he chased me, and he wouldn't stop

В Хоукинс пришло лето, но у жары не было ни единого шанса против всепоглощающего холода, который пронизывал трещины, оставленные Землетрясением. Не было ни единого дня, когда его не чувствовалось. Дом Уилеров пытались согреть как могли. Теплые ковры, лампы, сливочного цвета стены, которые все равно не могли остановить холодный сквозной ветер, неестественный для этого времени года. Дома все равно чувствовался холод. Он дышал в окна. Он взбирался по половицам и пробирался в ботинки Уилла, в лодыжки, в место под ребрами, где уже было пусто. Воздух на вкус был странным, как железо и сырость, как пригоршня монеток и речная вода. Уилл стоял рядом с окном в зале и смотрел, как его дыхание расцветает и исчезает на нем. За ним кто-то кашлянул, прочистив горло. Джойс иногда делала так, когда ей казалось, что он не слушает. Миссис Уиллер делала так в магазине, когда тянулась за дыней и пыталась не заляпать платье соком. Даже Нэнси иногда вела себя так. Карен аккуратно поставила тарелку. — Мне же не одной кажется, — сказала она, придерживая рукой кофейник, пока разливала напиток, — что это лето слишком холодное. Тед хмыкнул из-за газеты. — Бог дает знать людям, чтобы те перестали жаловаться на жару. Карен посмотрела на него своим Фирменным Взглядом, закатив глаза. — Или это просто- ну, знаете. — Она не сказала слово землятрясение. Никто не говорил в Хоукинсе о нем, как об остальных природных катастрофах. Слово землятрясение теперь подразумевалась всеми, как причина каждого несчастья, случишегося с того самого дня. Уилл тихо сел на стул и натянул рукава на запястья, сгорбив спину. Кофта чесалась. Но ему это не мешало. Кофтой можно было прикрыть руки, трясущиеся совсем не от холода, как могли подумать другие. Джойс все равно все заметила. — Уилл, тебе холодно? Мы можем включить обогреватель. — Нет, мам. — Быстро ответил мальчик. — Все нормально. Просто чуть-чуть прохладно. Она покивала головой. Уилл смотрел на маму и видел, как у нее в голове варились мысли типо с Уиллом все в порядке, Уилл дома, Джонатан дома, Оди у Хоппера. — Это точно что-то с воздухом не так. Все чихают. Эта пыль из… отовсюду. — Высказалась Карен. Она снова не назвала причину. Никто не говорил про нее, кроме как шептом, когда больше никто не слышал. Уилл смотрел на стол. На скатери сияли голубые и желтые цветочки, напоминая о лете, в то время как солнце все никак не могло победить холод, шедший из-под земли. Перед ним стояла еда. Яйца побледнели, уже успев остыть, тост на его вкус выглядел слишком сухим, а сосиска маслянно сияла. Он взялся за вилку. Если он снова не поест, можно все будет свалить на холод и на воздух. На то, что Хоукинс превратился в странный городок с сыреющим воздухом и вечно кашляющими людьми. Но если он поест, то во рту снова будет вкус пепла, а проглатывая, он будет чувствовать знакомое присутствие чего-то в горле. Он постучал яйцом по тарелке и уперся в него взглядом, пытаясь заставить желудок перестать урчать. На другом конце стола Джойс замерла. Она намазывала тост для Холли, и, заметив его действия, ее руки замедлились. Она не смотрела на него обвиняюще. Просто наблюдала. Горло Уилла сжалось. Он про себя тут же стал молиться, чтобы она ничего не сказала. Потом его как всегда стала грызть вина. Решительно мальчик опустил вилку и откусил кусок. Он не чувствовал вкус яйца. Вроде это была победа над самим собой, но на самом деле он будто проглотил кусок сырой бумаги. Холли закачала ногами под столом. — Мне не нравится мой костюм, — объявила она, наполовину чувствуя желание поныть перед всеми, наполовину испытывая настоящее недовольство. Карен тут же повернулась к ней. — Так. Все же было нормально. Ты просто- — Просто преувеличиваю, да, я знаю, что это такое, мне Майк вчера рассказал. — сказала девочка. — Но мне нужен костюм милого маленького кролика с большим бантиком. Тед приспустил газету. — Кролик? — он звучал оскорбленно. — Это еще зачем? — Мы будем играть в сценке, — сказала Холли, надувшись от важности. — Скоро начало нового учебного года. Миссис Флетчер поставила ее специально для родителей. Майк, сидевший рядом с Уиллом на длинной стороне стола, фыркнул себе в тарелку. Холли тут же погрозила ему пальчиком. — А вот не надо смеяться! Ты тоже придешь и тоже будешь хлопать. — Я то похлопаю, — промямлил Майк сквозь ложку хлопьев во рту. Холли хмыкнула. Уилл не смотрел на Майка. Он все равно чувствовал его рядом. Тепло, энергию, гравитацию, которая тянула его в направлении Майка, даже когда Уилл пытался смотреть на цветы со скатерти. Иногда тот коленом попадал по столу, немного его потряхивая, и каждый раз Уилл почти подпрыгивал. Майк ничего не замечал. А может и замечал, но не знал, что с этим делать. Уилл продолжил тщательно жевать. Тед перевернул страницу. — Кстати, про школу, — начал он, — знаете, я снова прочитал статью про вакцины. Карен напряглась. — Тед- — Нет, послушайте, — продолжил Тед. — Нас заставляют колоться всем подряд, чтобы якобы защитить нас от всего, что происходит с момента этого землетрясение, что лично мне кажется абсолютно бессмысленным- с какого момента от природных катастроф стали защищаться вакцинами? Карен потянулась за кружкой кофе. — Мы не будем разговаривать об этом за завтраком. Тед проигнорировал ее, все еще смотря на газету, продолжая бормотать. — Посмотрите на этих детей, которые все болеют и болеют. Их же просто закалывают этими шприцами. Это слишком вредно для их организма. Уилл замер. Дело было не в слове вакцины. Дело было в том, как Тед говорил это слово, подозревая какой-то заговор. Джойс резко взглянула на того. Его мама одной из первых согласилась на них для Уилла, Джонатана и себя. Что было логично, зная, каким токсичным был воздух в Изнанке. Карен попыталась его остановить. — Тед. — И-, — прокашлялся Тед. — Я просто говорю, но этот мальчик-, — газета наконец явила его пустые глаза, — -Уилл. Он с каждым месяцем все тоньше и тоньше. Слово тоньше прибило его к месту. Жар стал взбираться по шее, а во рту стало сухо. От яйца остался песок. Он почувствовал, как будто его взвешивали прямо перед всеми. Тоньше. С каждым месяцем. Будто его постепенно стирали. Карен была готова ответить Теду, но Майк ее опередил. — Господи, пап, — выплюнул он. Он впервые так грубо разговаривал со взрослыми. Холли в шоке вылупила глаза. Рука Карен с кружкой замерла. Тед удивленно моргнул, будто его отлупили мокрыми полотенцем. — Что? — Не надо, — сказал Майк, сжав челюсть. Он не смотрел на него, из-за чего Уиллу было лучше и хуже одновременно. — Не надо говорить о нем так, будто его тут- будто его тут нет. Тед поднял брови. — Я не- — Ты да, — слова Майка застучали будто из пулемета. — И хватит говорить про вакцины, ладно? Это не- это- не какие-то теории заговора, которые ты с друзьями обсуждаешь за гольфом. Тишина затрещала. Уилл так уставился в тарелку, что цветочки на скатерти стали расплываться. Что-то в голове щелкнуло. Тоньше с каждым месяцем, радостно зашипело что-то внутри него. Он сжал вилку еще сильнее и заставил себя сделать вдох. Джойс ничего не сказала. Не стукнула кулаком по столу, не подняла голос. Плечи замерли. Она пыталась взять себя под контроль. Потом она положила вилку с тихим звуком. — Тед, — с мирным предупреждением промолвила она. Тед имел наглость выглядеть удивленным. — Ты можешь сказать, что ты просто говоришь, — продолжила она, — но ты говоришь про вес моего сына, как будто это тема для обсуждения. Тед коротко засмеялся. — Я не раздуваю проблему- — Я знаю, — вежливо отрезала Джойс, — но это все еще проблема. Карен глядела то на одного, то на другого. Холли перестала качать ногами. Уилл не поднимал головы. Он чувствовал, как мама едва сдерживает злость. — Уиллу пришлось многое пережить, — просто сказала она, но в ее голосе чувствовался напор. — И он делает все, что может, чтобы вернуться к нормальной жизни. Тед сжал губы. — Что ж, я просто беспокоюсь. Джойс еще раз кивнула. — Если ты беспокоишься, — ответила она, — тогда, пожалуйста, не надо говорить о нем как о вещи. Тед сузил глаза. — Я такого не имел в виду. Улыбка Джойс пропала на секунду, но вернулась. — Нет, — соглаилась она. — Ты не говорил. Но мама не сказала вслух одного: но ты именно так это и сказал. Она потянулась за кружкой, и Уилл едва не дернулся, потому что от кофе шел пар, ведь Карен его только что налила. Но мама не поменялась в лице. Она все равно держала кружку. — Я благодарна, — добавила Джойс, — что Карен позволила нам пожить у вас. Правда. Я знаю, как тяжело жить, когда в доме слишком много людей. Карен моргнула, не ожидая, что Джойс произнесет ее имя. — О- Джойс, все нормально. Мама искренне ей кивнула. Потом она снова посмотрела на Теда. — Но я бы хотела кое-что сказать, — проговорила она. — Я не позволю людям так говорить о моем ребенке. Тед с удивлением смотрел на нее — он явно был в шоке оттого, что его тыкали носом в свои же слова прямо в собственном доме. Джойс не отступала. — И особенно, — она понизила голос, — не при нем. Повисла такая гулкая тишина, что у Уилла сжало горло. Яйцо тяжело ощущалось в желудке. Он все так же смотрел в тарелку. Тед открыл рот, наверное чтобы отмахнуться или пошутить, но Майк опередил его. — Да, — твердо сказал он, — не надо, пап. Тед раздул ноздри. Он переводил взгляд с Джойс на Майка, явно пытаясь понять, кто его раздражал больше. Карен поставила кружку не стол. — Оставь, — с предупреждением произнесла она. Холли вжалась в стул, смотря на Уилла и желая узнать, все ли с ним хорошо. Уилл все еще жевал, не чувствуя вкуса. Тоньше с каждым месяцем, повторила тень в его голове, распробывая эту фразу. Он сглотнул. Яйцо заскрипело по пищеводу. Джойс протянула руку под столом и сжала его коленку, будто бы говоря ему Я здесь. Холли внезапно хлопнула ладошами. — Ладно, — громко заявила она, — они дали нам ткани и все-все-все для костюмов, но Миссис Флетчер сказала, что сшить его надо самим. Карен наконец выдохнула и уцепилась за обсуждение злосчастного костюма. — Мы сходим к Мистеру Льюису после завтрака, — сказала она. — Надеюсь, он что нибудь придумает. Холли нахмурилась. — Нееееет. От него пахнет нафталином. — Не пахнет, — автоматически соврала Карен. — Пахнет, — настаивала Холли и затем заговорщически наклонилась вперед. — А еще у него в магазинчике стоит целая куча кукол. Которые постоянно смотрят за тобой. Карен попыталась засмеяться. — Холли. — Я серьёзно, — сказала Холли. — Они очень страшные. Рука Джойс надавила на колено Уилла чуть сильнее. — Я могу сшить костюм, — предложила она. Карен моргнула. — Джойс, ты уверена? — Конечно. — Мама улыбнулась. — Это самое малое, что я могу сделать. К тому же, — добавила Джойс, легонько подтолкнув Уилла в бок, — у меня есть помощник. Холли немедленно расцвела. — Правда? Джойс кивнула. — Правда. — Спасибо, миссис Байерс! — Потом, вспомнив о приличиях, она обернулась на Уилла. — Спасибо, Уилл! Уилл попробовал улыбнуться, но вышло криво. — Не за что. Холли уже слетела со стула и неслась к лестнице на реактивной тяге. — Мама! — прокричала она. — Мне нужен бантик! И чтобы он был БОЛЬШОЙ! А еще фигурки на юбке! Она у меня уже есть, ее просто нужно пришить- Карен закричала ей вслед. — Никакой беготни- Холли- Смотри под ноги-! Громкая топотня поднялась вверх по лестнице, и все замерло. Тед прокашлялся, как будто только что не устроил целую дискуссию. Карен стала заниматься тарелками, пытаясь вернуться к нормальной обстановке. Уилл пытался проглотить еще кусок, но его аппетит пропал. Он бесшумно положил вилку. Руки Джойс снова замерли, но она не сказала Ешь. Она не сказала С тобой все нормально? Она просто смотрела на него, измеряя, насколько он спокоен, как в детстве меряла ему температуру. Уилл кое-что понял. Если он сейчас не двинется, мама не запаникует. Если бы с ним ничего не случалось, мама бы не беспокоилась. Он чувствовал, как что-то сжимало его виски. Он сглотнул только слюну. Майк зашевелился рядом с ним. Подвинул колено, повернул плечо, зашелестел его рукав — этого не заметил никто, но Уиллу показалось, будто у него в ушах что-то взорвалось. Он не смотрел. Ему и не надо было. Майк все время смотрел на него, и его взгляд ощущался как солнечный свет, попадающий в окно, который не мог его нагреть, но от его близости он чувствовал каждый свой недостаток. Уилл ощущал, как его руки становились все тоньше. Как лицо становилось все белее. А его кофта была просто реквизитом клоуна, который пытался заставить людей поверить в то, что он еще был человеком. Уилл прожигал взглядом цветы на скатерти и молился, чтобы Майк смотрел куда угодно, только не на него. Но на молитвы Уилла Байерса Бог никогда не отвечал. — Послеполуденный свет, бледный и водянистый, ступенька за ступенькой спускался в подвал. Казалось, будто солнце тоже заболело. Он остановился прямо в центре комнаты, где Джойс обложилась нитками и отрезами тканей. Швейные принадлежности были разложены на столе, на котором когда-то давно играли в карты. На нем стояли катушки ниток в голубом, белом, желтом, розовом цветах. Булавки поблёскивали в жестяном блюдечке, ткани лежали мягкими кучками. Где-то среди всего этого лежала бумажная выкройка с загнутыми от частого складывания краями. Уилл остановился у подножия лестницы на миг, слушаяя слабое гудение одинокой лампы над головой, далёкое бормотание холодильника наверху, тихий скрип досок. Пылинки плыли в луче света как медленный снег. Мама сидела в центре всего этого, уперев локти, слегка сгорбив плечи, полностью сосредоточившись. Волосы были убраны в свободный пучок, который то и дело сползал. Каждый раз она убирала прядь за ухо тыльной стороной запястья, оставляя бледную полосу пыли от ткани на коже. Джонатан маячил позади. За ухом торчала сигарета. Он не курил — Уилл знал: единственная причина, по которой мать ещё не отчитала его, состояла в том, что она сама давно хотела покурить, но могла только в домике Хоппера. В подвале было холодно. Он натянул рукава свитера поверх рук, пряча дрожь в пальцах, начавшуюся ещё до завтрака и так не прошедшую. — Уилл? — произнесла Джойс, не отрываясь от шитья. — Идем сюда. Мне бы пригодилась пара лишних рук. Вообще-то, даже две пары. Джонатан перестал возиться. — Для чего? — Вот для этого. — Джойс подняла кусок ярко-голубой ткани — бантик Холли, который должен был находиться между двумя белыми кроличьими ушами. Он был наполовину прошит, с краев все еще лезли нитки. Под ним на столе лежал остальной костюм: заготовок белой юбки, незаконченный, с меловыми отметками по краю, куда предстояло пришить детали. Маленькие тканевые фигурки — цветы, звёзды, вьющиеся лозы — лежали рядом как засушенные листья. — Потому что кто-то пообещал Холли костюм кролика, и теперь мне нужно сделать просто идеальный бантик. Уилл вспомнил время, когда он сам был еще возраста Холли. — Миссис Флетчер всегда хотела, чтобы у всех были красивые костюмы, даже если кому-то надо было играть дерево. — О, я тоже это помню, — поморщилась Джойс. — Ну, вот поэтому вы оба здесь. Я не справлюсь одна. Уилл улыбнулся и сел на стул, который ему подтолкнула мама. С другой стороны Джонатан опустился на свое сидение. Джойс выдала Уиллу полоску ткани и горсть булавок, одну из маленьких вышитых деталей — мягкую белую штучку, оторочённую бледно-голубой нитью, которую потом надо будет пришить к юбке. — Ладно. Прикалываем вот здесь. Но медленно. Аккуратно. Будешь торопиться — и они сразу оторвутся. Джонатан фыркнул. — Мам, успокойся, он же не собирается резать эту юбку бензопилой. Джойс посмотрела на него. — Джонатан. — Что? — Джонатан поднял обе руки, ухмыляясь Уиллу. — Я просто говорю, что он и так всегда аккуратный. Уилла напрягся. Но все равно выдавил улыбку и насмешливо высунул язык. Джойс не стала возражать. И не стала отрицать. Просто продолжила направлять руки Уилла в нужные положение. Она выравнивала вышитую деталь по меловой отметке на краю юбки, показывая, где именно она должна лечь, чтобы не тянуло и не деформировалось, когда ребёнок начнёт двигаться. — Вот тут-то люди и ошибаются, — сказала Джойс. — Если торопиться колоть булавки — пойдут складки. А если будут складки, то юбка будет выглядеть... — Как будто корова пожевала, — подсказал Джонатан. Губы Джойс сжались, сдерживая смех. — Именно. А это ведь костюм кролика. Уилл воткнул булавку в ткань осторожно, но острый кончик вдруг воткнулся в большой палец. Он не среагировал. Почти не моргнул. Ему было даже не больно. Взгляд Джойс всё равно метнулся к его большому пальцу. Уилл чуть убрал руку рефлекторно, скрывая кровь. Кончик булавки блеснул. Крохотная капля красного выступила на белой ткани юбки. Джойс уже была готова захлопотать как наседка. — Я в порядке, — сказал Уилл немедленно. — Это ничего. Даже не... — Он повернул палец, показывая. — Почти ничего... вот, видишь? — Ладно, — произнесла Джойс, опустив руку, сжав губы. — Тогда продолжай. Медленно. Медленно. Аккуратно. Не торопиться. Шитьё требовало того рода послушания, в котором Уилл поднаторел. Оно заставляло сидеть неподвижно. Заставляло сосредоточиться на чём-то, что можно починить иглой и ниткой — вместо того, что жило у него в голове, как плесень в стене. Уилл приколол вышитую деталь туда, куда сказала Джойс, — точно по меловой линии. Он представил, когда они наконец дошьют юбку, как каждая деталь будет пришита одна за другой, как красиво будет выглядеть подол. Он натянул ткань и постарался медленно задышать. Пыль медленно спускалась с потолка, ложась на голубой бантик и юбку, белую как пепел. Джойс продёрнула иглу с отработанной лёгкостью, прижав кончик языка к уголку рта. Игла вспыхивала в тусклом свете, пока она толкала её туда-сюда, туда-сюда. Каждый раз, когда она натягивала нитку, ткань стягивалась — закрывая дырку, как будто ее никогда не было. Уилл наблюдал. Наблюдал за тем, как она терпеливо и настойчиво шьет. В голове Уилла образ тихо, неотвратимо переиначивался. Он видел, как зашивают рану. Как стягивается кожа. Как стягиваетсяя шрам. Он тяжело моргнул. Джойс, наверное, не замечала, как его зрачки иногда сужались — как будто темнота внутри него пыталась поглотить свет. Или замечала и делала вид, что нет, потому что только это удерживало её в здравом уме. Он унаследовал это от неё? Всегда хотел спросить. Но мама всегда казалась ему намного храбрее него. Джонатан подался ближе к столу, наконец включаясь в работу. Джойс протянула ему иглу, заправленную заранее. — На. Ты сделаешь подол. Джонатан взял её с подчёркнутой осторожностью. — Ну отлично. Я пришью к нему свою руку. — Нет, — сказала Джойс, и в голосе прозвучала улыбка. — Ты уже шил разок. Джонатан приподнял брови. — Когда? — Когда порвал куртку в восьмом классе и плакал, как... — Я не плакал, — немедленно запротестовал Джонатан. Глаза Джойс заблестели. — Плакал. Ты сидел в ванной и обнимал эту куртку, как будто она умерла. Смешок вырвался у Уилла раньше, чем он мог его удержать. Джонатан погрозил ему. — Только не смей. Уилл опустил взгляд на ткань. — Уже поздно. Джойс поправляла руки Джонатана не глядя. Она могла делать это даже во сне. — Нет, не так, — говорила она, по-прежнему глядя на сторону Уилла. — Ты тянешь слишком сильно. Джонатан автоматически ослабил хватку. — Вот, — произнесла Джойс, наконец взглянув на его стежки. — Так лучше. Осанка Джонатана изменилась — как всегда, когда Джойс его поправляла. Плечи расслабились, тело тело послушалось ее, без жалоб, без обид. Он не сопротивлялся. Не дулся. Он просто уступал. Уилл по чуть-чуть замечал это. Замечал, как Джойс поправляет Джонатана, не глядя на него. Замечал, как Джонатан сам остается незамеченным. Он почувствовал вину — такую тихую, что поначалу принял её за зависть. Чувствовал её в том, как шутки Джонатана теперь звучат тише, как он позволяет не обращать на него внимание, будто это нормально — будто он привык. Джонатан научился отступать так, как люди учатся перестать ждать, что дверь откроется. Уилл вдруг захотел — резко, почти болезненно — чтобы Джойс смотрела на Джонатана так же, как смотрит на него. Он шевельнулся, колено задело колено Джойс — её глаза немедленно метнулись к нему. Горло Уилла сдавило. Он попробовал сглотнуть. — Я в порядке, — произнёс он — снова, прежде чем она могла спросить. — Прости. Рука Джойс замерла на полстежке. — Я ничего не сказала, — ответила она тихо. Щёки Уилла вспыхнули. Он уставился на свои руки. Голубая ткань на коленях выглядела слишком яркой — как кусочек неба, по ошибке упавший в подвал. Взгляд Джонатана снова скользнул к Уиллу. Уилл возненавидел себя чуть сильнее за то, что на него постоянно так смотрели. Он приколол ещё один край, руки двигались теперь слишком быстро — пытаясь доказать свою полезность, доказать, что он может быть чем-то большим, чем ходячая проблема. Булавка выскользнула и ужалила палец снова. По лицу Уилла скользнула лёгкая гримаса — он не успел её ухватить. Голова Джойс резко поднялась. Рот Уилла открылся на автомате. — Я в... Взгляд Джойс удержал его от слов. Она не выглядела раздражённой его очередной ошибкой. — Медленно, малыш, — произнесла она тихо. — Не надо торопиться. Лёгкие Уилла сжало. — «Малыш», — передразнил Джонатан, и Джойс хлопнула его концом нитки. — Джонатан. Уилл высунул язык в ответ, и Джонатан ухмыльнулся и показал Джойс свои стежки. — Смотри, мам. Это профессиональная работа. Джойс одобрительно хмыкнула. — Не ужасно. — Не ужасно, — повторил Джонатан обиженно. — Это всё, что ты мне скажешь? — Это то, что я тебе скажу. Джонатан откинулся на стуле, все равно довольный даже самой маленькой похвалой. Он взглянул на Уилла как бы делясь моментом — типа: видишь? Она сказала «не ужасно». Я практически гений. Уилл попробовал улыбнуться, но вышло слабовато. Улыбка Джонатана дрогнула на полсекунды, и эта полсекунда остро уколола ему в сердце. Уилл отвёл взгляд. Он сосредоточился на игле, ткани, туда, сюда, туда, сюда. Нить скользила и стягивала разорванные края. Голос Джойс заполнил тишину. — Начинаешь тут, — говорила она, продевая иглу. — И делаешь маленькие стежки. Если сделать их крупными, то ткань не будет держаться. Нужно, чтобы все держалось крепко. Взгляд Уилла следил за ниткой. Уилл зажмурился, когда ему вновь причудился голос из кошмаров. Но продолжал двигать руками. Если остановиться, то оно начнет говорить еще больше. Но тут Джойс начала задавать вопросы. — Ну, — произнесла она нарочито непринуждённо, — как ты спал прошлой ночью? Рука Уилла дёрнулась. Он все смотрел на ткань. — Нормально, — сказал он. Джойс кивнула. — А живот как? — спросила она. — Лучше? Уилл сглотнул. Узел в горле сдвинулся. — Нормально, — повторил он снова и почувствовал себя лжецом. Игла Джойс остановилась на полсекунды — потом возобновила движение. — Ты ел, — произнесла мама не вопросительным тоном. Уилл выдавил смешок. — Да, конечно. Я ел на завтрак. Взгляд Джойс метнулся вверх. Она не стала его расспрашивать. Не сказала: ты едва прикоснулся к тарелке — хотя он знал, что она знает. Видимо, яблоко от яблони недалеко падало. Вместо этого она решила зайти с другой стороны. — Ну, — произнесла Джойс мягко, — когда закончим, можешь немного полежать. Просто отдохнуть. Тебе не обязательно целый день что-то делать. Уилл напрягся. — Я в порядке, — ответил он быстро. — Я могу... — Он воткнул булавку слишком резко. Ткань собралась складкой. Он немедленно поправил ее. — Я могу помогать. Я помогаю. Рука Джойс опустилась поверх его руки, остановив его дергания. Её кожа была тёплой. Тёплой, в отличие от подвала. — Уилл, — тихо произнесла Джойс. Уилл замер. Она погладила его большим пальцем по костяшкам. — Ты помогаешь, — сказала Джойс. — Я знаю. Уилл кивнул, по-прежнему смотря вниз. Тепло её руки делало только хуже. Потому что под этим теплом он чувствовал напряжение. Бдительность. Постоянное внимание. Джонатан посмотрел на них со смирением, от которого у Уилла становилось тяжело на сердце. Рот Уилла пересох. Майк никогда бы не повел себя так, чтобы Нэнси волновалась так, как всегда волнуется Джонатан. Никогда бы не отнимал ее внимание так, как отнимал Уилл. А Джонатан из-за него делал это, даже не задумываясь. Руки Уилла стали дрожать. Он спрятал их, сжав ткань крепче. Джойс подняла бантик и повернула, проверяя швы. Тут она издала довольный звук. — Ладно. Идем дальше. Костюм был наполовину готов. Из белой ткани скоро появятся кроличьи уши и пушистый хвостик, на отрез, приготовленный для юбки и расчерченный мелом, скоро прикрепят вышитые детали. Джонатан уже разложил их аккуратными кучками, и Уилл морально настраивался, зная, каким мучением будет их пришивать. Время текло в ритме стежков. Как-то незаметно они втроём погрузились в приятную тишину. Джонатан поддерживал ткань, когда Джойс натягивала нитку, не давая ей съезжать и не дожидаясь просьбы. Уилл вдруг понял, как соскучился по этому. Просто заниматься своими делами с мамой и братом, не беспокоясь ни о чём. Когда Джойс потянулась за очередной катушкой, мальчик увидел время на ее часах. Стрелки зашли дальше, чем он ожидал. Уже день. Свет в верхней части лестницы изменился — он истончался и угасал. Холод давил сильнее. Джонатан молча сдвинул стул ближе, заслоняя сквозняк плечом — и Уилл сдержал порыв дрожи. Джонатан тоже взглянул на часы, выпрямив спину. — Мам, — произнёс он осторожно. — Хоппер же говорил, что тебе нужно в хижину, помнишь? Лицо Джойс дёрнулось. Оно на секунду сделалось задумчивым, а потом поменяло еще несколько выражений. Как будто его растягивали в двух направлениях. — Ох, — пробормотала Джойс — взглянула на костюм, потом на Уилла, потом на Джонатана. Выдохнула. — Хорошо, — произнесла она, снова взглянув на часы, потом на стол. — Закончим позже. Желудок Уилла сдавило. Позже — это значит ещё один такой день. Ещё один час под взглядом Джойс. Часть его этого хотела. Хотела сидеть в безопасности. Другая его часть хотела, чтобы он сбежал на реку. Уилл услышал собственный голос прежде, чем решился сказать. — Я сам все закончу. Обе головы обернулись к нему. Уилл устремил взгляд на костюм — на незаконченный подоле, на места, к которым следовало прикрепить детали. Если он посмотрит на лицо Джойс, то увидит, как расцветающее на нем беспокойство. Если посмотрит на Джонатана, то увидит его знакомый инстинкт отступить, снова сделать Уилла центром маминого внимания. — Я справлюсь, — повторил Уилл. — Это просто... ну. — Он вроде как улыбнулся. — Просто шитьё. Джойс изучающе сузила глаза. — Ты уверен? — произнесла она мягко. — это не обязательно. Уилл быстро кивнул. — Я сам хочу. Я в порядке, мам. Правда. Я ел. Я... — Он пугающе легко стал врать. — Всё хорошо. Взгляд Джонатана скользнул на руки Уилла. Уилл сжал пальцы вокруг ткани крепче, чтобы Джонатан не видел дрожи. — К тому же, — попробовал он говорить легче, и рот Джонатана дёрнулся раньше, чем тот успел остановить себя, — ты сам же учил меня чинить собственные вещи. Я умею, обещаю. Джонатан выдохнул через нос и засмеялся. — Да. Уже где-то через неделю у тебя получалось лучше, чем у меня. Джойс помедлила, но потом потянулась и убрала за ухо Уилла выбившуюся прядь. Она задержала ладонь на его голове. Лампа наверху тихо гудела. Женщина сжала губы, будто желая возразить, но не стала. Она никогда не хотела, чтобы Уилл думал, что он ничего не может. Хотела, чтобы он был сильным. Способным. Хотела, чтобы мог наконец вырасти и вылезти из подвала. — Хорошо, — произнесла Джойс наконец. — Но все делайте медленно и акуратно. Договорились? Уилл снова послушно кивнул. — Договорились. Джойс смотрела на него еще пару секунд, видимо пытаясь найти какой-то подвох. Потом она торопливо встала, взяла сумку, ключи. Джонатан тоже встал, потянувшись. Он выглядел облегчённым и немного испытывал вину за это. — Я с тобой, — сказал он по привычке. Джойс покачала головой. — Нет, ты оставайся. Помоги ему. Он... — Она запнулась. — Вы... просто пришейте все. Хорошо? Они обменялись взглядами прежде, чем Джонатан уступил. — Да. Конечно. Джойс наклонилась и поцеловала Уилла в макушку. Кожа Уилла закололась там, где коснулись её губы. На миг он почувствовал запах её мыла, пыли, кофе. Затем она поспешила наверх. — К ужину вернусь, — сказала она, хотя всем было очевидно обратное. Дверь подвала скрипнула. Уилл сидел смирно. Джонатан выдохнул. — Ладно, — произнёс он, потерев руки. — Погнали делать кролика. Уилл взглянул на незаконченный костюм. На аккуратный синий бантик и ровные стежки Джойс, на юбку — всё ещё без финального слоя, с подолом, который был весь в меле, с вышивками, которые лежали там, где Джойс их оставила. — Ага, — ответил мальчик. Джонатан потянулся к ближайшей кучке деталей и придвинул одну к Уиллу, выровняв её по меловой отметке на подоле ещё до того, как тот спросил. — Сначала пришиваем маленькие, — произнёс он непринуждённо. — На свободной ткани их легче прикалывать. Уилл моргнул. — Ты все это запомнил? Джонатан пожал плечами. — Я смотрел за мамой. — Потом голос смягчился: — Ты точно хочешь делать все сам? Пальцы Уилла сдавили иглу. Он смотрел вниз. — Я сказал, что могу, — ответил Уилл наотрез. Джонатан изучал его лицо. Уилл чувствовал его взгляд, как луч фонарика, движущийся по нему. Джонатан не давил. Он никогда на него не давил. — Ладно. Тогда главное ничего не испортить, а то Холли нас убьёт. Маленький смешок вырвался у Уилла. Пальцы его лежали на ткани и не двигались. Джонатан взял иглу со стола, молча заправил её и положил обратно в рядом с его руками. Через некоторое время Уилл тихо спросил: — Ну... как там дела с колледжем? Джонатан моргнул удивлённо. — С каким колледжем? — Эмерсон, — произнёс Уилл. — Вы с Нэнси обсуждали это? Джонатан откинулся, вздохнув. — Да. Ну, то есть. Она обсуждает. Уилл посмотрел на него. — А ты нет? Джонатан помедлил и потом покачал головой. — Не знаю. Просто... — Он раздражённо провёл рукой по волосам. — Кажется, я должен быть воодушевлён. Но я не воодушевлён. Это Бостон. Он стоит очень много. Джонатан взглянул на лестницу и обратно, понизив голос. — Я вообще не хочу в Эмерсон. — Не хочешь? Джонатан фыркнул. — Нет. Туда хочет Нэнси. А я нет. — А куда хочешь ты? В Нью-Йоркский университет? Джонатан сразу не ответил. Потом почти неохотно кивнул. — Да. Думаю, на кинематограф. Уилл посмотрел на него внимательно. — Почему тогда не подашься туда? Джонатан выдохнул. — Потому что Нэнси хочет в Эмерсон. Потому что отношения на расстоянии — это плохо. И потому что... — Он запнулся, сжав челюсть. — Потому что я думаю, что должен хотеть того же, что и она. Разве так не делают нормальные парни для своих девушек? — Но ты — это в первую очередь ты, а не кто-то ещё. Джонатан посмотрел на него удивлённо. — Что? — Тебе не обязательно хотеть то же, что хочет кто-то другой, — повторил Уилл. — Даже если ты любишь этого человека. Джонатан смотрел на него, приоткрыв рот, и расширив глаза. Уилл продолжил. — Ты вечно так делаешь. — Он поправил край ткани, когда локоть Джонатана её задел. — Идёшь туда, куда, по-твоему, должен. Делаешь то, что облегчает жизнь всем остальным. — Так устроен мир. — Нет, — произнёс Уилл — и голос его чуть дрогнул. — Ты просто жил так всегда. Лампа гудела. Уилл вдохнул. — Я не хочу, чтобы ты потратил жизнь впустую. Джонатан поморщился. — Уилл... — Я серьёзно. — Уилл продолжал. — Ты правда хорошо фотографируешь. Я не солгал, когда сказал Карен, что у меня появился интерес к искусству благодаря тебя. Ты мог бы снимать кино. Сам понимаешь, о чем я говорю. Мог бы выставлять свои работы. Джонатан тихо засмеялся и замолчал. Глаза его блеснули в мутном свете подвала. — Ты говоришь так, будто это просто. Я и не знал, что ты в меня так веришь. — Я знаю, что не просто, — сказал Уилл. — Но всё равно думаю, что тебе стоит так поступить. Джонатан подался вперёд, положив локти на колени. — Почему ты мне это говоришь? Пальцы Уилла сжали ткань. Он осторожно разгладил незаконченный подол. — Потому что ты заслуживаешь чего-то, чего хочешь именно ты, — произнёс Уилл просто. — И я не хочу, чтобы ты однажды застрял где-нибудь, где никогда не хотел жить. Джонатан долго смотрел на него. Потом легонько стукнул его по колену. — Ты просто заноза в заднице, ты это знаешь, Уилл Мудрый? Уилл едва заметно улыбнулся. — Это не новость. Джонатан покачал головой, тоже улыбаясь. — Я... я подумаю. Но спасибо. За веру. Уилл хмыкнул. — Ну, я... — Джонатан! Нам надо идти! Голос Нэнси, резкий и торопливый, пронесся по лестнице. Джонатан вздрогнул. — О чёрт. Я забыл, что должен помочь ей с припасами. — Он встал, схватив куртку. Остановился и взглянул на Уилла. — Прости. Потом ещё помогу, хорошо? — Да. Конечно. Я... Шаги Нэнси приближались. — Привет, Уилл, прости что забираю его, но Джонатан, серьёзно... — Иду! — крикнул Джонатан, уже двигаясь к лестнице. Он обернулся раз, кивнул Уиллу и исчез. В подвале снова все затихло. Уилл посмотрел на костюм, на незаконченный подол, который все ждал, когда к нему пришьют вышивки, на иглу, которая лежала там, где Джонатан оставил её. Он взял её. И вернулся к шитью. — Запах хлорки в больнице отличался от того, которым пахло на кухне Уилеров, когда Карен намывала там полы. От него не пахло чистотой, от него пахло старостью, которая накапливалась в стенах, в полу, в уголках, до которых не доставал свет. Каждый раз, когда кто-то проходил по коридору, он приносил с собой запах антисептика, перчаток, застарелого пота, металла, который напоминал Уиллу о крови. Осветительные лампы мерно жужжали. Из-за их света у всех кожа выглядела немного сероватой. Из-за них в больнице казалось, будто за окном все еще зима. Впрочем, наступившее в Хоукинсе холодное лето, из-за которого все кашляли и жаловались на вечную влажность, было немного похоже на зиму. Уилл шел, спрятав руки в свитер. Рядом с ним шел Лукас с напряженными плечами. Для него уже было привычкой идти по этому маршруту: повернуть налево возле сестринской комнаты, пройти мимо вендинговых аппаратов, проигнорировать бухтящего старикашку, не смотреть на рыдающих людей. Лукас не смотрел никуда, кроме того, что было прямо перед ним. Уилл, однако, понимал, в какой момент тот начинал зажиматься. Когда его дыхание прерывалось. Когда его глаза бегали от одной двери к другой. Уилл поначалу ничего не говорил. Он не хотел ему мешаться. Они дошли до комнаты Макс. Тут было тише, чем в остальной части коридора. Дверь была слегка открыта. Они зашли внутрь. В комнате было слегка темно, лампы не горели, сквозь закрытые занавески тонкими полосами светило солнце. Экраны аппаратов слабо мигали, на мониторе, показывающем сердцебиение, билась зеленая линия. Макс лежала на кровати, из-за больничного света ее рыжие волосы становились будто ржавыми. На лице застыла смиренная маска, кое-где на руках были синяки. Запястье обнимал пластиковый браслет с датой ее поступления больницу. Прошло уже больше года. Лукас сразу же подошел к ней. Его рука приклеилась к ее руке как разные полюса магнитов. Он осторожно обернул ее обмякшие пальцы. Потом он присел на стул рядом с кроватью и склонился над ней, будто загораживая щитом. Уилл немного постоял возле подножия кровати, не зная, куда себя деть. Он чувствовал себя неловко, будто его тут не ждали, но все равно подошел ближе. Макс выглядела так же, как и в последний раз, когда он ее видел. Это было грустно. Ему казалось, будто она сейчас проснется и начнет требовать от всех объяснений, почему они смотрят на нее, как на ожившего динозавра. Уилл сжался от злости. Как вообще кто-то мог думать, что он в полном праве украсть чью-то жизнь и держать ее в заложниках годами? Когда вообще кто-то мог думать, что это нормально, когда дети идут на похороны к другому ребенку, когда вся их жизнь превращается в гонку со смертью? — Привет, Макс, — сказал Лукас, и его мягкий голос вернул Уилла в реальность. Лукас будто прямо сейчас звал ее играть в игровые автоматы. Будто она сейчас со скейтом сидела на ограде. И сейчас она закатит глаза и скажет ему свалить. Уилл сухо сглотнул. Он поставил на подоконник рюкзак, про который почти забыл. — Я, э…, — начал он, но запнулся от звука собственного голоса. Лукас посмотрел на него уставшими глазами. — Что? Уилл подошел ближе и посмотрел на рюкзак. — Я, кхм, принес тут тебе… Он вытащил оттуда еду, которую ему наготовила утром Карен. Ничего особенного, просто печенье с арахисовым маслом и немного орехов с изюмом, поскольку Карен настаивала на том, что изюм был крайне полезен. Уилл передал Лукасу контейнер. Тот поморгал и открыл рот. — Дружище…, — затем он сказал как-то настойчиво: — Да не надо было… Уилл пожал плечами. — Да ничего. Меня Карен заставила. Лукас снова посмотрел на контейнер. — Карен Уилер? — Ты знаешь другую Карен? Лукас тихо засмеялся и покачал головой. — Слушай, она видимо решила поменять Майка на тебя. — Да, — хмыкнул Уилл. — Наверное. Лукас открыл крышку одной рукой, другой он все еще держал пальцы Макс. Он загреб горсть орехов и стал жевать их механически. Уилл смотрел за его рукой, за тем, как его палец потирает ее костяшки, будто пытаясь вдохнуть в нее жизнь. Он отвернулся, потому что уже чувствовал, какие эмоции собираются у него в душе. — Ну, — тихо сказал он, уже не в силах безмолвно стоять. — Как у тебя дела? Лукас стал медленнее жевать. Он сразу же не ответил. Он уперся взглядом в лицо Макс и выдохнул. — Я не знаю, — наконец сказал он. На последнем слове его голос хрипнул. Он сглотнул и продолжил. — Я постоянно… тут. И я, ну… Надеюсь, что хотя бы этим… помогаю. Уилл сжал края свитера. — Да…, — прошептал он. Лукас фыркнул. — Знаешь, что странно? Все спрашивают у меня как у меня дела, и я будто должен им выписать справку о себе, типо: у меня все хорошо, спасибо, что спросили, вот моя подпись и дата, пользуйтесь. Уилл кивнул. Ему было знакомо это чувство. Лукас подвинулся, беря руку Макс по-другому, и на мгновение их контакт разорвался, и ее пальцы безжизненно упали вниз. Мальчик тут же обвил ее пальцы еще сильнее. В груди что-то сжалось. Но он собрался и сказал то, что хотел, потому что эта мысль уже долго варилась у него в голове. — Все-таки… это нелегко пережить, — вымолвил он. Это звучало странно. Будто он только что сказал человеку, у которого сгорел дом, мол идет дождь. — Ну, все, что случилось. Взгляд Лукаса уплыл куда-то вдаль. Потом он просто сказал: — Нет. Он достал изюминку из орехов, которая видимо его раздражала, потом положил обратно, но достал и все равно съел. Челюсть агрессивно жевала. Уилл уперся взглядом в пол. Линолеум был весь исчерчен маленькими дырочками и царапинами. Одна вдруг стала напоминать Уиллу трещину во льду. Тут Лукас смягчился. — Я все думаю и думаю про тот день, когда все случилось. Она лежала у меня на руках и- и она рыдала, кричала, и я не мог ничего сделать, кроме как кричать вместе с ней и звать на помощь, а потом… потом она просто… — Он остановился. Горло трепетало. — …просто замолчала. Пульс Уилла участился, в глазах защипало. Он так сильно хотел сказать, что ему очень жаль, но он знал, что Лукас этого не примет. Он хотел бы не быть таким бесполезным, он хотел бы быть как Оди, хотел бы что-то сделать- хоть что-то, чтобы найти Макс в пустоте, в которой она оказалась, даже если у него ничего не получится. Просто иметь хотя бы шанс. Но он не мог ничего сделать, потому что никогда еще в своей жизни он ни на что не влиял — обычно только все вокруг влияло на него. Лукас тяжело моргнул. Он повернулся лицом к стене, видимо, не желая, чтобы Уилл заметил, как у того стали влажными глаза. Уилл притворился, что не заметил. Он подвинулся ближе и неловко положил палец на одеяло, которое накрывало коленку Макс. Лукас прокашлялся и взглянул на дверь, а потом снова на Уилла. — А где Майк? Уилл замер. — Наверное, у Хоппера. Сидит там вместе с Оди. Лукас закивал в ритм кардиомонитору. Уилл почувствовал, как тишина давит ему в уши. Лукас снова открыл пакет с орехами, вытащил пару штук и так и застыл. Он не стал есть. Просто замер и смотрел на них. Потом он начал говорить, слишком буднично. — Слушай, а тебе то как? Ты уже год живешь в чужом подвале. Уилл затеребил пальцами покрывало. — Это-… — начал он. Лукас попытался ухмыльнуться и облокотился на стул. — Я имею в виду, это же не очень удобно. И теперь ты всегда вынужден видеть Майка. — Он хохотнул. — Это уже ужасно. Уилл автоматически засмеялся. — Да уж, — выдавил он. — Майк… Майк это Майк. Лукас наконец по-настоящему улыбнулся. В груди у Уилла болело. Он хотел ответить честно. Сказать так, чтобы без шуток и без всяких слов-паразитов. Он хотел сказать Лукасу, что подвал Майка — это больше не подвал. Это будто была пещера Уилла. Иногда там он лежал в темноте и представлял, как потолок развалится и ему прямо на лицо польется грязь. Вместо этого Уилл пожал плечами. Он смотрел на тележку, на маленький стаканчик воды и на трубочку, которую никто так и тронул. — Ну, в общем, нормально все, — наконец выдал он. Улыбка Лукаса поблекла. Он снова смотрел на лицо Макс. Потом он сказал тише. — Но я имел в виду, как именно ты себя чувствуешь? Горло Уилла сжалось. Он попытался сделать обычное выражение лица, в то время как его разум переключался то на медицинские аппараты, то на занавески, то на потолок. Уилл попытался пошутить. — Ну там… просто скучно. Лукас не засмеялся. Они снова замолчали. Комната будто сузилась. Уилл даже мог услышать свое дыхание. Лукас наконец заговорил. — Ты ведь знаешь, что можешь все мне рассказать? У Уилла сжалось в груди. Лукас провел пальцем по руке Макс, все еще не отпуская ее. — Я знаю, что я не Майк, — продолжил он, — но это не значит, что мне на тебя наплевать. Или что я-, — он нахмурился, пытаясь подобрать слова. — Или что я не пойму тебя. В смысле… даже если не пойму, то попытаюсь. Уилл в шоке уставился на него. У Лукаса не тряслись губы. Не лились слезы из глаз. Но каким-то образом он впервые выглядел таким открытым. Что-то в Уилле раскололось, и он ужасно захотел открыться ему. Он хотел рассказать все Лукасу. Как в его желудке поселился кто-то. Как иногда тени кажутся ему живыми. Как голос в его голове требовал от него поехать к реке, нырнуть, проплыть и утопиться. Как ему хотелось вырвать все свои внутренности, чтобы избавиться от мерзкого ощущения Векны. Он хотел рассказать ему о том, как он был напуган, как он устал и как он хотел перестать портить всем жизнь. — Майк разговаривал со мной, — внезапно сказал тот, — насчет тебя. Уилл похолодел. По шее стал взбираться страх. — Насчет… меня? Лукас кивнул. — Да. Он реально беспокоился. Он сказал… что ты стал странно себя вести. Будто ты- — его брови нахмурились. — Будто ты куда-то иногда пропадаешь, даже если стоишь рядом. У Уилла в ушах зазвенело, и слова Лукаса завертелись в голове как в водовороте. Он сразу представил, как Майк говорит с Лукасом, c Дастином, как они все вместе смотрят на Уилла как на подбитое животные, которое не хотели спугнуть. Как будто он был маленьким ребенком, которому взрослые не хотели рассказывать секреты. Уилл слышал их голоса. Он странно себя ведет. Он не ест. Он очень тихий. Он… будто не здесь. У мальчика занемели пальцы. Он то думал… что Майк точно не… Уилл смотрел на Лукаса и пытался держать лицо. Щеки горели, глаза жгло. Он хотел попросить Лукаса прекратить. Хотел сказать Не говори это. Но тот был так открыт, так честен с ним, в его словах не было зла, в его словах была только забота о нем. Уиллу стало еще больнее. Его взгляд безвольно соскользнул на соединенные руки Лукаса и Макс, и на то, как он раз за разом гладил ее по костяшкам. На долю Лукаса уже пришлось достаточно испытаний. У него прямо под боком лежала Макс, и он целый год приходил к ней и держал ее за руку. Уилл не хотел, чтобы тому пришлось думать еще и о нем. Так что Уилл сделал как всегда. Он натянул улыбку и сказал: — Хорошо, — заявил он с притворной радостью. Он пытался звучать как обычно, чтобы не было заметно, что его снова расстроило то, что он стал причиной чьих-то обсуждений, — я скажу тебе, Лукас. Тот расслабился, и на его лице разлилось облегчение. Уилл быстро продолжил: — Но не сейчас. Сейчас мне нечего рассказывать, — добавил он и попытался разрядить обстановку, — если честно, в последнее время мне просто очень скучно. Лукас немного нахмурился — видимо, не поверил. Уилл улыбнулся еще шире. Он чувствовал, как маска на лице все натягивается и натягивается. — Мне просто…, — он посмотрел на Макс, на груду аппаратов, окружавших ее. Он сглотнул. — Мне просто кажется, будто я лишь массовка в чьем-то фильме. — Слова застряли в горле, но Уилл решил притвориться, что это было смешно. Лукас смотрел на него, и Уиллу подумалось, что сейчас тот начнет на него давить. Скажет, это неправда. Скажет, не говори так. Начнет требовать правду. Но взгляд Лукаса соскользнул на Макс, и он снова сжал руку. Его лицо погрустнело, и на нем на секунду появилась тоска. И тогда он пораженно кивнул. — Да уж, — прошептал он, — понимаю. В груди заболело. Уилл хотел, чтобы Лукас продавил его, чтобы он дал ему проболтаться обо всем. Но смотря на то, как тот цеплялся за ладошку Макс, Уилл не мог себе позволить нагрузить его еще и этими мыслями. Так что он сидел там и корчил улыбку, зарывшись руками в рукава. Снаружи комнаты его ждал коридор. Он манил его к себе. А за больницей его звала к себе темная река. Он в последний раз посмотрел на друга, сгорбившего плечи, на то, как он пытался передать девочке свое тепло, и вина зашевелилась в душе. Он тихо подобрался к двери. Лукас даже не шевельнулся. Уилл выскочил в коридор, и дверь тихо кликнула за ним. Больничные лампы все так же тихо потрескивали, каждый угол коридора все так же пах хлоркой. Мальчик старался дышать как можно осторожнее. — Вкус хлорки так и стоял у Уилла в горле, когда он вышел на улицу. Небо было того же болезненного цвета, что и всё лето — выцветшего, смытого. Солнце немного светило, но делать своё дело ему было явно лень. Ветер остро налетал с пустых улиц, забирался под манжеты свитера и оплетал запястья, как пальцы. Он шёл, потому что не знал, что еще делать. Двери больницы заскрипели у него за спиной. Медсестра выкатила тележку с бельём. Кто-то громко засмеялся на парковке. Уилл смотрел под ноги и протискивался сквозь людей, стараясь не привлекать к себе внимания. Всё это время в голове звучал голос Лукаса. Майк разговаривал со мной… насчет тебя. И как Лукас это сказал — с искренней тревогой, от которой было только хуже: потому что это значило, что всё нормально. Что его жизнь стала чем-то, что люди передают из рук в руки, как записку на уроке. Опять. Это значило, что Уилл снова превратился в тему для обсуждения. В повод для беспокойства. В кого-то, кем надо управлять. Внутри что-то болезненно сжалось от привычного стыда — Майк говорил о нём с Лукасом. И с Дастином, наверное, тоже. Может, даже с Нэнси, потому что Нэнси была старше и у неё был голос как у психиатра. Нэнси не поморщится от слов вроде «травма». Нэнси не скорчит сочувственное лицо. Нэнси возмется за эту проблему и найдёт решение. Уилл представил, как Майк облокачивается о кухонную столешницу, говорит тихим голосом, но получается всё равно отчаянно. Лукас слушает, кивает, сдвинув брови. Дастин вставляет свое мнение, Нэнси поджимает губы и обдумывает варианты. А потом они заодно приглашают Джойс и Джонатана, и отправляют Уилла в психиатрическую лечебницу Пеннхёрст. Как давно они этим занимаются? Превращают Уилла в предмет обсуждения, а потом — наблюдения, надзора, измерений? Как Тед за завтраком. Тоньше и тоньше с каждым месяцем. Как взгляд Джойс, то и дело возвращающийся на него во время беседы с другими. Уилл крепче обхватил себя руками и пошёл. Дорога домой пролегала мимо кварталов с полумёртвыми газонами и крылечками, где горели фонари среди белого дня — люди забывали их гасить, потому что руки не доходили. Хоукинс ждал очередного отключения электричества. Но домой Уилл не хотел. Дом — это подвал Майка. Дом — это видеть Майка после того, как тот ездил к Оди. Дом — это ловить взгляд Майка, который что-то фиксирует в его лице, копит материал, чтобы обсудить потом с друзьями, когда Уилла нет рядом. Поэтому он свернул и пошёл длинным путём, через узкую полоску городского сквера у края Хоукинса, где кто-то — никто так и не понял кто — взял и начал сажать овощи. «Общественный огород» — люди произносили это с той же интонацией, что и «заседание городского совета». Никакой это был не огород, а кусочек жизни, отвоёванный у неплодородной земли. Несколько грядок, огороженных дешёвыми досками. Табличка от руки гласила: БЕРИ ЧТО НУЖНО — буква «Р» кривовато изгибалась. Уилл проходил здесь однажды с Джойс, когда та хотела погулять с ним подольше; недалеко была река, и Уилл решил, что воду для огорода, наверное, берут оттуда. Сейчас грядки полуодичали. Капустные листья раскинули свои зеленые ладошки. Помидоры цеплялись за колышки, тяжёлые и красные. Морковная ботва торчала пушистыми кустиками — яркая и мягкая на вид, словно нездешняя. Уилл шагнул с тротуара в землю. Под кедами было сыро и холодно. Он присел у морковки, погрузил пальцы в почву, слишком мёрзлую для августа. Закатал рукава ровно настолько, чтобы воздух пробрал кожу дрожью. Он потянул за ботву. Морковка вылезла с чавкающим звуком, оранжевая, в грязи, скрюченная, как кривой палец. Он не мог точно сказать, когда это стал таскать морковку их с Холли секрету. Это была её идея, которую Уилл втайне тоже хотел воплотить. Однажды посреди ночи голос Холли разбудил его и зашептал про белого кролика у сарая Уилеров. Про то, как у него грустно светятся глазки, и как хорошо было бы завести его в качестве питомца. Уилл согласился, потому что с ребёнком, чье мировоззрение уже было расколото вещами, которым никто ещё не мог дать объяснения, было проще согласиться. И потому что Уилл тоже постоянно видел этого кролика. Кролик стал их маленькой тайной. Страх будто исчезал из Уилла, когда он его видел. Поэтому мальчик его и кормил. Он вытащил ещё две морковки, горсть стручкового гороха, несколько листьев салата. Он вытер руки о джинсы и собрал всё в охапку. Он уже поднялся, когда за спиной послышались шаги. Но не обернулся сразу. Затвердил себе в голове, что это просто какой-то прохожий. Сосед. Бабуля пришла за помидорами. Ребёнок проехал на велике. Присутствие за спиной не было похоже ни на что из этого. Уилл чувствовал, как чей-то взгляд уперся ему в спину. Он обернулся. Генри стоял на дорожке у края огорода, расслабив руки свободно вдоль тела, со свободной осанкой, в светлой рубашка с длинными рукавами: в летом было бы слишком жарко, но в неправильном лете Хоукинса в ней было в самый раз. Рукава были закатаны до предплечий, открывая кожу, слишком бледную на фоне тусклого дня. По запястьям и внутренней стороне рук слабо проступали вены, синеватые под тонкой плотью. Взгляд Уилла заcтрял на них. Он отвёл глаза резко, будто обжёгся. Уголок рта Генри дрогнул в чём-то похожем на усмешку. — Воруешь у городского благотворительного огорода? Уилл крепче прижал к себе овощи. — Там написано: «Бери что нужно». Генри скользнул взглядом по рукам Уилла, по морковке и гороху, и листьям салата, прижатым к свитеру. — Тебе это нужно? Горло у Уилла стянуло. Он мог соврать. Он и врал обычно. Это теперь он умел лучше всех. Но Генри не был похож на всех остальных. В его взгляде не было желания поймать его на лжи и на том, что с ним что-то не так. — Это на перекус, — сказал Уилл и ему стало стыдно. Генри сделал шаг ближе, медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Его подошвы почти не издавали звука, ступая по дорожке. Дойдя до края грядки, он присел и провёл пальцами по морковной ботве, ещё торчавшей из земли, будто здоровался. — Снова кормил? — спросил Генри. Позвоночник у Уилла рефлекторно сжался; костяшки побелели. — Да, — ответил он тихо. — Он постоянно к нам приходит. Генри поднял глаза на лицо Уилла. — Ну естественно. — Он медленно встал, отряхивая руки. Когда выпрямился, речной ветер на секунду облепил ткань рубашки по фигуре и отпустил ее. Ничего такого. Но у Уилла всё равно что-то ёкнуло внизу живота, и он возненавидел себя за это. Уилл переступил с ноги на ногу — смутился, сам не зная от чего. Он решил смотреть на овощи. На грязь под ногтями. На что угодно, кроме закатанных рукавов Генри и его синих глаз. Генри кивнул в сторону дорожки, ведущей прочь от огорода, и протянул Уиллу небольшую сумку для его добычи. — Пойдём пройдёмся. Уилл должен был отказаться. Мог пойти домой. Мог вернуться в подвал к Майку, лечь на диван и притвориться, что спит. Мог продолжить вышивать узоры на юбке Холли, он мог бы— Вместо этого Уилл кивнул. И пошёл следом за Генри из огорода, по дорожке, заводящей всех к реке; сумка с овощами прижималась к груди, как щит. Послеполуденный свет редел под деревьями, листья дрожали на холодном ветру — их шелест был похож на далёкий шёпот. Постепенно впереди появилась река — тёмная лента, прорезавшая траву. Вода текла медленно и тяжело. Не сверкала. Не блестела. Генри подошёл прямо к краю и сел на плоский камень, будто бывал здесь сотни раз. Уилл на секунду завис, потом опустился рядом на траву, так близко, что их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло, которое исходило от Генри — слабое, но настоящее. Это его удивило. Уилл привык мёрзнуть. Генри достал из сумки бутерброд в бумажной обёртке и положил рядом с собой на камень. Уилл тут же почувствовал запах хлеба, ветчины, горчицы. Желудок болезненно свело от голода, который он не хотел признавать. Генри развернул бумагу и откусил, не глядя на Уилла. Потом протянул бутерброд в его сторону. — Хочешь? Уилл покачал головой. — Я не голоден. Генри не стал спорить. Не наклонил голову с тревогой, не завёл разговор про то, как важно есть — так, как Джойс, как Майк, как все теперь. Просто кивнул. — Хорошо, — и вернулся к бутерброду. Уилл уставился на реку. Вода мерно текла. Её звук заполнял пространство между ними. Деревья тихо шелестели. Ветер нёс запах мокрой земли и прелых листьев, хотя стояло лето и деревья ещё зеленели. Генри ел не торопясь. Уилл вдруг понял, что это первый раз за весь день, когда он не чувствовал себя обязанным притворяться, что с ним всё в порядке. Можно было просто сидеть и молчать, и Генри не торопился заполнять тишину вопросами. Уилл чуть сдвинулся — трава под ним была сырой. Колено Генри было близко. Слишком близко. Их ноги почти касались. Когда ветер дул чуть сильнее, Уилл улавливал запах Генри — чистое мыло, бумага, речной воздух. Под этими нотами еще был запах, который пах как монеты, которые долго держали в кулаке. Может, реактив, которым тот обрабатывает пробы почвы. Уилл отвернулся и сделал вид, что смотрит на птицу на том берегу. Послышался легкий голос Генри. — Слушай. Мышцы Уилла рефлекторно напряглись в ожидании вопроса. Генри вопроса не задал. Вместо этого он кивнул на овощи у Уилла на коленях. — Не многовато ли для одного кролика? Пальцы Уилла сжались на морковке. — Это на потом. Уголок рта Генри поднялся. — Запасливо. Уилл не нашёлся с ответом и промолчал — он наблюдал, как Генри смотрит на реку, а потом мужчина сказал, почти лениво: — Животные не будут возвращаться туда, где им небезопасно. Уилл не отрывал взгляда от воды. — Это просто кролик. — Может, и просто. — Генри хмыкнул и откусил ещё кусок. Потом добавил будто в никуда: — Он тебе доверяет. Иначе давно бы ускакал. — Это не… — Уилл запнулся, потому что не понимал, против чего возражает. Что он не умеет заботиться? Что рядом с ним животные не чувствуют себя безопасно? Что никому не стоит ему доверять? Взгляд Генри скользнул к нему. — Ты очень осторожный. Уилл почувствовал, как кожу пробирают мурашки. Опустил глаза на руки. На грязь под ногтями. Ногти обгрызены слишком коротко. Пальцы были слишком тонкими. — Я не такой, — пробормотал Уилл. — Ты очень трепетно относишься к братьям нашим меньшим, — сказал Генри тихо, и в его словах было что-то, чего Уилл так и не понял. — Это редкость. Внутри неприятно перевернулось. — Клетка у меня ещё есть, — предложил Генри между делом. — Если понадобится. Уилл сглотнул и прошептал: — Мистер Уилер будет против. Генри чуть повернул голову, и Уилл спиной почувствовал его взгляд. Уилл смотрел прямо перед собой, на реку. — Ты всегда думаешь, что же тебе позволят другие. Горло у Уилла сдавило. Вода текла перед ним. — Приходится, — прошептал он. — Я же не в своем доме живу. Генри хмыкнул, откинулся назад, опёрся руками о камень и помолчал. Река заполнила тишину. Потом Генри произнёс, будто размышляя вслух: — Ты долго жил по чужим правилам. В груди у Уилла что-то сжалось, будто кто-то подцепил крючком под рёбра. Он подумал о подвале Майка. О внимательном взгляде Джойс. О доброй Карен. О прямолинейных замечаниях Теда. О тревожных глазах Лукаса. Все их взгляды вращались вокруг него, все аккуратно обходились с ним, будто он хрупкий предмет, который нельзя задеть. Во рту пересохло. Он не собирался произносить имя Майка. Оно выскочило само — как кровь из пореза, которого он не заметил. — Майк… — начал Уилл и запнулся. Генри чуть повернулся и вскинул бровь. — Это тот самый? Уилл выдал хриплый смешок, от которого скрутило живот, и уставился на воду, пока глаза не защипало. — Он говорил с Лукасом, — сказал Уилл тихо. — С моими друзьями, обо мне. Когда меня не было рядом. И не только он, мне кажется, они все это обсуждали. Лицо Генри не изменилось, но голос стал мягче. — И тебе от этого больно. Ветер прогнал холод по лицу Уилла, высушил глаза. Слово больно было слишком честным, слишком острым. Уилл попытался засмеяться, но вышло надломленно. — Я знаю, что это глупо. — Не глупо. Пальцы Уилла сомкнулись на листьях салата, которые постепенно вяли. — Он просто беспокоился, я понимаю, — сказал Уилл с горечью, повторяя оправдание Лукаса как что-то, за чем можно спрятаться. — Но они… — голос упал. — Они говорят обо мне так, будто я… будто я… — Он не мог сказать хрупкий. Не мог сказать сломанный. Не мог сказать то, что нужно починить. Взгляд Генри оставался спокойным. — Люди любят вместе о чем-то поныть, — произнёс он наконец. — Это придаёт им ощущение пользы, — добавил он почти с усмешкой. — Это как сплетничать. Для них это превращается в групповой проект. Уилла передёрнуло, он резко взглянул на него. — Что? То есть, ты думаешь, они воспринимают меня как групповой проект? Генри откусил ещё кусок бутерброда, медленно пожевал и потом сказал так тихо, что слова почти слились с рекой: — Не знаю. А ты как думаешь? Уилл запнулся и не смог ответить сразу. Река медленно и ровно текла, бурая вода скользила мимо камней, поверхность мерно переливалась осколками света. — Я не хочу так думать, — сказал Уилл честно. Голос был усталым. Он смотрел на воду, на то, как лист кружился на ней и уходил под ее толщу. Генри его не торопил. — Что ж, справедливо, — сказал он, помолчав. — От таких мыслей можно с ума сойти. Уилл благодарно кивнул, и узел в груди чуть ослаб. — Они просто обо мне, — произнёс он, потому что хотел в это поверить. — По-настоящему. Просто… — Он остановился, пальцы впились в края свитера. — Иногда кажется, что я не могу и лишнего вздоха сделать, чтобы кто-то не заметил. Генри пристально посмотрел на мальчика. — Ну конечно, когда на тебя постоянно смотрят, это будет ощущаться как слежка, — сказал он. — Особенно когда эти люди напуганы. Уилл чуть пожал плечами. — Да уж. Они не делают ничего плохого, — продолжил он. — Просто я думаю, что, может… — Он помедлил, потом наконец осторожно молвил. — Может, мне не обязательно рассказывать им всё. Не прямо сейчас. — Не обязательно. Уверенность в этих словах заставила Уилла поднять глаза. Генри чуть пожал плечом. — Люди считают, что раз уж они друзья, то им позволено знать все о другом человеке. Но это не так. — Он неопределённо кивнул в сторону реки. — Есть вещи, о которых лучше постоянно не говорить. Уилл проследил за его взглядом. У поверхности реки метнулась плотва. — Я не хочу, чтобы они подумали, будто я отдаляюсь от них, — сказал он. — Им в последнее время и так тяжело. — Но это не одно и то же. — Мне просто не хочется, чтобы за каждым моим движением следили, — признался Уилл. — Они как будто придают этому слишком много значения. Взгляд Генри потеплел. — Звучит изматывающе. Уилл коротко выдохнул. — Так и есть. — Он посмотрел на сумку у себя в руках, на грязь, въевшуюся в свитер. — Извини, что вываливаю на тебя всё это. — Не за что, — сказал Генри с улыбкой и прижал плечо к плечу Уилла. — Это просто значит, что тебе морально тяжело. — Я не хочу заставлять их волноваться, — сказал Уилл. — Если буду молчать… если не буду всё объяснять… всем, наверное, будет проще. Всем. Генри долго смотрел на него. — Если, — сказал он осторожно, — если ты не хочешь рассказывать всем о каждом твоем чихе, то это не значит, что ты молчун. Это значит, что ты просто не человек, который будет обсуждать все со всеми. — Я не думаю, что они так специально себя ведут — снова сказал Уилл себе. — Правда не думаю. — Знаю, — ответил Генри. — Но это только большинство. Река терпеливо плескалась о берег. Они так и сидели какое-то время. Достаточно близко, чтобы Уилл чувствовал тепло Генри. Колени почти касались. Почти. Уилл поймал себя на том, что незаметно поворачивается к нему, а не от него. Генри сдвинулся и положил предплечья на колени. — Тебе не нужно сейчас ничего решать, — сказал он. — Ты никому ничего не должен объяснять сегодня. Уилл кивнул. Напряжение в груди ослабло, сменилось чем-то тихим. Облегчением, от которого было страшно хорошо. На том берегу в кустах что-то шевельнулось — оба сразу это заметили. — Если наконец надумаешь поставить клетку, — сказал Генри, — просто скажи, я привезу. Спрячешь у гаража или под крыльцом — там вряд ли заметят. Уилл прикусил щёку изнутри. Ему очень не хотелось неприятностей. Генри повернулся к нему и наклонился почти заговорщически, его колено вдавилось в колено Уилла так, что мальчик ощутил дыхание Генри у своего лба. Они впервые находились так близко. — К тому же, — продолжил мужчина, — неужели ты хочешь лишить Холли питомца? Все имеют право на питомца. Немного несправедливо, что она не может его завести просто потому что ее папаша отказывается выпить препарат от аллергии, правда? ​​​​​​​​​​​​​​​​— Спрятав овощи у крыльца, Уилл зашел в дом Уилеров. К счастью, Карен была занята готовкой и не заметила, что Уилл был весь в грязи и что он тихо убежал в подвал. Он аккуратно спустился по лестнице, чтобы не издать ни звука. В подвале должно было быть темно. Уилл помнил, что выключил все светильники перед тем, как пойти в больницу, но вдруг увидел горящую лампу. Наверное, это Джонатан вернулся домой. Все стояло на своих местах, от костюма Холли до ниток Джойс. Внезапно мальчик заметил Майка, который сидел на диване и разглядывал рисунки в блокноте Уилла. Он держал его за корешок одной рукой, а другой проводил по контурам картинок. Волосы падали ему на лоб. Уилл замер. На секунду его мозг отказался обрабатывать увиденное. Сейчас Майк исчезнет, блокнот захлопнется и упадет. Все снова станет нормально. Этого не случилось. Майк перевернул страницу. У Уилла сердце чуть не выбилось из ребер. Точно, блокнот. Он только недавно рисовал, пробовал соблюдать наставления Генри. Господи, а он же и его рисовал. Закатанные рукава, его руки. Его плечи. Его лицо, которое Уиллу запомнилось как слишком спокойное, слишком терпеливое и слишком близкое. Уилл не хотел, чтобы кто-то их когда-то увидел. Точно не Майк. Особенно не Майк. Но тут тот поднял голову, услышав шаги мальчика. Его лицо тут же засияло. — Уилл! — улыбаясь, сказал он. — А вот и ты. Уилл безмолвно открыл рот. — Я искал-, — начал Майк, но потом взглянул на блокнот, и его улыбка стала еще шире. — Короче, во-первых- это просто охренеть. Легкие Уилла сжались. — Майк- Майк тут же затрещал. — Нет, серьезно, Уилл, это просто-, — он полистал блокнот перед ним, словно показывая приз. — Это так круто. Я знал, что ты стал еще лучше рисовать, но это? Господи, да ты уже можешь податься на выставку! Уилл бездумно сделал шаг вперед и посмотрел на блокнот как на бомбу замедленного действия. Майк восхищенно продолжал болтать. — Я знал, что ты крут! — сказал Майк, листнув страницу. — Но то, как ты передал тут все? И как ты рисуешь руки, волосы? Это просто-, — он задумался, — это просто как выставка в музее- — Майк, — резко повторил Уилл. Майк удивленно моргнул. — Что? Уилл тяжело сглотнул. В глазах кололо, и он пытался не паниковать. — Отдай мне, пожалуйста, блокнот. Майк взглянул на то, что держал в руках, потом обратно на мальчика, все еще улыбаясь. — Аа. Хорошо. Сейчас, я просто- Уилл дернулся. Его рука устремилась за блокнотом, пытаясь ухватиться на обложку за корешок. Но было поздно. Майк инстинктивно прижал предмет к себе. — Ого! — засмеялся он и подвинулся назад. — Ты что творишь? Сердце Уилла стучало. — Просто- просто отдай. Майк насмешливо ухмыльнулся. Он вытянул руку. — Зачем? Ты стесняешься? Это в какой момент ты стал стесняться своих рисунков? Уилл дернулся быстрее, но Майк успел и упал на спинку, счастливо хохотая. — Майк! — вскрикнул Уилл, — хватит. Майк поднял блокнот еще выше. Уиллу пришлось потянуться. — Господи, — смотрел тот на него, — я иногда забываю, что ты ниже меня. Это мило. У Уилла потемнело в глазах. Все в последнее время обращались с Уиллом как с чем-то незначительным. Майк не имел права так говорить. Не после того, как сам же стал обсуждать Уилла с кем попало. Уилл снова потянулся вперёд, пытаясь схватить блокнот, и налетел прямо на Майка. Майк довольно расхохотался и одним плавным движением вскочил на ноги, держа блокнот над головой как трофей. Разница в росте была нечестным преимуществом, и он это прекрасно знал. Даже не скрывал. — Господи, — хохотнул Майк, — ты его не получишь. Руки у Уилла тряслись. Дыхание срывалось. Он чувствовал, как жар подбирается к горлу, а пот холодит спину. Майк попятился к дивану, всё ещё ухмыляясь, Уилл шёл следом — будто его тянули крюком. В голове стоял беззвучный крик. Перед глазами мелькало лицо Генри на бумаге. Майк смотрит. Майк спрашивает. Майк рассказывает кому-то ещё. Лукасу. Дастину. Маме, Джонатану. Уилл не мог дышать. — Майк, — сказал Уилл надрывно. — Пожалуйста. Это слово — пожалуйста — что-то изменило в лице Майка. Ухмылка дрогнула, самую малость. Будто он понял что-то. Но тут Уилл снова рванулся, и инстинкты Майка вернули его в игру. Он вильнул в сторону, смеясь, и Уилл врезался в него. Тела столкнулись с глухим звуком. Майк пошатнулся, не выпуская блокнота, Уилл вцепился в его руку, пытаясь потянуть вниз. Майк крутанулся, смех стал громче, и Уилл не удержал хватку. Они упали вместе. Ничего травматичного. Просто неловко. Майк приземлился на спину с хриплым выдохом, Уилл рухнул на него сверху, вторая рука Майка автоматически схватила его за талию, пытаясь удержать, не дать упасть и осталась там. Блокнот с рисунками сполз в руке Майка, и страницы распахнулись. В ушах у Уилла зазвенело, мыслями он был уже не в подвале. У реки. Под взглядом Генри. В ужасе быть разоблачённым. Ладони Майка были тёплыми. Уилл ощущал это слишком остро и всё ещё тянулся к блокноту, проклиная нечеловечески длинные руки Майка. Майк попытался скинуть его, перекатиться, всё ещё смеясь. — Уилл, ладно — ладно — стой — — он задыхался, щёки горели. — Ты из-за ерунды с ума сходишь. Ерунды. Внутри всё перевернулось. Уилл боролся сильнее — паника придавала ему сил. — Отдай! — прошипел он. — Зачем? Что там такое? — Ухмылка Майка стала мягче. — Ты там голого дракона нарисовал, что ли? У Уилла перед глазами всё побелело. Пальцы поймали край скетчбука, он дёрнул его к себе. Майк тоже дёрнул к себе. Блокнот выскользнул. Взлетел и с хлопком ударился об пол. Проскользил по ковру. Обложка распахнулась от удара, страницы шелестнули веером, и он лёг страницами вверх. С бумаги смотрел Генри. Уилл издал короткий, надломленный звук и рванулся вперёд на руках и коленях, но Майк двигался быстрее. Поймал его за предплечье и за талию одновременно, достаточно крепко, чтобы удержать. — Уилл, подожди, — выдохнул он, его грудь касалась спины Уилла, он стоял на коленях за ним, и взгляд уже прикован к раскрытой странице. Уилл рвался в его хватке, пальцы бесполезно скребли ковёр, тело тянулось вперёд, пока рука Майка держала его. — Майк, отпусти! Тот не слышал. Он смотрел на рисунок. На набросок острого и красивого лица Генри — таким, каким Уилл его запомнил. Таким, каким нарисовал, даже не пытаясь скрыть нежность в линиях. Штриховка была тщательной. Глаза были нарисованы с пугающим вниманием: карандаш давил сильнее там, где радужка встречалась с веком. Всё тело Уилла похолодело. Майк замолчал. Рука, всё ещё лежавшая на талии Уилла, напряглась. Уилл медленно поднял голову. За рёбрами скапливался ужас. Майк всё смотрел на рисунок, приоткрыв рот, сдвинув брови, будто изображение никак не укладывалось в голове. Большой палец рассеянно двигался по свитеру Уилла, и у того перехватило дыхание. Секунду никто из них не двигался. Тишина оглушала и тянулась слишком долго. Уилл слышал всё — гудение лампы, далёкий шум холодильника наверху, — всё звучало слишком громко. Сердце колотилось, во рту была желчь. Голос Майка вышел тихим. Уже не игривым. — Кто… это? Горло у Уилла стянуло до боли. Он рванулся с резкой, отчаянной силой. Майк тут же разжал руки — будто и не думал его держать. Уилл достал последний сантиметр, шлёпнул ладонями по скетчбуку и прижал его к груди. Страницы захлопнулись. Он обнял блокнот как щит и почувствовал, что глаза жгёт. Слёзы застилали взгляд, и это его бесило. Бесил он сам. Бесило своё тело, которое его предало. Бесил Майк за то, что все увидел. Бесил весь этот мир. Майк медленно поднялся. Взгляд не перевелся на блокнотом. Остался на Уилле. На его лице теперь было что-то неспокойное, что-то натужное в глазах. — Уилл... Уилл попятился, прижимая блокнот. Дыхание давалось рывками. Он провёл рукавом по лицу, стирая слёзы до того, как они успеют пролиться. — Я не знаю, — бросил он резко. Майк моргнул. — Что? — Я сказал: не знаю, — повторил Уилл, резче. — Просто какой-то тип. Я встретил его в парке. Майк уставился на него. Растерянность на его лице сменилась чем-то другим — тревогой, может быть. Той осторожностью, которую Уилл мгновенно узнал и готов был разорвать зубами. — В парке? — повторил Майк медленно, как будто вычислял, врет тот или нет. — С каких пор ты... — Он остановился, брови сдвинулись сильнее. — Зачем ты рисуешь какого-то левого мужика из парка? Уилл сжал скетчбук до боли в костяшках. — Потому что захотел, — сказал он, голос дрожал. — Потому что я рисую что хочу. Рот Майка открылся, закрылся. Он медленно встал, приподнял руки чуть-чуть, ладонями вперёд, как перед пугливым животным. — Я не говорю, что нельзя. Просто... Уилл, я даже не знал, что ты вообще ходишь в парк. Уилл засмеялся коротко. — Да. Шок. Майк вздрогнул. — Это что значит? Грудь болела. Горло горело. Слёзы всё время лезли, и он их так ненавидел, что готов был выцарапать себе глаза. Майк сделал шаг ближе. — Эй. Слушай, прости, ладно? Я не хотел... — Он неловко махнул рукой между ними, в сторону скетчбука, в сторону этого бардака. — Я думал, что мы просто дурачимся. Уилл снова засмеялся, и смех захрипел в середине. Он с трудом сглотнул. Лицо Майка ещё больше смягчилось — и вот оно. Этот взгляд. Тот самый, что был у Лукаса. Тот, что бывает у Джойс в паузах между вопросами. Тот, с которым он идёт потом перемывать косточки Уиллу с их общими друзьями. Внутри всё перевернулось. Майк неловко и честно попробовал ещё раз. — Я просто хотел побыть с тобой, понимаешь? Джойс вернулась к Хоппнру, Эл попросила её остаться. А Джонатан с Нэнси куда-то умотали по своим делам. Мы тут вдвоём, и я подумал, что можно... — Значит, тебе просто скучно. Майк вытаращился на него. — Что? Нет! Руки у Уилла тряслись, он крепче прижал скетчбук к груди. Майк сделал ещё шаг и спешно продолжил. — Уилл, ну хватит. Я пытаюсь... — Пытаешься что? — бросил Уилл в ответ. Рот Майка открылся, снова закрылся — он ничего не мог придумать. Что-то в Уилле лопнуло. Весь день он с этим мирился. Запах хлорки в больнице. Искренность Лукаса. Его случайная оговорка. Ощущение, что его обсуждают как проблему. То, как Генри сказал, что чужая забота — это групповой проект. А теперь Майк стоит перед ним с этим осторожным лицом, изображая, что переживает, хотя просто убивает время. Пришёл к Уиллу, потому что его, наверное, спровадили от Хоппера. Может, потом расскажет Дастину и Лукасу, что Уилл рисовал какого-то мужика. — Что? Пытаешься ещё больше говорить обо мне за моей спиной? Слова повисли в подвале и обернулись вокруг шеи Майка — тот застыл. Глаза распахнулись, по лицу молниеносно прошла вина, почти комически. Щёки вспыхнули, рот приоткрылся, будто его ударили. — Я... — Майк запнулся. — Уилл, я не... тебе Лукас сказал? Горло у Уилла сдавило. Он возненавидел себя за то, что проговорился. Возненавидел, за то, что это было важно. Возненавидел боль в груди. Майк снова поднял руки ладонями вперёд. — Прости. Прости. Я не пытался... не хотел... — Голос надломился — честный, отчаянный. — Я волновался. Я не знал, что ещё делать. Смех Уилла затих. Он снова грубо провёл рукой по лицу. — Забудь. Майк всё равно шагнул ближе — он не умел бросать все на полпути. — Нет. Я не собираюсь забывать. Уилл, я... — Он сглотнул, подойдя ещё ближе. — Прости меня. Не надо было. Просто ты последнее время... Уилл дёрнулся. — Не надо. Это прозвучало тихо, почти как предупреждение. Майк замер на полушаге, обшаривая лицо Уилла взглядом — словно ища ответ где-то там. — Я просто хотел побыть с тобой, — сказал он тихо. — Вот и всё. В подвале стало тесно. Уилл прижимал скетчбук к груди и смотрел на Майка сквозь влажную пелену. Он хотел поверить. Так сильно хотел, что делалось тошно. Плечи Майка опустились, сквозь вину пробилось что-то похожее на злость. — Ты не можешь... — Он провёл рукой по волосам, дыхание было тяжёлым. — Ты не можешь злиться на меня за то, что я беспокоюсь. — Я старался тебе помочь, — продолжал Майк, его слова посыпались быстрее. — Старался, Уилл. Каждый раз, когда я спрашиваю, как ты, ты молчишь. Каждый раз, когда я прихожу, говоришь «нормально». Ты не ешь, почти не разговариваешь, пропадаешь в подвале — и злишься на меня за то, что я это замечаю? Грудь у Уилла горела. В ушах звенело. Не надо было возвращаться. Надо было остаться у реки. — Ты не можешь просто... — голос Майка дрогнул, в нём почти звучал гнев. — Ты не можешь превратиться вот в это — в пустую оболочку — и ждать, что мне будет всё равно. Я здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Я всё это время был тут. Уилл резко помотал головой. Майк не имел права изображать, что переживает, после всего, что случилось. Он в любой момент бросит всё, как только Оди свистнет. — То, что ты рядом, не значит, что ты вправе принимать за меня решения, — сказал он. Получилось так спокойно, что ему стало только хуже. — И не значит, что ты можешь разбалтывать мои проблемы другим людям. Рот Майка открылся. — Что? — Ты говорил обо мне, — бросил Уилл. Голос дал трещину, но он не остановился. — С Лукасом. Со всеми. Как будто меня там вообще не было. — Я волновался! — сказал Майк. — А что мне было делать? Ты мне ничего не говоришь! Уилл засмеялся — горько, надломленно. — Я ничего не говорю, потому что нечего говорить, Майк. Майк шагнул вперёд и сказал тоном, в котором было что-то между злостью и мольбой. — Это неправда, — его голос сломался на этом слове. — Я тебя вижу. Вижу. Я держу тебя, когда ты ночью просыпаешься с криком. Я делаю тебе этот чёртов чай каждый раз, когда слышу, что ты ходишь, потому что ты не можешь снова заснуть. — Руки поднялись беспомощно и упали. — Я вижу, как ты отодвигаешь тарелку. Я всё это вижу. А ты продолжаешь меня отталкивать. Поэтому... — Он сглотнул, челюсть напряглась. — Поэтому, прости господи, я не знал, что ещё делать. Его взгляд непроизвольно скользнул к блокноту, прижатому к груди Уилла. — И тут я узнаю, что ты ходишь в парк, — сказал Майк, почти в растерянности. — Один. Зависаешь с каким-то мужиком, которого ты вообще не... Уилл напрягся. Майк это почувствовал и всё равно не остановился — страх гнал его вперёд. — Ты там достаточно часто бываешь, чтобы так его нарисовать, Уилл. Это не ничто. Ты так не рисуешь людей, если только... — Если только что? — бросил Уилл. Майк замешкался. Язык споткнулся. Челюсть сжалась. — Я просто не хочу, чтобы ты торчал в каком-то парке с левыми мужиками как какой-то... Фраза оборвалась. Ей и не нужно было заканчиваться — Уилл всё равно всё почувствовал. Слово отозвалось в голове прежде, чем Майк успел осознать, что едва не сказал. Оно выползло из памяти — уродливое и привычное. Это не моя проблема, что тебе девчонки не нравятся. Голос Лонни. Ухмылки хулиганов. Уилл шагнул ближе. Руки тряслись так, что блокнот дрожал у груди. — Как кто? Майк побелел. — Уилл, нет, я не это имел в виду... — Скажи. — Уилл сглотнул желчь, чувствуя, как дрожат губы, как ноют зубы от того, как сильно он их сжимает. — Уилл... — Скажи, Майк. — Он сглотнул — в глазах жгло, зрение плыло. — Лучше уж сразу. Майк загнанно смотрел на него. Руки сжались в кулаки, разжались. Он лихорадочно затряс головой... — МАЛЬЧИКИ! УЖИНАТЬ! Голос Карен упал в подвал как кирпич сквозь стекло, разнёс все вдребезги, оба дёрнулись. Голова Майка метнулась к потолку, потом обратно к Уиллу. — Уилл, пожалуйста... — Ужинать! — снова позвала Карен, уже ближе. — СЕЙЧАС ЖЕ! И руки мыть! Майк стоял, разрываясь между лестницей и лицом Уилла. Рот открылся, закрылся. Он сглотнул. Уилл не стал ждать. Он отвернулся. Блокнот всё ещё был прижат к груди, он убрал его в маленький ящик и взял ключи с собой. Майк маячил у него за спиной. — Уилл... — Уйди, — сказал он, но голос был хриплым, глаза жгло. Майк был такой же, как все они. Генри был прав. Уилл пошёл к лестнице. Ноги стали ватными, как будто перестали принадлежать ему. Майк снова произнёс его имя, идя следом. — Уилл, прошу... Уилл не обернулся.