he chased me, and he wouldn't stop

Сколько бы раз Уилл ни отмечал здесь праздники, его всякий раз удивляло, насколько быстро в доме Уилеров устраивали день рождения. Всё было просто идеально. На ковре — ровные полосы от пылесоса. Салфетки сложены треугольниками. На торте — две именные свечки, ждут, чтобы их зажгли. Столовая светится под круглой лампой под потолком, та бросает свет на красно-белую скатерть в клетку. В воздухе пахло жареной курицей и булочками с маслом. Карен Уилер двигалась по кухне так, словно у нее вместо позвоночника была записная книжка: поставила блюдо, подвинула стакан на сантиметр и как по расписанию пригладила волосы Холли ладонью. — Майкл, — позвала она, — идем! Пока не остыло! Через секунду Майк появился внизу лестницы — переоделся. Уилл заметил это сразу, потому что рубашки у Майка обычно ходили по кругу одних и тех же полосок, а эта была светло-жёлтой, заправленной, и явно изо всех сил старалась выглядеть по-взрослому. Однако волосы ему всё равно не поддались — те все так же завивались на концах. Уилл наблюдал за тем, как Майк оглядел комнату, увидел всех уже сидящими, уже смотрящими на него. Он сжал губы, а потом расслабился. — Именинник! — пропела Карен. Холли подхватила, захлопав в ладоши. Следом вошла Джойс — Уилл и Нэнси рядом, за ними остальные. — А вот он. — Тед кивнул с места, слабо улыбнувшись; это, пожалуй, было самое живое выражение лица, какое Уилл видел у него за весь месяц. Джонатан сел рядом с Уиллом в дальнем конце стола — так близко, что через рукав чувствовалось его тепло. Джойс устроилась напротив, втянув плечи и зажавшись между Уилерами. Карен направила Майка к его стулу, положив руку ему на плечо. — Садись, дорогой. Майк сел, напряженный, но матери улыбнулся. Покосился на украшение — бумажные серпантинки вокруг крошечной пластиковой таблички «С днём рождения» — и закатил глаза, как на что-то лишнее. Карен хлопнула в ладоши. — Сначала еда, потом подарки, потом торт. — Подарки, — громким зашептала Холли сбоку от Уилла, широко распахнув глаза. Уилл легонько толкнул её. Она фыркнула, потом с серьёзным видом сжала губы и изобразила, как защелкивает на них замок. Уилл покачал головой, пряча улыбку. Он-то знал, как сильно Холли старалась над подарком: всю неделю приставала к нему с просьбами о помощи. За столом Майк поймал его взгляд. Приподнял одну бровь — с подозрением. Холли показала ему язык. — Предатели, — с трагическим видом пробормотал Майк и показал язык в ответ. — Приступайте, — сказал Тед, уже поднося вилку. — Растущий организм не стоит долго держать без еды. Джойс вежливо засмеялась. Нэнси закатила глаза, переглянувшись с Джонатаном, который мог только усмехнуться в ответ: с Тедом за столом он всегда бывал неправдоподобно учтив. Еда пошла по рукам. Тарелки передавали друг другу. Хлеб — по кругу. Масло — скребли ножом. В тарелке Уилла было то же, что и у всех: курица, картофельное пюре, стручковая фасоль, блестящая от масла. В последнее время он ел так мало, и запах должен был пробудить аппетит — но не пробудил. Желание есть покидало его по чуть-чуть. Иногда по утрам он смотрел на еду и не чувствовал ничего. В другие дни приходила тошнота и не уходила — будто он был вечно сыт. Он всё равно взял вилку. Заставил руку двинуться. Зачерпнул пюре. Поднял. На вкус ему не понравилось. Пюре показалось ему тяжелым, густым, похожим на мокрую глину. За столом напротив рука матери застыла в воздухе. Взгляд скользнул от его вилки к его рту, к его тарелке. Она ничего не сказала. Только когда Карен наклонилась наполнить стакан Холли, Джойс потянулась своей ложкой и тихо, осторожно переложила ещё один кусок курицы на тарелку Уилла. Мясо упало с мягким влажным звуком. Уилл уставился на него. Желудок сжался. Он чувствовал, как мама, не глядя на него, всё равно смотрит. Курица была ему не нужна. И ни секунды её заботы, которую она делала вид, что не проявляет, — тоже. Джойс заговорила с Тедом о чём-то, что Уилл едва слышал. Он сжал вилку, пока металл не врезался в кожу. Зажевал снова — медленнее, кусок за куском. Под столом Джонатан толкнул его ногой. Уилл не поднял глаз. Он следил за вилкой брата. Всё произошло случайно: Джонатан решил, что Уилла не докармливают, и тарелка у них теперь общая. Он незаметно переложил кусочек на свою тарелку, потом ещё, потом несколько стручков фасоли — так ловко, что Джойс не заметила. Уилл тихо выдохнул, опустил плечи на самую малость, и чуть-чуть улыбнулся Джонатану. Тот снова толкнул его ногой — кивнул на недоеденное. Уилл вздохнул, съел ещё ложку пюре и позволил брату воровать все, что тому нравилось. Он пытался выглядеть спокойным. Если что и усвоил Уилл — так это то, что людям становится неудобно, когда заставляешь их слишком пристально смотреть на то, что они уже и так делают. Майк за столом сидел так, словно никак не мог понять, отчего атмосфера какая-то не такая. Смеялся чему-то, что сказала Холли, усмехался, когда Нэнси встревала в разговор с резкой фразой, а Карен шикала на них со смехом, поднимая бокал с вином. — Ну, — сказала она, наклонившись к Майку, с радостным голосом, — теперь тебе шестнадцать. Майк поморщился. — Ага. — Вот ты и вырос, — сказал Тед. — Знаешь, Майкл, я ещё помню, когда ты был вот такой. — Он показал рукой примерно в полуметре от стола. — А теперь с меня ростом. Может, ещё подрастёшь. Майк хмыкнул. — Не будем зарекаться. — Так ты говорил и в двенадцать, — заметила Нэнси, оглядев его с ног до головы. И невозмутимо откинулась на спинку стула. — Ты всё равно перерос меня. Майк самодовольно усмехнулся. — В целом тебя, по-моему, нетрудно перерасти. — Ну, — вмешалась Карен прежде, чем Нэнси успела ответить, — вопрос закрыт. Что вы и спорите о том, кто выше, кто старше. Только голова от вас болит. — От меня у всех голова болит, — сказал Майк, бросив взгляд на Уилла. Уилл скривил нос в ответ — и уголок рта всё-таки сдался. — Как будто мы и так недостаточно настрадались, — сказал Уилл. Карен захохотала. Джойс неловко улыбнулась. — Эй! — Майк ткнул вилкой в сторону Уилла, — ты меня ведь всегда защищал. — Не припоминаю ничего подобного. Майк обернулся к нему, прижав руку к груди. — Я просто в шоке. Карен засмеялась громче. — Даже Уилл понимает. — Нет, это — — Майк запнулся. — Это нечестно. Ты моя мама. Карен слегка приподняла бокал. — И что с того. Майк откинулся назад, широко раскрыв глаза, осматривая стол. — Ты на его стороне? — Он очень приятный мальчик, — сказала Карен. — Очень вежлив. Всегда помогает мне на кухне, не дожидаясь, когда его попросят — в отличие от некоторых. Нэнси с виноватым видом целеустремленно начала резать курицу. Холли принялась болтать ногами. Майк закрыл лицо рукой. Карен перевела игривый взгляд на Джойс. — Честно говоря, — сказала она, — я была бы не против поменяться. Уилла на Майка. Хотя бы на время. Майк застыл. — На мой день рождения? Карен пожала плечами. — Я быстро привыкну. Уилл с трудом удержал смешок. Майк снова прижал руку к груди. — Не могу поверить, что меня вот так променяют. В мой собственный день рождения. Джойс тихо засмеялась, затем сказала: — О, я бы его с удовольствием взяла. Майк посмотрел на неё. — Спасибо, миссис Байерс, — искренне произнёс он. — Но я знаю, вы просто очень вежливая. Джойс встретила его взгляд — мягко, но твёрдо. — Нет, — сказала она. — Ты всегда был очень добр ко мне. За столом стало тише. Нэнси поджала губы — сдерживала смех. Майк бросил на неё взгляд. — Ты всегда спрашиваешь, как дела, — продолжала Джойс, — замечаешь, когда кто-то замыкается в себе. Любишь помогать друзьям. — Помолчала, потом добавила как бы невзначай: — Ты хороший мальчик, Майк. Плечи Майка втянулись. Взгляд опустился на тарелку. Кончики ушей порозовели. Карен моргнула. Потом улыбнулась — немного растерянно, что-то тёплое размягчилось в её лице. — Ну, — сказала она, довольно похлопав Майка по плечу, — я всегда знала, что он не оставит никого в беде. Уилл смотрел на Майка краем глаза. Как опускаются его плечи. Как он поджимает губы, не зная, как реагировать на похвалу. Тед громко кашлянул. Все головы повернулись к торцу стола. — Ну вот, — сказал Тед, складывая руки. — Шестнадцать лет — это возраст, когда начинает всё по-настоящему решаться. — Кивнул сам себе. — Сразу этого не замечаешь, но замечаешь потом. Майк слегка подался назад. — Что решаться? — Школа, — спокойно сказал Тед. — Будущее. Университет. — Ага. — Майк кивнул. — Точно, — что-то промелькнуло в его глазах, — я думал про это. — Хорошо, — сказал Тед. Майк помедлил. — Ну, то есть. Иногда думаю. — А специализацию обдумывал? — продолжал Тед. — Что-нибудь практичное. Бизнес, может быть. Менеджмент. Бухгалтерия. Майк моргнул. — Бизнес? — Надёжно, — сказал Тед. — Учишься понимать, как работают системы. Люди смогут на тебя положиться. Взгляд Уилла опустился на руки Майка: те замерли по обе стороны тарелки. — Это важно, — продолжал Тед. — Надёжность. Майк кивнул один раз. — Да. Наверное. Уилл прочистил горло. — Он ещё очень хорошо пишет. Тед небрежно махнул рукой. — Конечно. Нужные навыки. — Ткнул пальцем в сторону Нэнси. — Нэнси может этим заниматься сколько душе угодно, но на это сыт не будешь. Нэнси возмущённо выпрямилась, бросила вилку и уставилась на отца. Тот не обратил внимания. — Майк, — продолжал Тед, — как мужчина, ты должен хотеть иметь стабильные финансы. Нэнси снова открыла рот. Майк поковырял еду. — Я думал, может быть... — Хобби — это хорошо, — сказал Тед — мягко, окончательно. — Но на хобби жизнь не выстроишь. Затем он полез во внутренний карман пиджака и положил на стол что-то маленькое и тяжёлое, подвинул к Майку. Уилл невольно подался вперёд. Часы. Металлический браслет, тёмный циферблат, чистые линии. На них попал свет люстры и отразился — матовый, дорогой. Они выглядели не новыми. Выглядели очень ценными. Наверное, долго жили в ящиках столов, в карманах, в руках. — Это часы твоего прадеда, — сказал Тед. — Он купил их, когда купил первый дом. Передал отцу. Тот — мне. Майк смотрел на часы. — А теперь, — продолжал Тед, — я передаю их тебе. Когда-нибудь ты передашь их моему внуку. Карен шевельнулась. — Тед... — Ты теперь мужчина, — сказал Тед, не глядя на неё. — Надо думать наперед. Надолго. Однажды у тебя будет семья. Надо будет ее обеспечивать. Майк сглотнул. Он взял часы осторожно — словно боясь сломать, если двинет рукой слишком резко. Повертел на ладони. Кивнул. — Спасибо, пап, — сказал он, улыбнувшись — улыбка встала на место и остановилась, не добравшись до глаз. — Я очень это ценю. Пауза повисла между всеми, и никто не был уверен, что сказать дальше. Потом Холли выпрямилась на стуле. — Ладно, — объявила она громко, надув губы и разворачивая свиток бумаги. — Теперь моя очередь! Все выдохнули. Холли соскользнула со стула и исчезла в коридоре, вернувшись с листом бумаги, который она несла плашмя обеими руками, на этот раз осторожно. Остановилась перед Майком и положила на стол — не сунула. — Теперь, — сказала она. — Можно смотреть. Майк наклонился. Рисунок был выполнен цветными карандашами, там, где прошлись дважды, линии темнее. Три фигуры стояли на скале — их плащи развевались на ветру. Детали были проработаны намеренно: пластины доспехов, щит с гербом, посохи с рунами. Даже задний план имел вес: деревья клонились в одну сторону, дорога вилась вниз по склону, в отдалении — набросок чего-то крупного, крылатого. Майк застыл. — Это ты, — сказала Холли, показывая пальцем. — Ты — паладин. Майк на выдохе улыбнулся. — Да? Она кивнула. — А это я и Уилл. Мы клирики! Майк выдохнул ещё раз, всматриваясь. Большой палец завис над рисунком — он пытался ничего не смазать. — Холли, — тихо сказал он, — это очень круто. Она выпрямилась, довольная. — Я знаю. — Ты стала намного лучше рисовать, — сказал Майк. — Смотри, какие доспехи. И руки! Руки рисовать — это сложно. Холли торжественно кивнула. — Уилл подсказал. Голова Уилла приподнялась. — Он меня учил, — продолжала Холли. — Говорит, надо сначала нарисовать кости, даже если их не видно. Он ещё лучше мистера Харриса. Все взгляды обратились к Уиллу. Он мгновенно покраснел. — Я просто... она много тренируется. Это в основном она сама нарисовала. Послышались одобрительные возгласы — громче всех у Карен. Майк взглянул с рисунка на Уилла и тихо сказал «спасибо». Уилл уставился в свою тарелку, чувствуя, как жар поднимается к ушам. Потом подарки шли один за другим. Карен — следующей. Она поставила перед Майком красиво завёрнутую коробку: бумага была гладкая, углы чёткие. Майк осторожно стал отклеивать скотч. Внутри оказался свитер — толстый, аккуратно сложенный, явно фирменный. Шерсть, наверное. Майк провёл пальцами — медленно, один раз. — О, — произнёс он, голос чуть зацепился за звук. Поднял взгляд на Карен — что-то благодарное и смущённое перемешалось в лице. — Спасибо. Глаза Карен блеснули. — Ты будешь очень красивым в нём. Майк издал звук, похожий на стон. — Мама. Нэнси протянула свой подарок следующей — в тёмной бумаге, поменьше. — На. Майк развернул: из бумаги показался маленький стеклянный флакон. Духи — этикетка нарядная, крышка блестящая. Когда Майк вытащил флакон, в воздухе через секунду разлился запах — мускусный, резкий, слишком взрослый для этой комнаты. Майк сморщил нос, понюхал раз, другой, потом пожал плечами — будто решил, что запах не так уж и плох, как ему казалось. — Спасибо. Нэнси наконец взглянула на него. — Раз уж все говорят, что ты стал мужчиной, — пора хотя бы пахнуть как мужчина. — Отлично, — сказал он с сарказмом, — теперь я пахну как папа. Тед фыркнул — ему, видимо, это показалось особенно смешным. Джонатан сморщился почти брезгливо, но тут же взял себя в руки под красноречивым взглядом Джойс. Уилл еле удержал смешок. Джонатан и Джойс переглянулись за столом, и она потянулась к стулу, подняла завёрнутую в простую бумагу коробку. — Это от нас, — сказала Джойс, ставя её перед Майком. — От Байерсов. Майк снял бумагу и обнаружил шапочку — плотной вязки, зелёная нитка с чёрной, мягкая, но добротная на ощупь. — О, спасибо, ребята. Джойс похлопала Майка по плечу. — С днём рождения, Майк, — сказала она снова. Подарок Уилла, всё это время лежавший у него на коленях, вдруг стал вдесятеро тяжелее. Он свернул рисунки трубочкой и завязал верёвочкой — как он когда-то завязывал свои карты для D&D. Бумага слабо пахла карандашом и резинкой. Поздними вечерами в подвале, при лампе, повёрнутой низко, когда он пытался нарисовать что-то, что не стыдно было показать. Только ему помогли. Он всё ещё помнил голос Генри у реки — у него за ухом, терпеливо направляющий каждую деталь: что стоит добавить, а что нет. Слишком сильное нажатие на бумагу, не те цвета. Уилл сглотнул и протянул свёрнутые рисунки. — Это... ну, — начал он и сразу же ему не понравилось то, как голос истончился под общим вниманием. — Это тебе. Взгляд Майка скользнул вниз — что-то острое и сосредоточенное вспыхнуло в лице. Он взял свёрток обеими руками. Уилл наблюдал, как пальцы Майка медленно развязывают верёвку — бережно разворачивают рисунок. Все притихли. На рисунке — Майк и Холли на задней веранде, запечатленные в моменте. Майк на ступеньках, локти на коленях, смотрит в двор — думает о чём-то слишком серьезном. Холли рядом, ноги свисают, тянет ему что-то — может, печенье, может, камешек, а может, ничего, — лицо повёрнуто к нему, как к солнцу. Уилл потратил часы на волосы Майка. На угол подбородка Холли. На свет, падающий с веранды, ловящий их волосы. Генри учил его, как сделать тени живыми. Как свет с веранды должен светится правильно. Майк смотрел. Но первой высказалась Карен. — О господи. Холли взвизгнула, наклонившись так, что едва не свалилась на колени Майку. — Ой, это я! Майк не поднимал глаз. Скользил взглядом по каждому дюйму рисунка, и когда наконец посмотрел на Уилла — глаза блестели в свете люстры. Уилл занервничал. Голос Майка был очень тихим. — Уилл, это... Холли скрестила руки на груди, задумавшись с видом знатока. — Он нарисовал тебя слишком красивым. — Эй... — Правда! — объявила Холли. — Это единственный недостаток. Майк слишком красивый. Нэнси кивнула с таким видом, словно Холли рассуждала крайне разумно. Майк метнул на неё взгляд. Карен наклонилась вперёд, широко раскрыв глаза. — Уилл. — Она восхищённо покачала головой. — Я знала, что ты хорош. Ну то есть, мы все знаем, что ты хорош. Но не думала, что настолько. Жар хлынул Уиллу на шею. — Спасибо, миссис Уилер. Карен покачала головой, не отрываясь от рисунка. — Откуда это в тебе? Я имею в виду, Джойс, я знаю, что ты... — она неопределённо взмахнула рукой, подбирая слово, — ну, занималась театром и всем таким, но не думала, что ты увлекалась именно этим видом искусства. Джойс моргнула — застигнутая врасплох. — О, — сказала она, и улыбка ее получилась неловкой, немного растерянной. — Ну... я... — Джонатан очень хорошо фотографирует, — вспомнил Уилл. — Он видит все по-своему. Я часто пользуюсь его снимками как референсами. Он правда хорош. Джонатан удивлённо моргнул — первый раз за вечер оказавшись в центре внимания. Карен обернулась к Джонатану, просветлев. — Джонатан! Точно. Ты делаешь такие красивые фотографии. Ну вот вам. Это в крови у вас. Пальцы Уилла впились в бедро под столом. Майк развернул второй рисунок, потом третий — хотя все ещё смотрели на первый. Он листал их так, будто не мог остановиться, будто должен был увидеть всё прямо сейчас. Уилл смотрел, как меняется лицо Майка с каждым рисунком — его взгляд обостряется, дыхание замирает, — и чувствовал, как тревога поднимается в груди. Он не подумал об этом заранее. Что если Майк поймёт? Что если в рисунках, в тщательной проработке его губ, в складке на лбу увидит: среди штрихов карандаша — чувства, которые Уилл выложил прямо на бумагу? Что если увидят все? — Я-я... — слова застряли у Уилла в горле, надо было что-то сказать, пока никто ничего не понял. — Я подумал, что это, наверное, хорошая практика для... ну... — он сглотнул; Джойс смотрела на него теперь, — ...для портфолио. Майк поднял взгляд и встретил его. Уилл отвёл глаза на маму — и мама каким-то образом всё поняла и сказала именно то, что нужно. — Ну, хорошо, что несмотря на всё, что сейчас происходит с карантином, дети всё равно думают о своём будущем, правда, Тед? Тед пожал плечами и открыл было рот, но Карен тут же вскочила, громко захлопав в ладоши. — Отлично, теперь дуем свечки! Джонатан, будь добр, принеси спички с прилавка! — Стулья отодвинули, тарелки убрали, и дом Уилеров выдохнул после, пожалуй, самого длинного ужина в жизни Уилла. Он задержался чуть дольше остальных — его руки были сложены на коленях, взгляд — на крошках на скатерти и на огарке свечи, оплывшей в собственном воске. Карен уже убирала посуду, когда он подошёл к раковине. — Тебе не обязательно помогать, Уилл. — Я хочу. — Он вымученно улыбнулся. Возвращаться в подвал совсем не хотелось. — Хорошо, — улыбнулась Карен, протягивая кухонное полотенце. — Ты вытираешь, я мою. Они вошли в привычный кухонный ритм, отточенный ими за месяцы жизни здесь. Мать Уилла соскребала остатки еды с тарелок, прежде чем Холли утащила её помогать с уроками. Нэнси ушла за ней. На фоне слышалось, как Тед Уилер зовёт Майка и Джонатана в гараж — что-то случилось с машиной. Уилл почти слышал, как Джонатан сдерживает стон, который у Майка вырвался без труда: он тащился следом, понурив плечи и бормоча что-то насчёт несправедливости в свой собственный день рождения. У самой кухни он притормозил, обвёл взглядом комнату — нашёл Уилла. Потом Тед снова крякнул, и Майк отвернулся. Дверь закрылась с глухим стуком. Дом снова перестроился. Нэнси разложила на полу в гостиной цветной картон, пока Джойс помогала Холли вырезать неровные звёздочки, ножницы поскрипывали. Холли комментировала каждый шаг, как ведущая шоу. Джойс смеялась не там, где надо было, постоянно отвлекаясь, ее взгляд то и дело скользил к задней двери — хотя она отлично знала, где Джонатан. На кухне тихо гудел верхний свет, заливая всё в мягко-жёлтом цвете. Раковина была уже наполовину полна, вверх поднимался пар. Карен закатала рукава. — Ладно. Сначала тарелки. Уилл снял с прилавка кухонное полотенце. Оно было тёплым, ещё немного влажным, пахло лимонным мылом. Обернул им тарелку и принялся вытирать — осторожно, стараясь не стукнуть. Несколько минут они работали молча. Слышался шум воды. Стук фарфора о фарфор. Слабое гудение холодильника заполняло пустоту. Руки Уилла были тяжелее, чем следовало. Каждое движение давалось через силу — как будто он продирался сквозь что-то густое. В желудке слабо урчало, но достаточно далеко, чтобы не думать об этом, пока не думаешь. Вот он и не думал. Карен передала ему ещё одну тарелку, наблюдая за ним через оправу очков. — Ты придумал замечательный подарок для Майка, — сказала она, как бы между прочим, будто говоря о погоде. Пальцы Уилла на секунду скользнули. Он поймал тарелку. — Спасибо, — произнёс он, не отрывая взгляда от полотенца. Карен снова улыбнулась — на этот раз мягче. — Ты всегда был таким внимательным, Уилл. Уилл двинул локтем — у него вдруг потянуло в плечах. — Ерунда... Карен поставила миску и слегка повернулась к нему, как будто собиралась что-то сказать. Уилл сосредоточился на краях тарелки. Карен не стала давить. Она редко выспрашивала что-то у него. Вместо этого потянулась мимо него — убрать блюдо, он почуял её духи, цветочные, уютные, слегка старомодные. — Ты устал? — спросила она. Уилл помедлил. Ответ завис. — Немного, — сказал он наконец. Карен кивнула, принимая это за чистую монету. — Был очень длинный день. Уилл сглотнул. Комната в его глазах чуть-чуть закачалась — он уперся бедром о стойку, надеясь, что Карен не заметит. Вода всё текла. За стеной хлопнула дверь машины. Голос Теда доносился едва-едва — он опять кого-то поучал, немного нетерпеливо. Голос Джонатана ответил один раз — неуверенно. Майк сказал что-то резче; слова смылись в раздражении. Уилл представил, как все трое стоят под лампой у открытого капота. Тед говорит о двигателях, о сроках, о вещах, которые положено передавать от отца к сыну, как реликвии. Джонатан будет кивать и делать всё, что велят. Майк будет сопротивляться не так, как надо, — слишком громко, слишком явно, — и в конце концов всё равно сдастся. Уилл нажал на тарелку сильнее, чем следовало. Карен, не глядя, убавила напор воды — поток смягчился. — Тебе не обязательно всё это вытирать, — сказала она. — Иди сядь, если хочешь. — Я в порядке, — быстро сказал Уилл. Слишком быстро. Карен снова посмотрела на него — взгляд чуть сощурился, не подозрительно, просто внимательно. Протянула ему стакан. — Знаешь, — сказала она, — Холли на тебя буквально молится. Уилл моргнул. — Правда? Карен тихо засмеялась. — Говорит о тебе так, словно ты её тайный любимчик. В груди Уилла расцвело странное, пустоватое тепло. — Она тоже мой любимчик. — Правда? — переспросила Карен, приподняв уголок губ. — Я-то думала, это Майк. Уилл опустил голову, опасаясь, что щёки могут выдать его. — Ну, это... меняется со временем. Карен засмеялась. — Надеюсь, вы ему об этом не скажете. Мне хватает детских разборок. Желудок Уилла дёрнулся. Он замер над стаканом. Комната как будто вздохнула. Он поставил стакан на прилавок и опустил голову — на секунду. — Точно все в порядке, Уилл? — спросила Карен снова. Он кивнул, хотя горло сжалось. — Да, просто устал, миссис Уилер. Карен смотрела его ещё мгновение, потом взяла у него полотенце — ненавязчиво. — Иди посиди немного, — сказала она. — Я справлюсь. Уилл открыл рот возразить, но Карен сжала его плечо, и Уилл понял: все решено. — Хорошо, — сказал он, кивнул и медленно вышел из кухни. Свет тускнел по мере того, как он пересекал коридор. Звуки гостиной стихли позади: смех Холли, голос матери — тихое подбадривание, ровный скрип ножниц Нэнси. Уилл остановился у лестницы, ведущей в подвал. Темнота внизу казалась знакомой. Даже манящей. Он вдохнул запах нового стирального порошка и спустился осторожно, ступенька за ступенькой. Единственная лампа ещё горела у дивана; Уилл опустился на самый краешек, прижал ладони к коленям и стал ждать, пока тошнота отступит. В конце концов она отступила — откатилась, как прилив, которого тянет луна. Голова была туманной. Мысли ворочались медленно, захлёстывая одна другую. Он снова увидел Генри у реки — бледные пальцы в графите, спокойный терпеливый голос, поправляющий каждую его линию. Он говорил, что у Уилла есть привычка торопиться, как будто он недостаточно терпелив, чтобы увидеть, чем может стать его работа, — как будто не доверяет времени. Уилл закрыл глаза. Дом скрипнул над ним. Трубы кашлянули. Снаружи голос Теда стал громче, потом затих. Обычные звуки наслаивались на все неправильные мысли, бушующие и звенящие внутри Уилла — как будто обоями заклеивали трещины. Он сидел там — маленький и такой тихий — и его охватывало изнеможение. Может, если он будет сидеть тут неподвижно, то исчезнет совсем навсегда? — Уилл лежал очень тихо и пробовал считать до ста, чтобы заснуть. Он досчитал до ста пятидесяти и всё равно видел потолок подвала и пятно на стене. Несмотря на выключенный свет, тонкая синеватая полоса с окна давала ему печальную возможность видеть всю комнату. Желудок медленно, неприятно переворачивался. Он сглотнул и почувствовал вкус ужина — масло, курица, что-то отвратительно сладкое. Прижал язык к нёбу и попробовал считать вдохи и выдохи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Кожу всё равно покрыл холодный пот. Джойс сидела на краю дивана у его ног, вполоборота, ссутулившись. Волосы выбились из резинки, растрепались вокруг лица. В слабом свете глаза казались слишком яркими, слишком живыми. — Точно не мёрзнешь? — прошептала она в третий раз. Уилл не отрывал взгляда от балок потолка. Не двигал головой. Если пошевелиться, его снова затошнит. — Всё хорошо, мам, — произнёс он. Рука Джойс всё равно опустилась: натянула одеяло выше, разгладила, как будто тепло можно расправить, как ткань. Потом она потянулась к его куртке, перекинутой через подлокотник, и сложила поверх — накинув второй слой защиты. Ее руки успокаивали. А ее беспокойство — наоборот. — У тебя кожа влажная, — тихо сказала она, коснувшись лба. Уилл едва заметно дёрнулся. — Я в порядке, — ответил он — чуть резче, и сразу обматерил себя за это. Джойс не обиделась. Просто сосредоточилась. — Может, простуда, — сказала она голосом, уже выстраивающим план действий. — Погода последнее время странная. Этот ветер... — Это просто погода, — согласился Уилл, потому что так было легче, чем правда. Легче, чем сказать: «Я не знаю, что со мной». Проще, чем: «Я чувствую, как будто что-то живое пытается постоянно выгрызть себе путь наружу изнутри меня». Джойс выдохнула — не поверила, но кивнула. Большие карие глаза все еще смотрели на него. В углу подвала лежал Джонатан — на груде одеял и подушек. Одну руку он закинул поверх лица, другую на грудь — она медленно опускалась и поднималась. Он дышал глубже, чем Уилл; сразу видно, что устал.. Он был c Тедом чинил машину на холодрыге. Держал фонарики, подавал инструменты, кивал на инструкции и стоял там, потому что знал: отказывать человеку, который любезно предоставляет им крышу над головой, нельзя. А теперь спал так крепко, что кости ныли и мышцы гудели. Но мать не спросила Джонатана, устал ли он. Джойс смотрела на Джонатана и видела: справляется. Смотрела на Джонатана и думала: сам справится с одеялом, если надо. Сам скажет, если что-то болит. Вынесет. Уилл лежал в слоях, в которые Джойс аккуратно его укутала, и смотрел, как брат спит в углу — будто бы он тут случайно, будто бы он ненужный. Тошнота снова накатила — медленно, пропитывая изнутри, как вирус. Уилл закрыл глаза и попробовал раствориться в ощущении ткани и темноты. Попробовал притвориться, что уже спит. Попробовал стать тихим и маленьким, потому что быть тихим и маленьким — безопаснее. Тихий и маленький не заставляет никого оборачиваться. Тихий и маленький не заставляет считать, сколько раз ты проглотил слюну. Чудовище в нём любило тишину. Оно жило в ней. Свернувшись вокруг рёбер, как плющ, — терпеливо, ожидая, пока он перестанет сопротивляться. Разум Уилла делал то, что всегда делал, когда тело отказывалось слушаться. Сбегал. Бежал к реке. К Генри — тот стоял на берегу рядом с Уиллом. «Если хочешь, чтобы вода выглядела настоящей, — говорил он, — не рисуй воду. Рисуй, что вода делает со всем остальным». Карандаш Уилла завис над бумагой — неуверенно. Генри постучал по листу. «Свет ломается. Края размываются. Мир становится... мягче. Словно он затаил дыхание». Уилл попробовал. Растушевал графит большим пальцем, пока линия не перестала быть линией и не стала похожа на отражение. Когда это получилось — когда бумага наконец сделала то, чего он хотел, — в нём так быстро вспыхнула радость, что он сам испугался. Генри смотрел на него с тем знающим видом. Словно всегда ожидал, что Уилл поймёт. «Не обводи всё контуром, — добавил Генри почти насмешливо. — Ты не раскраску рисуешь. Дай теням говорить самим». Пальцы Уилла сейчас дернулись — пустые. Он почти чувствовал карандаш снова. Почти слышал запах бумаги, речного ила, сигарет Генри — тот никогда не курил при Уилле, но запах всё равно чувствовался в манжетах. Желудок перевернулся, но разум всё равно остался там. Последнее время он ловил себя на этом странном голоде — не к еде. Тяга к углю и бумаге, к жёсткому удовлетворению от правильно прорисованного лица. Это ощущение будто что-то наконец принадлежало ему. Вот в чём была проблема. Он успел усвоить: всё, что принадлежало Уиллу, рано или поздно забирали. Он не знал, кто такой Генри на самом деле. Знал движения его рук, когда тот рисует: осторожные, сдержанные, как будто линия слушается от одного взгляда. Знал остроту его взгляда, когда Уилл ошибался — не злой, просто внимательный. Знал его терпение. Знал, что Генри его не жалеет. Генри смотрел на него не как на хрупкого. Генри смотрел на него как на полезного. Уилл сглотнул — горло сжалось. Он ни разу не спросил, кто такой Генри. Не по-настоящему. Не дальше первого обмена именами, первой вежливой лжи «я живу неподалёку», первого обмена формальностями как у нормальных людей. И впервые, в темноте, Уилл признал себе то, что не позволял себе сказать. Он не хотел знать. Потому что если узнает больше, если выяснит настоящую историю Генри — тот неизбежно узнает историю Уилла. И тогда Генри станет как все остальные. Будет смотреть по-другому. Может, станет слишком добрым, слишком сочувствующим, слишком жалеющим. Или хуже — Решит, что Уилл приносит слишком много хлопот. Уилл пытался не думать об этом. Ему было хорошо. Вот что было хуже всего. Так хорошо — иметь рядом кого-то, кто мог его критиковать без жалости. Кто учил его, не изображая, будто Уилл — это что-то хрупкое. Не будто он какой-то сирый и убогий или загадочный ящик, который скоро взорвется. Поэтому Уилл не хотел, чтобы их взаимоотношения становились глубже. Он не мог позволить себе этого. Джойс шевельнулась рядом — пружины тихо скрипнули. — Ты ещё не спишь? — прошептала она. Уилл заставил веки расслабиться. Заставил дыхание замедлиться — словно сон уже забрал его. Джойс подождала, прислушалась. Потом рука её разгладила его волосы у лба, пальцы прошлись по привычной дорожке. — Всё будет хорошо, — прошептала она — скорее себе, чем ему. — Я так тебя люблю, малыш. Желудок Уилла сжался. Ему стоило всего, чтобы не пошевелиться и не потянуться к матери. Он слышал, как Джойс устраивается на своём месте — всё ещё достаточно близко, ее тепло было рядом, как ограда. Потом комната постепенно затихла. Дыхание Джонатана выровнялось, стало глубже. Дыхание Джойс замедлилось. Подвал превратился в тихую коробку со спящими телами. Уилл лежал внутри неё — слишком бодрый. Тошнота не ушла. Просто изменилась. Она превратилась в тонкое постоянное давление под рёбрами — словно что-то изнутри проверяло его на прочность. Уилл смотрел в темноту, пока не заслезились глаза. Потом осторожно повернулся — медленно, чтобы диван не скрипнул, медленно, чтобы не потревожить Джойс. Сел, прижав ладонь к животу, потому что иначе казалось, что всё разольётся. Спустил ноги на пол. Воздух подвала был холоднее здесь, внизу, — влажный и спёртый. Пахло старым картоном, сражающимся с запахом стирального порошка. Уилл встал — комната качнулась, — и удержался ладонью о подлокотник. Он посмотрел на Джонатана в углу. Джонатан не шевельнулся. Не проснулся. Лицо было повёрнуто к подушке, волосы попали ему в глаза — он выглядел намного старше, чем должен. Уилл стоял и смотрел на него, и с каждой секундой вина грызла его глубже. Майк никогда бы не взвалил на Нэнси то, что Уилл взвалил на Джонатана. Он бросил взгляд на лестницу — та скрипнула под его весом. На полпути он остановился, держась за перила, и прислушался. Тишина. Он вышел в кухню. Наверху было темнее, но не по-ночному. Над плитой горела маленькая лампочка — та, что Карен оставляла на ночь. Уилл подошёл к чайнику, наполнил его так тихо, как мог. Кран зашипел. Он поставил чайник на плиту. Взял из запасов Карен пакетик мятного чая, нашёл кружку и стал ждать. Желудок снова перевернулся — острее. Уилл сглотнул и вдавил пальцы в край стола. Взгляд поплыл к стеклянной двери на заднюю веранду. Лунный свет превращал стекло в бледное зеркало. Там отражался он — тонкий, с растрепанными волосами, темными глазами. Если бы у него были силы, мог бы засмеяться: вылитый призрак, поселившийся в доме Уилеров. Чайник вдруг засвистел — громко, пронзительно. Уилл вздрогнул, сердце прыгнуло, и он выключил его слишком быстро. Рука дрожала, когда наливал воду — пар ударил ему в лицо. Запах мяты был резким и чистым. Он обхватил кружку обеими руками и подошёл к двери — открыл её, холодный воздух ударил по лицу, как пощёчина. Вышел на заднюю веранду и притворил дверь, оставив щель. Доски под ногами были ледяными. Он всё равно сел на верхнюю ступеньку, подтянув колени, кружка согревала пальцы. Двор уходил в темноту. Деревья за забором стояли голые, чёрные ветки царапали небо. Холод был другой — не острый жестокий холод прошлого месяца. Мягче, влажный, с памятью об оттепели. Холод мира, в который скоро придет Апокалипсис и который не знает, насколько жестоко это будет. Уилл маленькими глотками стал пить чай — он немного обжёгся, но тепло, разлившееся внутри, стоило боли. Несколько минут веранда была единственным местом во всём Хоукинсе, которое молчало правильно. Никаких взглядов. Никаких шепотков. Только темнота, пар и его дыхание. Потом что-то шевельнулось у края двора. Уилл замер. Из тени куста выпрыгнула бледная фигурка — быстрая, лёгкая, почти нереальная. Замерла: уши торчком, тело сжалось. Белый кролик. Уилл видел его один раз до этого — мелькнул в один из рассветов, когда Холли просыпалась раньше него. Но кролик всегда исчезал прежде, чем Уилл мог его рассмотреть. На этот раз он остался. Он прыгал ближе небольшими осторожными перебежками — останавливался каждые несколько шагов прислушаться. Его носик постоянно дергался, будто он думал, стоит ли ему припрыгать к Уиллу. Поэтому Уилл замер. Кролик приблизился к ступенькам и сел внизу — поднял глаза. Его глаза поймали лунный свет и отразили его: яркие и одновременно чёрные. Горло Уилла сжалось. Он поставил кружку и медленно протянул руку — ладонью вниз. — Привет, — прошептал он тихо, опускаясь на колени. Кролик не убежал. Прыгнул на шаг ближе, потом ещё. Рука Уилла дрогнула. Пульс бился в кончиках пальцев. Когда кролик наконец позволил носу коснуться его костяшек, дыхание Уилла пресеклось. Шерсть оказалась мягче, чем ожидалось: густая, чистая — не дикое животное совсем. Уилл аккуратно взял его на руки, как брал котят в Леноре. Кролик был тёплым у него в ладонях — живым и хрупким. Уилл опустил его на колени, одну руку оставил на спинке. — Ладно, — прошептал он — голос его едва было слышно. — Ты, видимо, не должен быть здесь, но я уже видел тебя раньше. Уши кролика дёрнулись. Уилл провёл большим пальцем по его спине — мягко. — Знаю, Холли от тебя без ума, — сказал он, и в словах прозвучала странная боль — потому что радость Холли была такой лёгкой, а его — нет. — Знаю, что она хочет тебя оставить и дать дурацкое имя Доктор Пеппер. Кролик удобнее устроился на его коленях. — Но мы не можем, — добавил Уилл, словно кролик понимал правила. — Мистер Уилер... — Он запнулся. — Он был бы очень недоволен. Кажется, у него аллергия на домашних животных. Или на радость в принципе. Пальцы нашли мягкую шерсть снова. Под ней чувствовалось слабое сердцебиение. — Я не могу помочь Холли завести питомца, — тихо признался он. — Мы и так уже слишком воспользовались добротой Уилеров. Не хочу их расстраивать даже ради такой мелочи. Маленький друг кивнул, и Уилл выдохнул медленно. Впервые за всю ночь тошнота отпустила. Не ушла, но отступила. Двор оставался тёмным и тихим. Уилл сидел и держал кролика — и чувствовал что-то близкое к покою. Потом стеклянная дверь шевельнулась. Кролик рванул мгновенно. Уилл потянулся — слишком поздно. Тот выпрыгнул с его колен и растворился в тёмном дворе. — Нет, подожди... — прошипел Уилл, разворачиваясь к двери. — Холли, ты только что его спугнула... Он остановился. Это была не Холли. Майк стоял в дверях: босой, его волосы торчали как попало. Спортивные штаны и футболка — та одежда, от которой он снова казался ребёнком, не именинником в заправленной рубашке. Приподнял одну бровь — сонный и любопытный. Лицо Уилла запылало. — Что ты делаешь? — тихо спросил Майк. — Я... — Во рту пересохло. Уилл покосился в двор, куда исчез кролик. — Думал, ты Холли. Бровь Майка поехала выше. — Почему это я — Холли? Уши Уилла горели. — Она иногда... просыпается, — объяснил он, путаясь. — Из-за кошмаров. Что-то в лице Майка изменилось — едва заметно. — А, — тихо сказал он, кивая. — Да, знаю. Он вышел на веранду и задвинул дверь почти до конца — так же, как Уилл. Сел рядом на ступеньки — достаточно близко, чтобы Уилл чувствовал его тепло. Достаточно близко, чтобы колено Майка на полсекунды коснулось его. Уилл замер. Майк смотрел в двор. Дыхание чуть клубилось. — Предки думают записать её к психологу, — сказал Майк — голос хрипловатый со сна. — Мама хочет. Но папа... — Маленький расстроенный звук. — Говорит, это все детское. Само пройдёт, если не раздувать. Уилл не знал, что с этим делать. Посмотрел на собственные руки — пустые, холодные без тепла кролика. — Мне жаль, — произнёс он наконец. — Я хотел бы помочь. Голова Майка повернулась к нему. В слабом свете его глаза казались темнее обычного. Менее закрытыми. — Ты уже помогаешь, — сказал Майк. Уилл моргнул. Майк не отводил взгляда. — Теперь она идет к тебе, — добавил он — тише. — Когда просыпается. Горло Уилла сжалось, как будто Майк сдавил ему горло руками, а не своими словами. Он не ответил. Майк снова смотрел вперёд, его плечи по-прежнему напряжены. Потом он потянулся назад и положил что-то себе на колени. Книгу. Толстая, переплетённая верёвкой, обложка из плотного картона. На передней стороне — название маркером: буквы были намеренно неровные. Дыхание Уилла остановилось. Майк протянул книгу обеими руками. — С днём рождения, Уилл. Уилл уставился на неё. Желудок дёрнулся. Он закусил губу. Он не принял книгу сразу. Лицо Майка порозовело на холоде. Он опустил голову, взгляд уставил куда-то Уиллу за плечо. Голос вышел низким, неловким. — Прости, — быстро произнёс Майк. — За то, что не... ну, сам понимаешь. Пульс Уилла забился часто. Сперва он собирался снова отнекиваться. Приуменьшить все. Закопать все под шутками. — Всё нормально, — сказал Уилл — слишком быстро. Голос надломился. — Майк, я тебе говорил, это не имеет значения. Хотя имело. Имело в самом унизительном смысле. Имело, потому что Уилл научился проглатывать разочарование, пока оно не стало еще одним элементом в его крови. Имело, потому что он отмечал день рождения Майка в календаре, как Рождество. Имело, потому что... — Нет, — произнёс Майк — не громко, но плечи явно напряглись. — Нет, имеет. Уилл поднял на него взгляд. Майк глубоко вдохнул, готовясь. — Я работал над ней, — сказал он — слова потекли теперь нескладно и честно, так что у Уилла скрутило внутри. — Ещё когда ты уехал. В Ленору. Я работал, когда...— Голос запнулся. Майк сглотнул, глаза всё ещё не встречали его. — Когда у меня было время. Майк продолжал — захлёбываясь. — А потом землетрясение, и вылазки... — Челюсть сжалась. — И всё остальное. И я не закончил. Но последние две недели я не спал до трёх ночи, чтобы дописать. Ладно? Так что теперь она готова. И она твоя. Он снова толкнул книгу к Уиллу. Уилл взял её. Пальцы сомкнулись на обложке. Бумага была настоящей. Тяжёлой. Тёплой от рук Майка. Грудь болела. Он опустил взгляд на название, обводил буквы взглядом, не трогая. Майк снова заговорил — снова застенчиво. — Прости, если к концу почерк совсем убит. Я устал. И если не разберёшь... — Он спотыкался на каждой фразе. — Могу прочитать тебе вслух. Или как угодно. Уилл открыл книгу. Первая страница была заполнена почерком Майка — сжатым, наклонным. Небрежнее, чем записки на уроках. Выглядело так, словно Майк писал слишком быстро и рука не успевала. Уилл всё равно читал. Он умел. Всегда умел. Даже когда буквы налезали друг на друга. Даже когда строчки уходили вниз. Даже когда чернила размазывались. Уилл слышал, как Майк ёрзает рядом. — Надо было... — начал Майк, снова извиняясь. — Надо было переписать часть, но я... — Я могу прочитать, — вырвалось у Уилла. Слова выскочили слишком громко, слишком быстро — и Майк застыл. Веранда погрузилась в тишину. Уилл не сразу понял, что сдал себя с потрохами: что почерк Майка ему знаком так, как не должен. Что его глаза знали петли и росчерки Майка, как собственные. Голова Майка медленно повернулась. Он смотрел на Уилла — не поддевая, не самодовольно. Просто неподвижно, его тёмные глаза мягко смотрели, устремлённые на него. Уилл уставился в страницы, сердце билось часто. Голос Майка вновь раздался. — Хорошо. — Пауза. — Хорошо. Потом он попробовал вернуть всё в норму. — Ну, — сказал Майк с натужной небрежностью. — Там рассказывается про мальчика. Он не знает, что волшебник. Уилл перевернул страницу. История начиналась с мальчика, просыпающегося в поле белой от мороза травы. Его дыхание клубится, а руки светятся, когда он пугается. Имя мальчика — Элион. Он не понимает, почему голоса людей звучат так далеко. Почему его отражение выглядит немного не так — словно чуть расфокусировано. В желудке что-то мягко скрутилось. Майк наклонился чуть ближе, показал на строчку. — И потом, — произнёс он, — мальчик встречает другого мальчика. И тот такой... мечтатель. И он всегда полон надежды. Уголок рта Уилла дёрнулся. Майк взглянул на него, заметил это — и плечи его чуть расслабились. — Этот мальчик хочет стать рыцарем, — продолжал Майк, тепло вливалось в голос. — Полный комплект: доспехи, меч, всё такое. Но... — Голос Майка стал агрессивным, как будто он спорил с собственным персонажем. — Он трус. Настоящий трус. Постоянно ошибается, потому что боится. Уилл перевернул страницу. Там была описана сцена, в которой мальчик-мечтатель — в истории он назывался Теон — стоит на пороге разрушенной часовни. Держит деревянный меч, шепчет себе обещание перестать трусить. В часовне все было мертво: треснувший камень, скамьи, перекрученные гнилью, цветные стёкла разбиты, лунный свет лился в них, как в сломанные зубы. Что-то в душе перевернулось. Часовня на бумаге казалась слишком знакомой. Голос Майка стал тише. — И Элион... он не слабый, ладно? — Майк боролся. — Он просто... не знает, кто он. Думает, что он неправильный. Что рядом с ним опасно находиться. Пальцы Уилла сжались на книге, он пытался держать лицо, несмотря на то, что в голове гулко бил набат. Он перевернул ещё одну страницу. Элион и Теон шли через лес, где деревья были как будто живые. Майк описал их с душой: ветви было похожи на руки, ветер все время шептал им в уши, а тени пугали. Местами это было очень банально — Тейон путался в корнях, рассказывал анекдоты, скрывая страх, постоянно твердя Элиону о том, что у них супер-миссия. И все таки. И всё таки это было очень интересно читать. Майк всегда умел делать мир настоящим. Даже когда он в двенадцать рисовал карту Хоукинса с таким рвением, будто это был не Майк, а старый богатей, решивший зарыть неподалеку свои сокровища. Уилл верил Майку тогда, верил и сейчас. Уилл смотрел на небрежный почерк, чернильные пятна, помарки — там, где Майк пытался подобрать слова. Это выглядело как квинтэссенция сна, которую опрокинули на бумагу. Майк тёр руки от холода. — Ты всё ещё не можешь заснуть? — спросил он — пытаясь звучать как обычно, но в голосе вновь проглядывала мягкость. Уилл поколебался. — Да. Майк выдохнул. — Ладно, — произнёс он. — Пошли наверх. Ко мне в комнату. Буду читать тебе вслух, пока не заснёшь. Лицо Уилла вспыхнуло так быстро, будто у него поднялась температура. Он пялился на книгу, пытаясь уйти от ответа. Майк пялился на него. — Я не хочу, чтобы ты не спал из-за меня, — пробормотал он. — Тебе надо поспать. Майк отмахнулся. — Уилл. Я только что дописал целую книгу. Думаешь, теперь усну? Вот уж нет. Хочу увидеть и услышать реакцию своего единственного читателя. Смех вырвался у Уилла раньше, чем он успел его удержать, и его пальцы нервно заскользили по страницами. — И да, — добавил Майк, — если пойдем в подвал и я начну читать вслух — то мы разбудим твою маму и Джонатана. А твоя мама сделает вот это. — Он изобразил жест. — Начнёт задавать сто вопросов и трогать лоб, как будто ты умираешь. Губы Уилла снова дернулись. — И, — продолжал Майк, войдя в кураж, — в этой истории есть экшн. Настоящий экшн. И тут еще есть звуковые эффекты специально от меня. Уилл поднял взгляд. Майк поймал его — и рот расплылся в быструю, мальчишескую улыбку. — Да, — произнёс он. — Например... — Он изобразил взмах меча, прошептав «шшшух» — потом добавил тише: — И может, что-то вроде рыка дракона. Типа…ээ… Гррраа- Уилл засмеялся по-идиотски — но эти звуки звучали ещё более по-идиотски. Улыбка Майка стала еще шире. — Видишь? Уже впечатлён. Уилл покачал головой — попытался спрятать улыбку, опустив взгляд в книгу. — Ты идиот. Майк легонько ударил его плечом. — Пошли уже. Уилл помедлил ещё секунду. Не стоит снова привыкать к этому, правда? Но это же ничего не значит, сказал он себе. Майк делал то же, что — как Уиллу казалось — Уилл сам делал. Практиковался. А Уилл — его вечно преданный читатель. Это ничего не значит. Он сделал дрожащий вдох, повторяя про себя устрашающую мантру про ограничения. Он больше не будет таким наивным, как на свое день рождения. И встал. Его качнуло, когда он встал. Он держал книгу прижатой к груди, как опору. Майк не прокомментировал. Просто тоже встал — достаточно близко, чтобы поймал, если что. Они тихо зашли внутрь. Кухня снова была тёмной, слабый свет над плитой делал всё похожим на картину. Уилл шёл за Майком по коридору. Дверь в комнату Майка была чуть приоткрыта. Внутри пахло стиральным порошком, карандашной стружкой и чем-то слабо электрическим от лампы на столе. Плакаты на стенах — часть рисунков Уилла, кино, карта Средиземья, прибитая криво. Уилл остановился в дверях на секунду: сердце споткнулось. Комната Майка всегда казалась входом в чью-то голову. Личное место. Сакральное. Майк притворил дверь тихо. — Ладно, — прошептал он — словно они заговорщики. Он прошёл к кровати и откинул одеяло — потом вдруг замер. Посмотрел на Уилла так, словно только сейчас понял, что предложил. Уилл уже был красный. — Это... — начал он, готовый отступить. — Это нормально. Я могу просто... — Заткнись, — прошептал Майк — тепло, не жёстко. — Залезай. Сердце Уилла болезненно трепыхнулось. Он забрался на кровать — двигаясь, словно боялся оставить отпечатки. Сел у изголовья, по привычке оставив расстояние. Майк включил настольную лампу — она светила тёплым маленьким пятном, углы комнаты оставались в тени. Тени казались высокими, как тёмные стражи. Уилл постарался не смотреть на них слишком долго. Майк лёг на кровать рядом — ближе, чем Уилл ожидал. Их плечи соприкоснулись. Всё тело Уилла напряглось — потом медленно, нехотя, размягчилось. Майк открыл книгу на коленях. Страницы поймали свет лампы, и небрежный почерк стал почти красивым. Словно все его кривые буквы были доказательством того, как сильно Майк старался. Уилл читал всё это без труда. Майк кашлянул и начал читать. Голос сначала был робким. Он читал первые строки о том, как Элион просыпается в морозном поле, и издал это дурацкое тихое «бррр», описывая холод. Уилл фыркнул — Майк взглянул на него довольно. Потом увлёкся по-настоящему. Он говорил голосами. Это было совсем не похоже на театр — зато было искренним. Читая Теона, он раздувал грудь. Элион был тихим, осторожным, и голос Майка становился мягче. Когда история описывала разрушенную часовню, Майк постучал по странице с деланой серьёзностью: — И тогда... — прошептал он драматично, — дверь заскрипела. И изобразил скрип ртом. Это было ужасно. Уилл зажал рот рукой, плечи тряслись от беззвучного смеха. — Эй, — прошептал Майк, оскорблённый. — Нормально я проскрипел. — Не нормально, — прошептал Уилл, смеясь. — Ты звучишь, как будто у тебя запор. Майк толкнул его локтем. — Заткнись и слушай выступление. Уилл снова засмеялся — голос истаял в ночи. Когда Майк снова зачитал, комната сжалась. Тошнота, преследовавшая Уилла всю ночь, ослабила хватку. Он незаметно для себя наклонился — пока плечо не упёрлось плотнее в руку Майка. Майк не отодвинулся. Рука осталась тёплой, твёрдой. Он придвинулся к Уиллу ближе, стал пооказывать пальцем на строки, пока читал их вслух. Уилл слушал, как разворачивается история. Глупая храбрость Теона. Неохотное волшебство Элиона. То, как они спорили — и всё равно, снова и снова, выбирали друг друга. Майк писал о мосту над чёрной рекой, где вода шептала о лжи. О башне из белого как кость камня, поющей по ночам. О существе в лесу, которое надевало человеческое лицо. Это было по-мальчишески и немного банальным. Но Уиллу хотелось там жить. Может быть, он бы путешествовал вместе с этими мальчиками. Может быть, в другой вселенной Майк бы относился к нему по-другому. Уиллу было все равно, даже если бы он просто был на вторых ролях. Он все равно никогда не умел влиять на других. Наоборот, все вокруг влияло на него. Глаза начали слипаться от усталости. Майк перевернул страницу и прошептал: — Ладно, вот это круто. Он читал о моменте, когда Теон наконец перестал трусить — он встал между Элионом и чудовищем со страшными лицом, с трясущимися руками и ногами, и сказал: «Ты не тронешь его. Я никогда этого не позволю». Голос Майка надломился на этой строчке — самую малость. Потом Теон и Элион столкнулись с дюжиной существ с глазами из зубов... Теон бился с каждым, пока его не укусили и он не упал... Элион смотрел на это... его руки хватались за корни деревьев — пока земля не задрожала и чудовища не взорвались... Элион даже не понял, что это его собственная магия, пока Теон не приполз обратно к нему... Дыхание Уилла прервалось. Он не смотрел на Майка. Не мог. Смотрел на страницу, на беспорядочные чернила, на подчёркнутое слово «магия». Веки потяжелели. Свет лампы размылся по краям. Голова Уилла опустилась, потом поднялась — сопротивляясь сну по привычке. Майк продолжал читать, его голос становился ровнее, тише. Тело Уилла осело в матрас. Плечо не отрывалось от руки Майка — словно кости сами знали, где безопаснее. История тянулась, но разум Уилла уже уходил. Он ловил лишь маленькие кусочки. Теон торжествующий. Элион волшебный. Дракон. Рык дракона у Майка был совершенно жалким. Уилл улыбнулся, когда его глаза наконец закрылись. Тёплое дыхание Майка коснулось макушки, когда тот наклонился ближе, как будто он знал, что Уилл засыпал. Может, если бы Уилл молился сильнее, то проснулся бы в том мире, который Майк придумал для него.