Адгезия

      Когда его альфа оставил его одного в этом ппустом и огромном доме, пахнущем для него ужасно пугающе, хотя всем вокруг казалось, что это краска и лак новой мебели, он ещё некоторое время сидел на тумбочке в холле – просто приходя в себя. Он вправду страшно замерз и действительно страшно устал. Эта безумно красивая и настолько же дорогая одежда, казалось, оставляла его совершенно голым на виду у всех. Благо действительно ходить в ней перед всеми потребовалось не так много. Он несколько минут постоял в зале регистрации, где было всего несколько человек, потом посидел за столом в полутёмном банкетном зале, а затем этот человек – Минхо, кажется – укрыл его своим пиджаком и отвел отдохнуть. Везде было слишком много людей, слишком много шума, криков, музыки, слишком много запахов, нежеланных прикосновений. Ему очень скоро сделалось дурно. Наверное, действительно перенервничал.       Горничная приготовила ему ванну и полотенце, показала как пользоваться джакузи и душем. Хотела оставить ему пузырящуюся воду, но он попросил выключить. Он боялся признаться, что это напоминает ощущение чужих рук.       Просидев в горячей воде какое-то немыслимое количество времени, что кожа на пальцах рук и ног сморщилась, он даже успел почти задремать, убаюканный тонким ароматом мелисы. И тут кто-то постучал в дверь ванной, а затем спросил:       – Молодой господин Ким, могу ли я войти?       Юн Хо растерялся. Молодой господин Ким уехал часа три назад, почему его ищут здесь? Или не вся прислуга знает об этом?       – Что вам нужно? Я не одет… – насколько смог, спокойно ответил Юн.       – Я сделаю вам массаж и помогу привести в порядок волосы. Если вы хотите сначала одеться, то я подожду вас в душевой.       Юн растерялся, но из ванной выбрался, наскоро вытерся полотенцем и завернулся в один из банных халатиков. Если бы его мысли не были сейчас в таком раздрае, он бы обратил внимание, что среди всего огромного в этом доме халатик ему как раз в пору.       В соседней – душевой – комнате его ждала женщина-бета. Она деловито выдвинула на середину массажный стол и расставляла разные бутылочки с подписанными названиями масел.       – Молодой господин Ким, прошу вас, – она указала на стол. – Я всё подготовила. Можете снимать халат. Вам не холодно? Я включила подогрев воздуха и пол тоже теплый.       Юн замер. Он не смог бы раздеться перед кем бы то ни было даже под дулом пистолета.       – Почему вы зовете меня господин Ким? – растерянно спросил он.       – Ах вы, милое создание! – всплеснула руками тетушка. – Да потому, что вы теперь тоже Ким, разве не ясно?       Юн вдруг действительно осознал, как же это странно. Действительно, ведь он теперь и в правду Ким.       – Вас прислал… Сухо-щи? – неловко подбирая слова, спросил Юн.       – Да, он приказал позаботиться о вас в его отсутствие.       – Вы первый раз здесь работаете?       – В этом доме – можно сказать, да. Но у молодого господина – уже давно.       – Что он за человек?       – Вот те раз! – тетушка снова всплеснула руками. – Неужели вы не знаете? Как же вы вышли замуж и не знаете, что он за человек?!       Юн Хо густо покраснел и пошёл гусиной кожей. Он опустил глаза в пол и посмотрел на свои босые белые ноги на черном блестящем кафеле. Кафель был теплый. Ноги всё равно мерзли.       – Что я всё болтаю! – вдруг ворчливо одёрнула себя тётушка. – Выгонит меня молодой господин, если узнает, что я за глупости при вас болтаю. Уж смилуйтесь, не сдавайте меня. То "как" и "почему" – это только ваше дело и больше никого. Никто не может лезть своим длинным любопытным носом – вот таким вот, как мой, – в вашу личную жизнь. Не позволяйте никому. Никто такого права не имеет. Идите, молодой господин, укладывайтесь поудобнее.       Юн так и стоял, не в силах заставить себя развязать пояс. Тётушка сощурилась на несколько секунд, глядя на него, а затем понимающе кивнула.       – Видимо совсем вы юный, молодой господин. Ничего, такое тоже бывает. И ничего в этом плохого нет. У каждого по-своему. Не хотите, и не будем. Пойдёмте тогда, я вам волосы уложу. Ещё до вечера красивым ходить будете.       Тётушка ловко расправлялась с красивыми платиновыми локонами Юна, пока он сидел на диване поджав ноги. Волосы у него всё ещё были сухие и ломкие, несмотря на кучу уходовых средств, которые надарил ему Сухо. Сожжёные дёшевой краской, в добавок к их природной хрупкости, восстанавливались они неохотно.       Тётушка болтала о чём-то о своём, не сильно заботясь слушает ли её молодой господин. Вероятно это была привычка которой она не отдавала отчёта. Когда с укладкой было покончено, она отправилась на кухню помочь кухонной прислуге накрыть на стол в гостиной. Юн же юркнул обратно в ванную. Он не придумал ничего лучше чем снова влезть в свою прежнюю праздничную одежду и снова накинуть пиджак Сухо. Он помнил, что где-то наверняка лежат упакованные для переезда его вещи, новые, практически все ещё с бирками( тоже бесконечные подарки Сухо перед свадьбой), но идти бродить по дому в одиночестве в поисках неразобранных коробок так не улыбалось.       Теперь, когда вокруг растворились все мешающие запахи, остались только беззвучные запахи бет, он вдруг ощутил тот самый особенный, терпкий, знакомый. Тот который узнает из всех на свете будь их хоть как звезд на небе бесчисленное множество. Он вдохнул и где-то внизу живота отдалось и скрутило тонким спазмом. Волнение. Всего лишь волнение. Все волнения за прошедший день, страх и усталость тотчас стали подтаивать и стекать куда-то по сторонам словно старый снег с крыши. Юн зарылся носом в ворот пиджака, где запах был самый чёткий. Но и он уже ослабел. Слышно было, что его надевали лишь раз, сегодня первый. Юн с трепетом понял, что в самых потаённых закромах сердца ждёт возвращения Сухо.       Уже чуть-чуть скучает.

***

      Йонг Хун вёз Сухо в его новую семейную резиденцию. Они только что подбросили Минхо до его холостяцкой квартирки и теперь не спеша лавировали по пробкам. Торопиться было некуда. Сухо чувствовал удовлетворение после разговора. Кажется друг смог вселить в него невиданную веру в себя. Сейчас ему казалось, что он горы способен мизинцем свернуть, не то что противостоять отцу. Он ещё покажет ему, чего стоят Кимы. Он ещё сумеет доказать, что за своё он будет рвать зубами и глаза выгрызет любому.       В кармане загудел телефон. Он не сразу сообразил, что это у него, пока телохранитель не обратился к нему по имени.       От имени на светящемся экране сердце у Сухо похолодело и провалилось глубоко в желудок.       – Я бы хотел поговорить с тобой ещё раз сегодня. Пожалуйста пересядь в машину к моим людям. Свою шавку можешь отослать домой. Он тебе сегодня больше не потребуется.       – Да, отец. – мертвым голосом ответил Сухо. – Останови. – приказал он сбросив звонок.       Йонг Хун не удивился, он привык что в семье Ким такое происходит постоянно. Он аккуратно притормозил у обочины и Сухо вышел.       – Сегодня свободен. Утром заедешь за мной в новую семейную резиденцию. – и захлопнув дверь пошёл к притормозившему перед ними минивену.

***

      Дома было тихо. Почему он уже называл это место домом? Нет, наверное пока еще все таки в доме.       В доме было тихо. Вся прислуга давно ушла, оставив после себя порядок и едва уловимые приятные запахи ужина. Мягкий теплый свет нескольких торшеров делал его уютные, хотя стены были ещё совершенно голыми, обстановки явно не хватало на такое огромное пространство, но для Юн Хо в принципе было невозможно представить, как можно жить в таком огромном пространстве. Это же целый огромный, просто гигантский дом. В котором ещё и живет великан. Он всё ещё страшно смущался даже наедине с собой, когда думал о том, как они смотрятся рядом с Сухо.       Он – высокий и широкоплечий, с сильными руками (по крайней мере, они такими выглядели); Юн стыдливо отгонял даже случайные мысли о том, что сегодня эти сильные руки даже почти подняли его. И этого было достаточно, чтобы выглядеть великаном на фоне крошечного Юн Хо. Он совсем не вырос в детстве и так и остался в своем пограничном подростковом размере. Тонкий как тростиночка, с длиннопалыми руками и ногами, что как ни странно не добавляло ему роста.       Он встал напротив напольного зеркала и посмотрел на себя. Было стыдно оценивать свою красоту, но внезапно сейчас ему показалось… что он красивый. Он привык к шуткам и издевательствам в школе, его странная необычная внешность всегда была поводом для пристального внимания детей, а слабое зрение – побочный эффект альбинизма – только добавлял масла в жаркий огонёк веселья. В средней школе Юн почти постоянно красил волосы какой мог достать дёшевой черной краской, лишь бы не выделяться так сильно среди остальных. Это волосы практически убило. Но недавняя и неожиданная встреча, и слишком стремительно развивающиеся отношения с Сухо всё изменили. Сухо настоял на том, чтобы Юн перестал изводить на себя дешманскую краску. Он непрерывно говорил, что ничего красивее он в жизни не видел, а что до его близорукости – Сухо это не беспокоит. Он может всю жизнь носить его на руках.       Юн Хо скромно снял пиджак, аккуратно сложил его на диване и снова встал перед зеркалом, несмело поворачиваясь и оглядывая себя.       В этот момент входная дверь издала писк разблокировки и открылась. В холл вошёл Сухо. Юн понял это сразу, сердце его радостно ударилось в грудную клетку, он повернулся, затрепетав.       Сухо разулся, не глядя наступая на задники обуви, и не заботясь убрать туфли с середины прохода, прошёл в гостиную, держась за стеночку.       Юн Хо вдруг растерялся. Как нужно себя вести? Как нужно приветствовать мужа? Нужно сразу подойти и обнять или нужно подождать пока он подойдёт первый?       Сухо казалось не замечал его замешательства. Он подошёл и притянул Юн Хо к себе. Тому чуть-чуть не хватало роста чтобы Сухо мог нагнув голову уткнуться ему в плечо.       – Как хорошо…– он глубоко вдохнул тонкий запах омеги и выдохнул через рот ему в шею.       – Сухо… щекотно, ах! – Юн Хо беззвучно хихикнул и попытался отстраниться пряча чувствительную шею. Он даже не решался сам прикоснуться к Сухо, чтобы отстраниться. Его едва ощутимый запах зелёного чая стал чуть заметнее и стал отдавать сладковатым – запах выдавал страх омеги.       – Ты пахнешь так слабо. Тебе же давно исполнилось 17?       – Пол года назад… – тихо ответил тот и посмотрел снизу вверх. – Я всегда сильно отставал от других омег моего возраста. Меня часто принимали за бету из-за того, что запах почти не ощущался.       – Тебе очень идёт. – Сухо настолько неприкрыто пялился на Юн Хо, что поверх его обычно бледных щёк стали медленно проступать неаккуратные красные пятна.       – И твой запах, – он наклонил голову к пятнышку за ухом, шумно вдыхая аромат – и твой возраст, – он наклонил голову с другой стороны и вдохнул у другого уха – ты весь невероятно красивый. – Сухо медленно стал оседать и опустился на колени. Только в таком положении его голова оказалась примерно на уровне груди Юна. Он взял его за талию и притянул, зарываясь лицом в складки ткани у него на животе и шумно дыша. Пальцы рук практически смыкались, образовывая кольцо вокруг Юна. Он застыл ни жив ни мёртв, ощущая горячее дыхание на коже. Тонкая одежда не скрывала ничего. Ему казалось, что между пальцами Сухо и его кожей вообще нет, что он касается его голого тела…       – Сухо, пожалуйста…– он наконец решился чуть упереться пальчиками в лоб Сухо, чтобы придержать его. Его пугало как Сухо, который всё это время держал пионерскую дистанцию внезапно словно стал бредить под температурой.       – Юн. – Сухо отстранился и поднял голову и посмотрел ему в лицо. В груди снова защемило, ему так нравилось отсюда смотреть на него. – Прости, я не хотел тебя напугать. Я знаю, что я поступаю не честно. Но мы не сможем ничего отложить, Юн. Прости. Прости меня, я не смогу защитить тебя по-другому.       Сухо поднялся с колен. Он провел кончиками пальцев по стройным бедрам. Он поднялся к тонкой талии. Он запустил руку под край блузки и провел по тонкой маечке. Юн Хо был так напуган, что замер и даже забыл дышать. Сухо погладил его несколько раз и, не выдержав, подхватил, прижал к себе, поднял его, вжимаясь лицом в него, вдыхая его запах, вдыхая его аромат, ещё такой слабый, неразвитый. Ноги Юна оказались высоко над полом.       – Ты же обещал мне… – у Юн Хо перехватило дыхание. Он не мог вдохнуть то ли от того, что молодой господин Ким вжимался лицом в его диафрагму, то ли потому что разучился дышать от шока. – Ты обещал мне подождать. Ты обещал мне…подождать! Ты обещал…!       Он не плакал. Ему не хватало сил и дыхания. Он просто мелко дрожал и стучал зубами. Ледяные руки и ноги не слушались.       Сухо держал его навесу, вдыхая едва слышный аромат нераскрывшегося омеги и тонкий запах мелиссы, и глотал слезы стараясь не выпустить наружу ни одной, ни на секунду не дать заметить их Юн Хо.       Это был второй раз за всё время, когда он ощутил вес Юна.       Сухо медленно, словно сахарную фигурку, опустил его и разжал руки. Он отвернулся и прошёл в глубь гостиной, пряча глаза. Юн Хо обхватил себя руками и обессилено опустился на пол.       – Юн, пожалуйста, выслушай меня и постарайся понять. Я буду с тобой предельно честен. Так честен, что мне сейчас хочется самому убить себя на месте. – Сухо сделал паузу словно собирался повернуться, но не смог. – Отец потребовал поставить тебе метку. Он потребовал сделать это сегодня же, и если я откажусь или отложу это – он пригрозил, что отберёт тебя. А после пометит другим альфой. И ты навсегда останешься с меткой “черной вдовы”. – он наконец бросил через плечо короткий взгляд на Юн Хо. Тот сидел на полу, неподвижный и непонимающий.       – Юн, я хочу защитить тебя. Я не предполагал, что отец имеет надо мной такую власть. Возможно и не имел пока у меня не было слабых мест. Но теперь оно появилось. – он собрался с духом и наконец повернулся лицом – Юн, больше чем жить я хотел оградить тебя от боли в этом мире. И теперь сам же собираюсь причинить тебе её. Ты наверное сейчас страшно разочаровался во мне. Скажи, я теперь тебе противен?       Сухо боялся повернуться и посмотреть в лицо Юна когда тот наконец соберётся ему ответить.       Юн Хо молчал. Он словно потерял дар речи от шока. Ему казалось, что происходит какой-то фарм, какая-то злая шутка. Его Сухо не мог явиться к нему с таким! Пусть кто-нибудь сейчас выскочит из-за двери и крикнет, что их разыгрывают... Юн бессильно пальцы рук в кулаки.       Сухо почувствовал как внутри него начинает кипеть бессильная ярость. Ну вот какого чёрта он такой покорный. Не плачет, не скандалит, не обвиняет его. Просто так взял и доверил своему альфе свою свободу и безопасность. А этот альфа как конч последний собирается воспользоваться его положением.       Сухо мотнул головой, давая себе мысленную оплеуху. Если не он, то тогда кто-то…кто-то ещё. Это горькое лекарство, болезненная прививка, ни что иное. Нет другого способа защитить своё. Лучше будет потом убиваться, пожиная плоды своей преступной слабости? Сухо почувствовал себя уязвлённым такой кротостью омеги. Ему легко отдаться его воле. Он даже близко не представляет чего это стоит самому Сухо.       Он порывисто подошёл к омеге, поднял его с пола и понёс наверх. Он держал его одной рукой, второй достал телефон и на ходу поставил на беззвучный.

***

      Сухо видел, как по щеке Юн Хо, наконец, скатилась первая чистая, беззвучная слеза. Она оставила блестящую дорожку и исчезла в ткани маечки. Потом вторая.       Он отвёл губы от его шеи, чтобы взглянуть в лицо. Глаза Юн Хо были открыты теперь. Они смотрели куда-то мимо, в потолок. В них была пустота. Бесконечное, безмолвное горе.       Этот взгляд делал Сухо больнее любых слов протеста. В нём была вся обличающая правда о том, что он собирался сделать. Он не чувствовал ни триумфа, ни азарта обладания, ни наконец того, что ощутит взросление – ничего из того, чем бредил отец.       То что сейчас происходило было насилием. Чистым, простым, губительным для них обоих, вот что сейчас было между ними.       На секунду его решимость дрогнула. В горле встал ком. Руки сами собой ослабили хватку.       Но тут в памяти всплыл ледяной голос отца: «И чтобы я не видел больше подобных вещей. Альфы созданы, чтобы подчинять».       Сухо остановился, всё ещё держа Юн Хо за руку. Последний шаг. Последний миг, когда ещё можно было отступить.       Он отстранился. Юн Хо стоял, опустив глаза на пол. Слёзы текли по его лицу безостановочно, но он не издавал ни звука. Его покорность была абсолютной и оттого невыносимой.       Он подвёл его к краю кровати.       – Ложись.       Юн Хо послушался. Он сел на край, потом, медленно, как человек во сне, лёг на спину, положив руки вдоль тела, и уставился в тёмный потолок. Поза жертвы на алтаре.       Сухо замер над ним, глядя на это бледное, прекрасное, отрешённое лицо, залитое слезами. В груди что-то рвалось и кричало. Но голос отца был громче. Голос страха – ещё громче.       В комнате повисла тишина. В висках бешено и болезненно колотилось сердце.       Юн Хо лежал неподвижно, лишь тонкие пальцы время от времени вздрагивали, впиваясь в складки ткани.       Сухо медленно опустил колени на край кровати. Матрас прогнулся, и тело Юн Хо непроизвольно качнулось к нему, снова сдавленно вздохнув. Этот маленький звук, полный животного страха, пронзил Сухо как иглой. Он замер, его собственное дыхание стало тяжёлым, свистящим.       «Сделай это. Просто сделай. Поставь ему метку и всё закончится. Просто быстро покончи с этим», – гнал он себя, но руки не слушались.       К нему снова пришли образы. Яркие, нестерпимые. Отец, смотрящий на него поверх бокала с коньяком: «Альфа должен быть безжалостным... в постели». Минхо в баре, его красивый, печальный взгляд: «Ты собираешься навредить любимому человеку, чтобы угодить тирану». И самое чёткое – взгляд Юн Хо несколько часов назад, когда он протянул ему пиджак.             Растерянная, робкая благодарность. Теперь в этих глазах не осталось ничего, кроме влажной пустоты. – Юн-а... – имя сорвалось с его губ хриплым шёпотом. Он не ждал ответа. Его пальцы наконец нашли силу и коснулись ворота блузки. Шёлк был прохладным и скользким. Застёжка-невидимка уступила с тихим, зловещим шорохом.       Юн Хо зажмурился. На его виске забилась тонкая синяя жилка. Он не сопротивлялся, когда Сухо отводил полы блузки в стороны, обнажая тонкую шелковую маечку под ней. Но его тело напряглось, стало твёрдым и негнущимся, как у человека, которого бросили в ледяную воду.       Сухо видел,как выступили мурашки. Видел, как беззащитно пульсирует яремная впадина на шее – то самое место, ждущее метку. Его собственные альфа-феромоны, выброшенные в кровь адреналином и страхом, навалились тяжёлой, душной волной, смешиваясь со сладким запахом ужаса омеги. Этот коктейль ударил в голову, покрыв последние остатки сомнения физиологическим туманом. В нём зашептал древний, подлый голос: «Твой. Твоя собственность. Возьми».       Его руки нашли пояс брюк. Пальцы, холодные и неуклюжие, возились с застёжкой. Шёлк разошёлся с тихим звуком. Юн Хо вздрогнул, и на этот раз дрожь прошла по всему его телу, долгой, леденящей волной. Он инстинктивно сжал бёдра, но мускулы его были слабы, обессилены шоком и болью. Он не сопротивлялся, это был остаточный, жалкий рефлекс.       Сухо проигнорировал это. Его разум работал в странном, расщеплённом режиме. Одна часть, холодная и отстранённая, фиксировала детали: как бледнеют костяшки его пальцев, как тень от бра ложится на изгиб бедра Юн Хо. Другая часть, животная и тёмная, уже толкала его вперёд, диктуя следующий шаг.       Он стянул с него брюки вместе с нижним бельём, не глядя, отбросил на пол. Потом, почти механически, задрал тонкую шёлковую маечку, обнажив плоский, бледный живот и хрупкие рёбра. Юн Хо попытался прикрыться. Он обхватил себя руками и повернул голову в сторону, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть.       Сухо видел, как по обнажённой коже бегут мурашки, как тот ежится. Он расстегнул собственную ширинку. Звук молнии прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Каждый его жест был медленным, тяжёлым, как будто он двигался под водой, преодолевая огромное давление.       Он придвинулся ближе. Коленом раздвинул бёдра Юн Хо. Его глаза, до этого упрямо смотревшие в стену, закрылись. Он зажмурился и слезы брызнули сквозь сомкнутые веки. Его тело затряслось в беззвучном рыданием, горьком, отчаянном. Сдавленный всхлип вырвался, Юн Хо прикусил тыльную сторону ладони. Его некому защитить. Некому. Снова.       Сухо навис над ним, опираясь на прямые руки. Он видел под собой это хрупкое, абсолютно беззащитное тело, напряженное в ожидании боли. Видел слёзы, сочившиеся из-под сомкнутых ресниц и впитывающиеся в ткань подушки.       Сухо почувствовал, как под его ладонями мелко-мелко задрожали мышцы живота – тихая, непрекращающаяся внутренняя дрожь загнанного зверька. Он на мгновение задержал ладони на животе, позволив теплу своих рук просочиться сквозь ткань. Жест, который мог бы быть нежным, здесь был лишь частью подготовки к насилию, и эта двойственность вызывала тошноту.       Он не стал раздевать его полностью. Это показалось ему ещё более отвратительным, ещё более циничным спектаклем. Вместо этого он лишь расстегнул пуговицу, ослабил давление на живот. Потом его руки поднялись, скользнули под тонкую маечку, коснулись гладкой кожи рёбер.       Юн Хо вздрогнул всем телом, словно от удара током. Из его горла вырвался короткий, сдавленный выдох.       – Тихо, – прошептал Сухо, и этот шёпот был полон такой странной, извращённой нежности, что его самого передёрнуло. – Всё скоро... скоро закончится.       Не было поцелуев. Не было ласк. Не было попыток подготовить. Была лишь грубая, неумолимая физиология, подстёгнутая страхом и яростью. Он вошёл в него резко, преодолевая сопротивление сухих, неготовых тканей.       Боль, которую он испытал в тот момент была физической в самом малом смысле. Ощущение чего-то грязного. Но это была ничто по сравнению с тем, что произошло с Юн Хо.       Тело под ним вздрогнуло, выгнулось в неестественной, судорожной дуге. Из горла Юн Хо вырвался сдавленный выдох. Его глаза дико распахнулись, взгляд врезался в потолок, полный шока, превышающего порог восприятия боли. Его пальцы впились в шелк простыней, словно пытаясь порвать его.       Сухо замер, чувствуя под собой дикое, паническое напряжение каждой мышцы, сжимающей его в тисках мучительного спазма. Он видел, как лицо Юн Хо исказила гримаса немого страдания, как по его вискам и шее выступил холодный пот. И в этот момент он понял всю чудовищную ложь своих оправданий. Никакой защиты. Никакой свободы. Только боль, которую он причинял. Только власть, которую он утверждал самым грязным способом.       Но остановиться было уже невозможно. Машина была запущена. Его собственное тело, возбуждённое насилием и доминированием, требовало завершения. Он начал двигаться. Ритмично, методично, с закрытыми глазами, пытаясь отгородиться от реальности. Каждый толчок был гвоздём в крышку гроба их с Юн Хо отношений.       Юн Хо не боролся. Лишь его тело время от времени вздрагивало в такт движениям, выдавая непереносимые страдания. Иногда из его сжатых губ вырывался прерывистый, захлёбывающийся всхлип. Слёзы текли по его вискам ручьями, образуя тёмные пятна на матрасе. Он ушёл глубоко внутрь, в то самое тёмное место, куда не доходит сознание, оставив снаружи только оболочку, терпящую надругательство.       Сухо двигался, и с каждым движением в нём росло гнетущее, всепоглощающее отвращение. К себе. К своему телу. К тому, что он делал.       Он кончил быстро, с тихим, бессильным стоном, больше похожим на звук отвращения. В момент пика его не посетило наслаждение, лишь глубокая, всепоглощающая пустота и стыд.       Теперь его движения были лишены даже той показной, извращённой нежности, что была вначале. В них была усталая, мрачная решимость машины, выполняющей заложенную программу. Он не смотрел Юн Хо в лицо. Юн Хо медленно поднял веки. Глаза, залитые слезами, с трудом сфокусировались на лице Сухо. В них не было ненависти. Не было даже упрёка. Было лишь бездонное, всепоглощающее понимание. Понимание того, что этот человек, склонившийся над ним, тоже сломлен. Что он – лишь инструмент в чужой игре. И в этом понимании была такая бесконечная жалость, что Сухо едва не закричал.       Он не выдержал этого взгляда. Его собственная боль, его отвращение к себе и к этому миру, который заставляет его это делать, трансформировались в странную, мучительную ярость. Ярость не на отца, а на этого хрупкого, беззащитного человека под ним, который своей пассивной покорностью, своей молчаливой жертвенностью делал его палачом.       Его губы впились в шею омеги. Он не кусал ещё по-настоящему, лишь давил, ощущая под зубами хрящик гортани, пульсирующую артерию. Юн Хо коротко вскрикнул. Его руки, до этого лежавшие плетьми, инстинктивно взметнулись и упёрлись в грудь Сухо, бессильные оттолкнуть, просто замерли там, слабые и беспомощные.       Это сопротивление, инстинктивное, покорное, стало последней каплей. Для альфы оно превратило Юн Хо из абстрактной «жертвы» в живое, хрупкое, борющееся существо под ним. И в эту секунду в Сухо что-то щёлкнуло. Страх, сомнения, жалость – всё сгорело в едином, ослепительном всплеске примитивного инстинкта. Инстинкта пометить, присвоить, утвердить свою власть над тем, кто пытается, даже вот так, жалко, сопротивляться. В нём неохотно, но проснулись те самые глубинные инстинкты.       Он оторвался на мгновение, его дыхание стало горячим и прерывистым. Глаза потемнели, потеряв последние следы рефлексии.       Он одной рукой жёстко зафиксировал голову Юн Хо, вдавив её в матрас. Другой прижал его плечи. Потом наклонился и вонзил зубы в то самое место на стыке шеи и плеча, где кожа была тоньше всего, где пролегали главные сосуды и нервные окончания.       Зубы со всей силой сомкнулись на плоти. Во рту Сухо тут же расползся тёплый, солоноватый, металлический вкус крови.       Тело под ним вздрогнуло и выгнулось в немой, страшной судороге. Юн Хо не кричал. Воздух вырвался из его лёгких свистящим, сорванным стоном. Его ноги дёрнулись, молотя по бедрам Сухо. Пальцы, упёршиеся в грудь Сухо, впились в ткань рубашки.       Сухо не отпускал. Он держал, сжимая челюсти всё сильнее, чувствуя, как под ними рвутся тонкие мышечные волокна, как хрящ хрустит. В нос ударил новый, невероятно сильный и сложный запах – его собственные феромоны, смешанные с кровью и с тем, что вырвалось из пор Юн Хо в момент экстремальной боли и страха. Запах паники и борьбы, обманчиво сладкий и от того невозможно пьянящий альфу. Запах их связи. Насильственной, уродливой, неразрывной.

***

      Он чувствовал, как тело омеги постепенно обмякает. Судороги стихали, сменяясь мелкими, аритмичными подёргиваниями. Руки соскользнули с его груди и упали на простыни. Дыхание стало поверхностным, прерывистым.       Только тогда Сухо разжал челюсти. Он оторвался, задыхаясь. На его губах и подбородке алела кровь. Он смотрел на свою работу. На шее Юн Хо зияла тёмная, сочащаяся слюной и кровью рана. Края её были рваными, глубокими. Шрам останется неаккуратный.       Сухо постарался максимально бережно опуститься рядом на матрас. Ему нужно было освободить омегу и поскорее обработать укус. Но что-то уже сейчас ему показалось не так. Он двинулся назад и тут же болезненно скривился. Омега тоже слабо застонал. Узел. Он набух слишком быстро. Омега был таким маленьким, что узел даже слегка увеличившись уже не проходил обратно. И он продолжал расти. Юн Хо видимо тоже почувствовал изменения и завозился и застонал. Сухо вдруг понял, что на самом деле не знает какого размера окажется его узел. Что если он повредит Юну? Он попробовал исхитриться и всё же выскользнуть, но узел стремительно набухал и причинял всё больше боли обоим. Сухо почувствовал, как омега поскуливает и дергается. Он хотел отползти от того, что доставляло ему такую боль, но не мог сдвинуться. Цепляясь руками за простыни попытался вырваться, сильно задергался, засучил ногами. Сухо почувствовал сильную резкую боль и ему пришлось поспешно прижать Юн Хо к кровати своим весом, чтобы тот не дергался и не оторвал ему всё к чертям. Омега больно ударил его ногой по бедру. Не намеренно, скорее всего затуманенный болью и меткой мозг омеги уже ничего не соображал.       – Тише-тише, торопыга. Я понимаю, но давай всё же попробуем подождать и успокоиться. Я постараюсь расслабиться и поскорее всё закончить. – Сухо старался чтобы его бормотание звучало уверенно, но сам он внезапно запаниковал. Он не знал, как это остановить. И оно не останавливалось. Все болело и пульсировало, обещанной послеоргазменной неги не было.       И Сухо решился. Хуже все равно уже не станет. Он взял телефон.       – Алло!.. – голос на том конце был такой, словно сна ни в одном глазу. “ Ты ждал моего звонка, гад. Видимо слишком хорошо меня знаешь”.       – Минхо, ты нужен мне здесь, срочно!       – О Боже! Только не говори мне, что ты его убил! Что ты с ним сделал, ублюдок?!       – Некогда объяснять, просто приезжай скорее!       – ТЫ. СДЕЛАЛ. ЧТО?       – Ему очень больно, я не могу остановить узел и вытащить его уже тоже не могу. А он продолжает расти.       – Ты все таки сцепился с ним. Я тебя убью, Сухо! Лично, голыми руками, мать твою! Сейчас же приеду и убью!       – Я не смогу прислать за тобой Хуна, я отпустил его на сегодня.       – Засунь себе знаешь куда свои подачки! Я приеду через 15 минут. Псина похотливая.       Через 20 минут в квартире снизу раздалось пиликанье и щелкнула входная дверь. Послышались быстрые шаги. Кто-то в мягких кроссовках взбегал к ним по лестнице на второй этаж. В проёме спальни выросла фигура, в наглухо застегнутом спортивном костюме.       – Я принял таблетки сдерживающие узел. Вспомнил, что зачем-то они у меня были. Вроде рост замедлился, но всё ещё не могу вытащить. – шёпотом пожаловался Сухо. Он лежал на боку, прижимая к себе скрюченного в позе эмбриона Юн Хо. Минхо не разуваясь запрыгнул на кровать и проверил пульс, дыхание, зрачки Юна.       – Без сознания. Отключился, видимо, от боли. – пробормотал он и похлопал по карманам, извлек батарею ампул.       – Я уже таблетку принял… – напомнил Сухо.       – Раньше надо было принимать. – зло ощерился Минхо. – Твоим родителям. Противозачаточные. Не рыпайся, а то в кость всажу. Хотя тебя не жалко. Он распаковал шприц и набрал две ампулы, постучал выбивая пузырьки воздуха и зло саданул Сухо в ягодицу. Тот прикусил язык, вытерпел не дергаясь. Понимал, есть за что.       – Пять минут, стыковка будет расстыковка. – Минхо щелкнул перчатками, натягивая их на руки и снова проверяя дыхание, зрачки омеги и аккуратно приоткрывая ему рот, осматривая язык и десны.       Сломал шприц, бросил на столик. Потёр виски. Спохватился, стащил перчатки. Через пять минут действительно Сухо смог отделиться и позорно отползти в сторону. Минхо замахнулся на него “ сгинь с глаз моих” и тот ретировался в коридор натягивать штаны.       Минхо поднёс к носу омеги ватку с нашатырем. Тот открыл глаза, но не пошевелился. И не издал ни звука.       – Малыш, прости. Мне придётся побеспокоить тебя. Можно я осмотрю тебя? – омега никак не отреагировал.       – Я буду считать, что ты разрешаешь. Если ты против чего-то, то можешь просто издать звук. Не обязательно что-то говорить, хорошо? – молчание. Никакой реакции.       – Я сейчас буду тебя трогать, а ты скажешь где больно. – Минхо, почувстсвовал, что возможно не сможет продолжить, потому что прямо сейчас расплачется. Проклятые феромоны в воздухе. Неужели на него они так сильно подействовали? Ну уже нет, лучше пусть сказка про влияние феромонов, чем то, что у него не хватает профессионализма.       Он осмотрел ноги, руки, спину и живот омеги. Насколько смог взглянул на деликатные повреждения. Хотя казалось, что как бы к нему ни прикасался доктор – омеге было абсолютно всеравно. Кровотечение было, но не сильное. Возможно, пока его сдерживал отек, надо будет понаблюдать. Минхо поставил ему тампон, обработал плечо с меткой, перевязал, сделал укол седативного и обезболивающее. Потом осмотрелся и поднял сползшее на пол одеяло, завернул в него мальчика и поднял на руки.       – Положи его в другую комнату. В этой теперь всё напалмом выжечь надо. – Минхо вышел из спальни и требовательно воззрился на Сухо. Они перенесли омегу в соседнюю спальню. Там с матраса даже не была снята плёнка. Минхо на скорую руку застелил его и уложил Юна. Тот смотрел перед собой пустым взглядом. Потом закрыл глаза.       – Всё. Финита ля комедия. На выход, бэтмен.       На первом этаже Минхо нервно вымыл руки, потом вытер их . А потом разразился гневной тирадой шёпотом:       – Ты вообще представляешь на что мне пришлось пойти ради этих грёбанах лекартв? У меня закончился мой медицинский ID, я ещё не успел продлить его. Это лекарство рецептурное. Мне отдал его под честное слово один мальчик-фармацевт, который меня знает и только поэтому может поверить мне на слово. Ты представляешь, что будет если где-то всплывет информация об этом? Меня смогут спасти только твои связи. А того мальчика? М? Только мои! То есть опять твои! И только попробуй, только попробуй не… – он резко осекся, замолчал, скрестил руки на груди и сердито уселся прямо на стол.       – Насколько всё плохо? – тихо спросил Сухо.       – Пиздец как. – резко отстрелил Минхо.       – …       – Только блядь не спрашивай “что я сделал?” – взорвался Минхо. – Ты какого хера мне звонишь, а не в “скорую”? Ты вообще понимаешь, что ты запросто убить его мог? И вообще, ты когда так сильно головой ебнуться успел? Мы с тобой часа три назад разговаривали, ты вроде ещё адекватный был. Что так сильно поменялось, что ты резко передумал?       – Отца встретил. Распалившийся Минхо осекся.       – Что? Что он сделал?       – Он прослушивал наш разговор. В его сраном баре во всех вип комнатах стоит прослушка. – Сухо подошёл к бару и вытащил какую-то бутылку.       – Только попробуй. – жестко сказал Минхо сверля его взглядом. – Ты чё расслабился? Ты думаешь, что сейчас всё хорошо? Нихера не хорошо.У него может кровотечение открыться в любой момент. Ты рассчитываешь, что я сам тут буду без тебя справляться? Типичный альфа. Трахал он – проблемы омеги.       – Да понял я, понял. Я во всём один проебался. Всё, не заводись, у меня самого просто так всё болит. Может, посмотришь?       – Ещё чего! Так тебе и надо. Думал, игра в одни ворота? Хотя… что уж тут, все альфы так думают. – жестко фыркнул Минхо. – Молись, чтобы диареи не было, у всех разная реакция на препарат. На часах 3:45. Через час Минхо проверяет Юн Хо, меняет тампон. Через час то же самое. Кровотечение есть, но не критичное. Минхо ругается и требует поехать в больницу, но сам отлично понимает, почему это очень плохая идея. Ким Тэджуну совершенно не понравится, если сын возьмется выносить сор из избы. Ничего хорошего не принесёт им поездка в отделение скорой помощи. Поэтому пока есть возможность справляться своими силами – Минхо поможет.       Он не делится ни с кем, но его медленно гложет мысль о подслушанном разговоре. Сейчас Ким Теджуну ничего не стоит разрушить его репутацию, просто напрочь стереть его имя для медицины одной единственной предъявленной записью. Будь это просто пьяные разговоры, может быть можно было списать на невменяемость в этот момент. Но Минхо был трезв, и говорили они об абсолютно конкретном муже наследника Ким Теджуна.       С одной стороны он понимает, что сейчас как на ладони, и ему ничего не стоит раздавить его ногтем – он сам подарил ему идеальный компромат. С другой – для таких людей как Ким Теджун нет людей с которыми оне не мог расправиться если бы пожелал. Даже будь ты сто раз идеален и осторожен – ты не застрахован от того, что однажды твои интересы пересекутся с его интересами и в следующий раз ты увидишь солнечный свет, когда тебя будут по частям извлекать из канализации. Ким старший и до этого не жаловал окружение сына. С Минхо у них вообще были свои счёты. Однако, хоть избавиться от каждого ему не стоило ничего, он позволял им продолжать жить. Может в этом какой-то его изощрённый план? Позволять обречённой жертве сохранять иллюзия свободы, иллюзию контроля над ситуацией?