтон снова поднимает налоги, и никому тут это не понравится. Народ еще не отошел от увольнений на заводе. Лукас затряс головой и прыснул. — Дружище, завод закрылся не из-за Клинтона. Он закрылся, потому что владельцы не хотели модернизировать производство и не хотели никому платить. Это не политика, это жадность. Дастин ткнул в сторону Лукаса вилкой. — Именно! И новые налоговые ставки реально помогут семьям с низким достатком. Вы ведете себя так, будто мы живем в- как это назвали в газете? ‘Смерть Американского процветания’? Но это не так. Майк фыркнул и схватил булочку из корзинки. — А у вас правительство будто ваш лучший друг. Нет. Урезание налогов ведет к росту экономики. Каким образом это можно так долго обсуждать? — Потому что мы больше не в 1985 году, — ответил Лукас, оперевшись о спинку стула с усталым смешком. — Корпорации не делятся ничем, кроме увольнений. Макс ухмыльнулась и ткнула Лукаса локтем. — Майк просто скучает по Рейгану. Он грустит о том, что ему не было тогда восемнадцати, чтобы он мог проголосовать за него. — Да нет же, — пробормотал Майк, его уши порозовели. — Я просто не доверяю этим огромным государственным расходам. Это слишком много. И дефицит- Дастин театрально начал душить себя. — О господи, дефицит сокращается. Сокращается. Ты об этом говоришь, как будто оно лично урезает твою зарплату. Майк нахмурился. — Да, но это пока. Это не значит, что ничего не изменится. Макс потягивала вино и смотрела на него. — Ты звучишь как каждый дед, который звонит на местную радиостанцию. ‘А вот в мое время-’ — она понизила голос, — ‘экономика была нормальной!’ Лукас засмеялся. — Честно, Майк, тебе надо перестать слушать это политическое радио. Оно разрушает твой мозг изнутри. — Я его не слушаю, — напирал Майк, — я просто читаю новости. — Ага, — кивнул Дастин, — авторскую колонку. Майк издевательски засмеялся и поднял рукав голубого свитера, который был вообще не праздничным, и не глядя потянулся к брусничному соусу. — Да мне плевать. Вы ведете себя так, будто Клинтон умеет ходить по воде. Я на это не куплюсь. Его тон был… старше, это точно. Но было что-то еще под этим слоем. Скука. Привычное раздражение, которое напоминало Уиллу Теда Уилера. С такой же скукой он произносил его коронное ‘Карен…’ в обеденной комнате годы назад. Внезапно грудь Уилла сжалась. Его взгляд переместился. Он не смотрел на Майка. Он смотрел на коридор, из которого вышла Оди. Она вошла, неся другого малыша. Он был младше, чем первый, у него щечки были еще круглее, темные кудряшки, которые падали ему на глаза прямо как у Майка, и нос прямо как у Оди. Малыш ныл и толкался ей в плечи маленькими ручками. — Шшш, все хорошо. — Бормотала Оди, слегка покачивая его. Ее глаза переместились на стол, к еще не выложенной посуде и пустым местам, и начали считать. Она тоже выглядела старше. У нее были длинные волосы, собранные в свободный хвост, и пара прядок вилась вокруг ее лица. Вокруг ее рта была пара морщинок, которых раньше не было, и такие же были вокруг ее глаз. На ней была мягкая кофта и джинсы, ничего особенного, но на плече были пятна от молока, а рукава были странно закатаны, как будто она только что мыла посуду. — У всех всего достаточно? — спросила она. — Да, да, Оди, у нас все отлично, — сказал Дастин, махая вилкой. — Это, блин, самое лучшее картофельное пюре в Индиане, без преувеличений. — Не раздувай его эго, — пробормотала Макс Лукасу, кивая на Майка. — Он уже думает, что он король картошки. Оди тихо засмеялась, но это прозвучало очень слабо. Она посмотрела на Майка. Он не поднял глаза. Он положил в рот еще кусок индейки и продолжал разговаривать с Лукасом. — Я просто говорю, они хотят, чтобы мы думали- — Майк, — сказала Оди, перемещая малыша. — Можешь его взять? Мне надо достать булочки из печи, пока они там не сгорели. — Секунду, — ответил Майк, даже не смотря на нее, — я доказываю свою точку зрения. Оди сжала губы. Она подошла к нему поближе, малыш пищал, и его ручка вцепилась в ее волосы. — Сейчас, — тихо сказала она. — Пожалуйста? Уилл смотрел на то, как Майк наконец поднял голову. Его глаза прошлись по ребенку, по лицу Оди, потом он театрально и многострадально вздохнул и потянулся, чтобы неловко забрать ребенка. — Вот, — сказал он. — Рада? Оди сжала губы. — Следи за его головой. — Да, да, — пробормотал он. Он уже повернулся к Лукасу. Живот у Уилла закрутило. Что-то в этом, то, как Оди возвышалась над ним, как ее руки вроде были свободными, но никогда расслабленными, как она обратно ушла на кухню с зажатыми плечами, все это было… знакомым. Образ жизни, который он помнил. Как Карен двигалась по обеденной комнате Уилеров. Снова наполняла стаканы. Поправляла салфетки. Проверяла, все ли в порядке, пока Тед бормотал про работу и не помогал с тарелками. Такая же усталая и давящая доброта. Такая же отработанная, хрупкая улыбка. Улыбка Оди теперь выглядела так же. Сцена вокруг Уилла слегка поменялась, как будто воздух стал дрожать. Он понял, с холодящим страхом, что это было. Пальцы сжались вокруг тарелки. Он наконец нашел место, куда ее поставить и неуклюже приземлил ее, его пальцы внезапно стали липкими. Он не знал, где его место. Он не знал, куда ему надо встать. Никто не разговаривал с ним, никто не замечал его. Где-то за ним, в другой комнате включился телевизор на тихой громкости, и началось то ли ток-шоу, то ли заговорил ведущий новостей. Из гостиной он услышал тихий раздраженный вздох девочки. Это была Холли. Он повернул голову. Она развалилась на диване, который было видно только из прохода. Она была старше, наверное уже подросток, примерно возраста колледжа. Вокруг ее шеи были наушники, на коленях лежал комикс. Ее волосы были длиннее, корни были темнее, на ней была надета слишком большая ей кофта с завернутыми рукавами. Она не улыбалась. Просто, нахмурившись, смотрела на страницу, сведя брови и сжав челюсть. Зазвенел дверной звонок. Звук прорезался сквозь лязг столовых приборов и шум беседы. Уилл дернулся на месте. Все на секунду замолчали. — Холли! — прокричал Майк, и раздражение в его голосе сразу же напомнило Уиллу о Теде. — Открой дверь! Она не двинулась сразу же. Она посмотрела на страницу, потом грустно вздохнула, закрыла комикс и поднялась. — Почему это всегда я… — тихо и смиренно пробормотала она. Она тяжело побрела к входной двери, опустив плечи. Уилл смотрел, как она исчезла за углом, и что-то странное взбиралось по его спине. Он снова посмотрел на стол. Все снова заболтали. Дастин, Майк и Лукас опять спорили из-за политики. Макс была занята дочкой. Оди вернулась из кухни с подносом и поставила его на стол тяжелее, чем нужно было. Ее глаза еще раз посмотрели на Майка, который рассеянно качал малыша на колене и даже не взглянул на жену. Это было обычно. Абсолютно обычно. Некоторые люди мечтали всю свою жизнь о такой картине. Сердце Уилла стучало так, будто он стоял на краю обрыва. Из прихожей послышались шаги. Холли вошла в обеденную комнату, ее глаза блестели. — Уилл, — сказала она, единственный человек, который его заметил. Ее голос звучал старше, но в нем все еще была та нотка, с которой она произносила его имя. — Генри пришел. Пальцы Уилла онемели. Холли продолжила, заправляя волосы за уши. — И он принес картину, которую ты-, — она повернула голову к краю стола, к Майку, — купил. Что-то в животе Уилла резко упало, прямо как прошлой ночью, когда его затошнило. Он увидел Генри, стоящего в проеме. Выше, чем все. Выше, чем он его помнил. Или, может быть, комната просто сжалась вокруг него. На нем был темный пиджак с рубашкой, расстегнутой у шеи, она была слегка влажной, как будто он шел сюда под легким дождем. Его волосы были слегка всклокочены, как будто ветер шевелил их своими руками. Его ботинки оставляли грязные следы на деревянному полу в коридоре. В руках он держал картину. Уилл знал, что там будет, до того, как увидел ее. Сначала появился страх. Быстро, дико и инстинктивно, до того, как картина вообще полностью оказалась перед ним. Его сердце так быстро в груди, что у него сбилось дыхание. Руки похолодели. Потом на картину попал свет, и он увидел ее. Река Эно. Его Река Эно. Или, скорее, его версия. Гниющий, прекрасный беспорядок на берегу. Свисающий фиолетовый цветок со сломанной шеей, который, изображенный маслом, выглядел насыщеннее и глубже. Опавшие листья, грязь, тонкие блики на краю воды, куда попадал свет. Только тут, на этой картинке, цвета были реальнее, чем в настоящем мире. Каждый фиолетовый синяк, каждый болезненный желтый краешек, каждый утонувший цветок был возвеличен, был пышным, странным и слишком ярким. Это была та самая сцена, которую он нарисовал на камне возле реки. Те же углы. Та же композиция. Но прошедшая через голову Генри. Из рисунка получилось нечто, которое должно было занять место на стене. Люди за столом выдохнули с восхищением. Майк наконец развернулся к Генри и посмотрел на картину. Выпятив грудь, как будто он что-то сделал. Как будто то, что он купил ее, сделало искусство наполовину принадлежащим ему. — Она выглядит даже лучше вот так, — сказал он то ли всем, то ли себе. — Я вам говорил. Лукас тихо свистнул. Макс подалась вперед и присмотрелась к маленькому цветку в углу композиции. Дастин кивнул с довольно впечатленным видом. — Да. Это… это хорошо. Оди, стоящая возле кухонного коридора с полотенцем в руках, тоже посмотрела туда. По ее лицу было трудно что-то понять. Ее глаза задержались на цветке, на грязной воде, на тихом желтом свете. Никто не заметил Уилла. Кроме Генри. Генри даже не осмотрелся в комнате. Не особо. Он пробежал глазами по всем остальным, никогда не задерживаясь взглядом. Его глаза нашли Уилла и остановились на нем. Лязг стола затих. В ушах у Уилла зазвенело. Страх взбирался по нему, сворачивался в животе, застревал в горле. Он не знал, почему ему было так страшно, почему он задыхался. Его ноги будто привязали к месту. Ладони вспотели. Он хотел выскочить из кресла, убежать, закричать. Генри не двигался. Он просто смотрел голубыми глазами на Уилла, слегка наклонив голову. — Разве все это не… прекрасно?