Адгезия

***

      Альфы вернулись за полночь. Маленькое кондо метрах в пятиста от берега моря было их временной базой, туда их привёз Чан.       С тётушкой Мунхи, хозяйкой, он был на короткой ноге, и та была несказанно рада новым гостям, хоть и неожиданным. Летний сезон закончился, туристов до весны не предвиделось, а Чан платил щедро.       — Тише, не шумите! — приложил палец к губам Сухо, когда они с телохранителями ввалились в кухню. — Мальчики уже наверное спят. Не разбудите их. Пакеты оставьте здесь, сами тоже идите спать. Если что — подниму вас сам. Постарайтесь выспаться. — он кивнул телохранителям. Те пристроили пакеты с кое-каким продуктами на полу кухни и скрылись за дверью, ведущей во флигель.       — Я бы ещё раз взглянул на отчёты Мёнгыля. — Сухо зевнул во весь рот и потянулся к чайнику. Чан придвинул к нему ноутбук, налил в чайник воды и щёлкнул клавишей.       — У меня всё не сходится, почему именно Минхо? Чем именно его офис так привлёк отца? Что он там искал.? — он хмуро смотрел в экран, пролистывая сухие больничные записи. На экране то и дело мелькал логотип госпиталя.       — В голову приходит только мысль, что он был связан с омегами, пережившими насилие. Тебе это что-нибудь даёт? — Чан стоял, привалившись бедром к столешнице. Рядом шумел закипая чайник.       На лестнице послышались шаги, заскрипели ступеньки. В кухню спустился Минхо. Он щурился от яркого света словно давно сидел в тёмной комнате, в руках у него были использованные облатки и разорванные бумажные упаковки.       Ему пришлось укладывать спать Юн Хо. Тот долго плакал и никак не мог унять рыдания. Истерика накатывала волнами, его обычные лекарства не помогали. Минхо, обрабатывая метку, обратил внимание, что её состояние сильно ухудшилась.       — Юн Хо принял лекарства и спит. Я бы советовал вам меньше шуметь. Ему хуже, препараты помогают слабо. Нужно корректировать терапию. — он пересёк комнату и наклонился к мусорке выкинуть упаковки. — Сухо, тебе следовало бы быть больше рядом с ним. Так есть шанс немного сдержать воспаление. И нужно срочно искать возможность достать лекарства, иначе я не исключаю, что может развиться сепсис. — доктор Ли подошёл к раковине и, скорее машинально, вымыл руки. — Некоторое время его состояние было стабильным и я надеялся, что оно закрепится. Но сильный стресс снова всё сбил. Ему нужен его альфа. Если ты хочешь, чтобы он остался жив — ты должен быть с ним. — он развернулся и тоже опёрся бедрами о столешницу, окинул взглядом альф, вытирая полотенцем руки.       — Наверху две спальни, я застелил кровати в обеих, но они двуспальные и я хотел обсудить… — его голос внезапно дрогнул и оборвался. Он замер, сжав мокрое полотенце в пальцах. Его взгляд застыл на экране лаптопа раскрытого перед Сухо. Вверху экрана отчётливо виднелась его печать и подпись.       — Это…что это?.. — он сделал шаг вперед, протянул руки, рванулся целясь схватить, но Чан перехватил его, заключая в кольцо рук и прижимая к груди. — Что это, я тебя спрашиваю! Сейчас же говори, откуда это у тебя, откуда ты это взя…– широкая ладонь легла ему на рот, заглушая крик. Голос Чана над ухом мягко попросил:       — Прости, что мне приходится так поступать. Но ты сам попросил не орать. Доктор Ли, давай спокойно поговорим. Мы же не хотим устроить скандал и напугать Юна? Ему это сейчас совсем не нужно.       Минхо, казалось, не слышал что он говорил. Он кусал его руку, бил его ногами по коленям и потянулся назад, чтобы поцарапать лицо.       — Воу! — Чан чуть согнулся назад, спасаясь от острых ногтей. — Сухо, я сейчас его отпущу и сам разбирайся со своей бешеной кошкой.       Сухо встал со стула, подошёл, поймал руки Минхо в свои и слегка сжал. Хотя оба альфы старались не причинять боль, но сопротивляться сразу двоим было сложно. К тому же на Минхо внезапно накатило что-то вроде панического оцепенения. Он почувствовал, что дышать стало труднее, голова закружилась, перед глазами стали расплываться бензиновые пятна.       — Минхо, сейчас у меня там открыты файлы, которые с твоего компьютера похитил Мёнгыль. Отец просто так не стал бы тратить свои ресурсы на что-то не имеющее значения. Там точно есть что-то, что ему крайне важно получить. И нам сейчас крайне важно понять, что это и как он собирается это использовать. Ты единственный кто может нам помочь разобраться. Пожалуйста, Минхо, ради меня и Юна. Сейчас Чан уберёт руку и ты сможешь сказать мне все гадости которые считаешь нужным, но только тихо, умоляю тебя. А потом мы поговорим о деле. Договорились?       Минхо, который чувствовал, что почти теряет сознание, кивнул. Сухо отпустил его, Чан убрал ладонь.       — Гандоны богомерзкие. Чтоб у вас секса не было до конца жизни. Двуличные ублюдки.       — Легче? — спросил Сухо. Минхо не ответил. Он пытался отдышаться.       — Тебе плохо? — Чан обеспокоенно наклонился, чуть разворачивая его к себе, чтобы заглянуть в лицо.       — О себе побеспокойся. — и двинул ему в солнечное сплетение. Эффект был не настолько впечатляющий, но руки Чан разжал и Минхо наконец от него отскочил.       — Он от бешенства у тебя не привит, случайно? — жалобным шёпотом спросил Чан у Сухо, глядя на прокушенную ладонь.       — Даже не надейся. Я лично прослежу, чтобы тебе сделали сорок уколов в живот. Козёл. — Минхо сел за стол и придвинул лаптоп к себе.       Сухо положил руку на плечо Чану и одними губами произнёс: «Сочувствую». Несколько минут они не решались подходить слишком близко, наблюдая со стороны, как Минхо лихорадочно щёлкает по папкам, проверяя, что альфы смогли открыть, а что нет.       — Минхо. Нам правда очень нужно понять за чем охотился отец. — Сухо присел рядом. — Пожалуйста, скажи, что ты прячешь? Что в твоём запароленном файле.       — Ты не хочешь знать. — неожиданно глухо отозвался Минхо. Он смотрел прямо перед собой.       — Даже если не хочу, мне нужно это узнать. На тебя напали из-за этого, верно? Ты ведь знаешь из-за чего. Что бы там ни было, я клянусь, что оно не обернётся против тебя. Я хочу защитить вас, Юна и тебя.       — Мы. — неожиданно поправил Чан. — Мы хотим. Минхо всё ещё смотрел перед собой. Он решался.       — Это всё касается твоего отца и его … нелегального бизнеса. Ты уверен, что хочешь чтобы я показал тебе эти вещи? Сухо кивнул.       Минхо тяжело вздохнул, зажмурился, потёр переносицу. Придвинулся к клавиатуре и распаролил файл.       Вверху светился заголовок первого документа:       “Материалы по делу о незаконном биологическом контроле, гормоностимуляции, принудительной вязке и метке, хирургическом/ химическом удаление следов предыдущих связей, подделке медицинских справок о «чистоте» статуса и фертильности, нелегальных абортах и торговле омегами».       Послышался сдавленный вздох. Сухо слева от Минхо склонился ближе к экрану, медленно пролистывая текст вниз, Чана он чувствовал справа. Неприятно подзуживала тревога от того, что он был зажат между ними.       «В среде людей Кима бытует жаргонное понятие «второй двери». За ней больше не существует такой роскоши как добровольность. Это не просто элитный клуб в привычном понимании, скорее даже совсем не клуб. Всё начинается одинаково: омеге предлагают «консультацию», «оздоровительный курс» или просто отдых в закрытом заведении. Способы психологической обработки достаточно изобретательны и многообразны.       Он думает, что попал в безопасное дорогое место под присмотром богатого «покровителя». Но как только дверь закрывается, он пропадает для внешнего мира. Первым делом ему вводят феромонные стимуляторы. Они не просто разжигают влечение — они подавляют волю, размывают границы сознания, превращают сопротивление в вялую покорность. В этом состоянии проводится «живая» или медицинская метка. Без согласия. Чтобы скрепить контракты, создать «обязанных» партнёров или обеспечить наследников для кланов, которые сами не могут зачать. Метка здесь — не возвышенный символ связи. Это печать собственности.       Если омега нужен «товарный вид», его подвергают гормональной «настройке». Нелегальные курсы препаратов: одни искусственно разгоняют фертильность, другие глушат цикл, третьи вызывают гиперовуляцию. Никакого контроля, никаких анализов, никаких протоколов безопасности. Главное — чтобы на выходе он выглядел привлекательно и «гарантированно плодовитым». А если начнётся истощение, психоз или необратимое бесплодие — это спишут на «слабость характера» или «омежью нестабильность». Клиенты получают то, за что платят. Омеги — расплачиваются здоровьем.       Но рынок требует свежести. Поэтому следующая услуга — стирание или перенос метки. Хирургически или химически выжигают следы предыдущей связи, подделывают медицинские справки о «чистом» статусе. Так омегу можно «перепродать» другому альфе без скандалов, без вопросов, без ввсплывшего прошлого.       Ким Тэджун контролирует весь этот поток. В его руках — монополия на «чистых» омег для элитных браков, где репутация дороже жизни, а прошлое легко смывается реактивами. Что происходит с теми, кто сломался, у кого начались внутренние кровотечения, нервные срывы, ВИЧ или гепатит, подхваченные в тех же залах; их не лечат, их «утилизируют». Нелегальные аборты, изоляция в закрытых палатах, лечение последствий насилия под видом «реабилитации». Тэджун владеет сетью клиник и кризисных центров, куда «списывают» неудобных.Совсем уж безнадёжные исчезают в прямом смысле этого слова. Клиенты сохраняют лицо. Омеги исчезают из поля зрения. Безотказная система. Ураборос. Это не отдельные случаи, не беспорядочные правонарущения. Это надёжная преступная инфраструктура.       Ким Тэджун не просто «крышует» закрытые залы. Он монополизировал биологический контроль. И пока омеги наивно полагают, что их тело принадлежит им, беспечно разгуливая по городу — за «второй дверью» уже готовят операционный стол под очередную незадачливую жертву…»       В кухне повисла тишина.       Оба альфы по обе стороны от доктора молчали и вновь и вновь пробегали глазами по строчкам отчёта.       — Там помимо моих записей приложены подробные описания поступавших пациентов. Где-то есть фотофиксация, где-то анализы, где-то показания жертв. Такого рода сбор информации практически нелегальный, так что я мог заручиться только согласием самих моих пациентов и описать свои наблюдения.       — Как получилось, что так много из них попадало именно к тебе? — осторожно спросил Чан.       — Не так уж и много. На самом деле до меня доходили только крупицы. Отделение скорой помощи с ведущим травматологическим отделением. А рядом омегологическое отделение в котором сидит доктор со специализацией на нарушениях фертильности и гормональных дисфункциях. Как ты думаешь, куда везут изнасилованного омегу, с кровотечением и психозом на гормональной почве? — Минхо говорил устало, даже едкость из его голоса пропала куда-то.       — Как ты узнал, что всё это организовал именно мой о… — Сухо осёкся — … Ким Теджун? Минхо ответил не сразу. Он пролистал документ взад и вперед, после чего сказал:       — Омеги много рассказывали. И в их рассказах слишком часто мелькали клубы Кима. Да подозрительно, но улика косвенная. В их рассказах я узнавал приближённых Кима. И это тоже косвенная улика. Но однажды я … я сам оказался там.       — Как?! — вскрикнул Сухо.       — … и Ким Теджун, посмеявшись над моими угрозами, сказал, что ты ни за что мне не поверишь и нет смысла даже пытаться тебе об этом рассказывать. — Минхо помолчал. Он как-будто прокручивал в голове слишком много всего, чтобы говорить.       — Когда-то я пытался упросить тебя уехать со мной. Но ты выбрал отца и свой сыновний долг. Это твой выбор, я уважаю его, как уважал тогда, и буду уважать всегда. Я думал, что сбежать от этого ужаса будет правильным выбором. Но, видно, судьба не любит трусов. Снова повисло гнетущее молчание. Минхо тяжело откинулся на спинку стула и смотрел в угол стола.       Сухо пролистал папку ещё раз и на экране появились ещё два документа; один был подписан именем «Ким Юн Хо», второй «Ли Минхо».       — Стой. — Минхо резко сел прямо. — Это не смей трогать.       — Что это? Как это всё связано с Юн Хо? Что его имя делает в этой папке… — Сухо настырно попытался дотянуться до тачпада, но Минхо просто захлопнул крышку лаптопа.       — Не смей открывать мою папку! — прошипел он и его глаза снова угрожающе заблестели.       — Хорошо, я не буду открывать твою. Но я должен знать, что с моим мужем! Минхо посмотрел на него долгим взглядом, потом как-то странно неуместно фыркнул.       — А ты вообще уверен, что ты к такому готов? Может, меньше знаешь крепче спишь?       — Если ты так говоришь, значит мне необходимо немедленно это узнать. Что с Юн Хо? Не будь извергом, ты разве не знаешь какого это когда сердце болит за любимого человека?! Минхо скептически дернул уголками губ и снова раскрыл лаптоп.       — Здесь есть описание моих наблюдений, но они не очень систематизированы. Много догадок; с ним, знаешь ли, было сложновато общаться в острой фазе психоза. И теперь вишенка на торте: я сам ненавижу себя за то, что мои подозрения были верны. Минхо пристально посмотрел на Сухо.       — Не томи, или я не знаю что сейчас сделаю…       — Он тоже побывал за «второй дверью».       Сухо откинулся назад, потом снова качнулся вперёд, схватился за голову, вскочил и лихорадочно закружил по кухне.       — Нет, это невозможно! — он подбежал обратно — Как?! Как?!       — Ты хочешь чтобы я тебе ответил?       Сухо осел на стул.       — У тебя есть доказательства?       — Я сегодня застал его в ванной с лезвием. Он говорил что-то про то, что всё снова повторяется, что он надеялся, что ты не поступишь с ним как предыдущие альфы. Когда я намекнул на то, что догадываюсь о его тайне у него случилась истерика. Из его спутанного рассказа я понял, что Теджун выбрал его для того чтобы аккуратно тебе подсунуть. Он надеялся, что раз ты воротишь нос от развращённых омег из своего окружения, наконец клюнешь хотя бы на это невинное создание. И он очень удачно подошёл на роль забитого и запуганного омежки-подростка, без родни и связей. Только вот тебе забыли выдать прилагающийся к нему гарантийный талон, в котором указано, что попал он «под крыло» Кима в возрасте пятнадцати и первый контакт с альфой у него произошёл примерно в это же время. Не могу утверждать была ли вязка, не было возможности осмотреть его на предмет пластической операции по восстановлению девственности. Но метка была. Её свели хирургически. Но хотя видимый стабильный гормональный фон ему восстановили, здоровье было уже подорвано. Повторения истории его тело уже не выдержало. Поэтому и метка не приживается столько времени. Его тело хочет свести её, потому что думает, что он не нужен своему альфе, так же как не был нужен предыдущему. Но оно, конечно, не понимает, что он просто в итоге умрёт.       Сухо сидел согнувшись и обхватив голову руками.       — И ещё…я понимаю, что я сказал достаточно, но всё же. Есть ещё кое-что, что ты должен знать, если ты считаешь себя его альфой и мужем. Но если ты не готов, я могу сказать об этом позже.       — Нет, пожалуйста, говори сейчас. — хрипло попросил Сухо.       — Юн скорее всего никогда не сможет иметь детей. Я не говорю о его физическом состоянии; даже если бы удалось зачать, выкидыш случится на первом-втором месяце. Это неизбежно. Но дело скорее в том, что его фертильность практически нулевая и его матка вся в рубцах. Нет речи даже о том, чтобы пытаться зачать. Прости. Я не знал, как выбрать момент. Ему я это пока не смог сказать. Зато знаешь ты, я думаю это гораздо важнее.       — Что мне делать сейчас? — Сухо потрясённо смотрел в одну точку.       — Будь с ним. Просто будь рядом. Я стараюсь сделать всё, что возможно, но больше чем можешь ты — не может никто. Его тело должно понять, что его альфа с ним и тогда перестанет его убивать.       — Я понял. — Сухо тяжело поднялся и, ссутулившись, стал подниматься на второй этаж.       — Если ты к нему — сначала помойся. Нельзя занести ему дополнительную инфекцию. — строго сказал вслед Минхо. Сухо не оборачиваясь кивнул.

***

      После ухода Сухо на кухне повисла тишина. Минхо долго смотрел на два документа с их именами, а потом скопировал в облако всё, кроме своего, и захлопнул крышку лаптопа. От неожиданного прикосновения к плечу он вздрогнул. Это был Чан. Он поставил перед ним кружку с чаем и осторожно взял его за руку.       — Я думаю, что ты переживаешь за него так, потому что проецируешь его состояние на себя.       — Решил воспользоваться моим эмоционально уязвимым положением? Оставь свои психологические манипуляции для малолеток. Ты не располагаешь меня к себе. Ты мне отвратителен!       — Ты можешь мне назло говорить гадости, я даже согласен, чтобы ты отыгрывался на мне, если какой-то альфа когда-то сильно тебя обидел. Но ты не сможешь этим оттолкнуть меня.       — А что тебя может оттолкнуть?       — Хм, знаешь, когда в ночи, на 101 километре трассы, посреди грязной заправки ты кинулся спасать меня от пули Сухо — мне почему-то показалось, что наши отношения вышли чуть на новый уровень.       — Тебе показалось.       — Я всё равно хочу с тобой сходить на свидание.       — Ты вообще хоть какое-то чувство такта имеешь? — голос Минхо предательски задрожал       — Тебе вообще насрать, что вокруг происходит? Ты только о том чтобы присунуть думаешь?       — Так ведь об этом речи ещё даже не было…– искренне удивился Чан.       — Не строй из себя святую простоту. Альфы все одинаковые. Особенно богатые. А ты именно такой. Не трать время, или найди кого-нибудь по доступнее. Можешь сразу к Ким Теджуну обратиться, думаю он тебе быстро организует соло на кожаной флейте.       — Помыть бы тебе рот с мылом… Мне теперь, между прочим, секса до конца жизни не видать! — с нажимом сказал Чан. Минхо нахмурился.       — Ты же сам меня проклял!       И чего он стоит улыбается, придурок. Думает, такую шутку офигенную отмочил? Он считает, что это сейчас должно Минхо настроение улучшить? Или он так издевается? Да, точно, это он просто его унизить хочет. Мол место своё знай. Альфач вонючий… Минхо чувствует, как по щекам катится теплая влага. Он пытается запретить себе, но она не прекращается, а только катится сильнее.       Чан меняется в лице. Добродушное веселье резко сменяет взрослая серьезная озабоченность. Он протягивает руку, касается щеки Минхо стирая влажную дорожку.       — Эй, ты чего… тише-тише, ты чего! Я не хотел…я не собирался тебе больно делать. Прости, только не плачь! Не плачь, пожалуйста. Ну? Ну скажи, что я мудак, опять тебя обидел, расстроил, котёночка, принцессу мою…       Он протягивает обе руки и бережно, нежно притягивает Минхо к своей груди. Тот, разумеется, выставляет руки, отпихивается и отталкивается, шлёпает его по плечам груди и один раз даже по лицу. Но Чан только зажмуривается и чуть отворачивает голову, но не отпускает. Притягивает ближе. Минхо судорожно молотит его по груди пока места совсем не остаётся, и, когда пошевелиться уже нельзя, он начинает рыдать. Глухо и не эстетично. Уткнувшись в клетчатую флисовую рубашку, пахнущую машиной, гаражом, сырой лесной землёй и сосной в снегу.       Он воет и пускает сопли минут десять. Хотя кто знает сколько, за временем он не следил, как-то было не до того.       Приходит в себя когда ноги уже совершенно ватные и не держат и он против воли виснет в обнимающих его руках.       — Как ты, котёнок?       Голос сверху звучит глубоко и Минхо чувствует вибрацию в груди, к которой прижата его щека.       — Я думаю нам нужно идти спать. Мне кажется событий на сегодня хватит. Его словно ударило тоненькой иголочкой тока от такого естественного «нам». С какой стати они теперь «нам»?       — Я не буду с тобой спать. — прогундосил с заложенным носом Минхо.       — Со мной или не со мной, главное чтобы ты поспал. — дипломатично ушёл от спора Чан. — Идём в ванную?       — Я иду в ванную, а ты идёшь нахуй. — Минхо попытался его оттолкнуть — Ты себя контролировать можешь? Не чувствуешь, что развонялся на весь дом? Мне твои феромоны до одного места, я их не воспринимаю, но ты бы Юна пожалел. Он и так чуть с собой не кончает, а ты ещё тут газовую камеру устроил. Мне знаешь ли тоже нюхать эти твои «старания» удовольствия не доставляет. Ну пусти же, ну!       Чан внезапно смутился. Он отпустил Минхо, и, кажется, тот даже не ожидал так быстро от него избавиться, поэтому чуть не потерял равновесие.       — Просто ты красивый… Мне жаль, что я так плохо себя контролирую. — он хотел снова его поддержать, но тот зашипел:       — Руки! По швам! — и держась за край стола прошёл мимо.       — Я клянусь, я не делал этого специально! У меня не было в мыслях никак на тебя влиять. Просто ты из головы у меня не выходишь, ты расстроен и плакал, я так сильно хотел тебя утешить! — он пошёл за Минхо, но тот захлопнул дверь ванной прямо у него перед носом. Щёлкнула задвижка.       — Прости, Минхо.       — Свали куда-нибудь, даже в ванной уже тобой пахнет!       — Хорошо. Прости ещё раз. Если тебе будет что-то нужно, то я пока буду на веранде. Вместо ответа раздался шум воды. Чан молча сморщился, сдал переносицу, бесшумно выругался и, накинув куртку, вышел в прохладную ночь.       Минхо стоял, упёршись руками в раковину и смотрел на себя в зеркало. Он врал. Он врал и отчаянно пытался сделать это правдоподобно.       Запах Чана нравился ему. Очень нравился. Он прислушивался к нему и вдыхал, инстинктивно желая получить облегчение, но альфа феромоны на него не действовали. Был только приятный запах, такой притягательный и какой-то… родной. И больше ничего, никакой физиологической реакции. Он разозлился скорее на то, что сам он не мог ничего получить от этого альфы. Даже дурацкого самого простого эффекта успокоения, который на всех омег оказывают альфа феромоны.       И что не так с этим альфой? Ведь у него нет не то что шлейфа собственных феромонов, даже запаха привлекательного и того нет. А он на него отреагировал. Может он извращенец какой-то? Может ему нравится когда плачут, или ругаются? Кто знает, может это кинк такой. Минхо передёрнуло. Он чувствовал омерзение. Ко всему вокруг, и ко всем вокруг. И к себе тоже.

***

      Юн резко пришел в себя. Кажется будто не проснулся, а вернулось сознание после тяжёлого обморока.       Он лежал на кровати, но положение было какое-то странное, как будто головой в изножье и ещё вдобавок наискосок.       Поверх тела, на его запястье лежала тяжёлая рука. Он испуганно дёрнулся, спеша вырваться, ожидая резкой ошеломляющей боли во всём теле… но ничего не почувствовал. Правда при этом врезался головой во что-то мягкое, от этого ещё больше испугался и попытался вскочить. Но тут рука, что его обнимала, зашевелилась и низкий, севший после сна голос спросил:       — Куда ты, солнце?       Юн резко сел в кровати и повернулся. Рядом лежал Сухо, которого он разбудил своими бултыханиями кузнечика в сачке.       — Что было ночью? — жёстко спросил Юн и натянул одеяло по самый нос.       — Ну…мы спали. — смущённо ответил Сухо и потер глаз.       — В-в…в каком смысле…?       — В самом прямом. Ты спал всю ночь, а я только под утро уснул.       — Почему мы как-то странно лежим? Я помню, что засыпал не так…       — Потому что тебе снились кошмары и ты метался по всей кровати. Я боялся, что ты упадешь, или ударишься, или ещё как-то себе повредишь. Поэтому я немного…тебя сдерживал.       Юн внимательно присмотрелся к Сухо; то мягкое, обо что он ударился головой — была его рука. С обратной стороны на ней уже образовались синяки, потому что он положил её на угол бельца и, видимо, пока Юн ночью бился об неё головой — рука билась об угол. По всей длине до самого плеча кожу покрывали царапины. Юн поднял глаза выше; даже на щеке алело несколько свежих полос, а левый глаз рассекала довольно яркая красная сеточка лопнувших сосудов.       — Это…это всё я? — испуганно прошептал Юн и протянул руку к щеке альфы. Тот смутился, тут же отвернулся и неловко сел.       — Да фигня. Пустяки.       Юн поднял к глазам свои запястья: на них не было синяков. Ничего не болело. Ничего… Он резко, словно вдруг испугавшись схватился за шею, ощупал пластырь. Боли не было. Сухо заметил это его движение и внимательно, сдвинув брови проследил за выражением его лица.       — Что? — настороженно спросил.       — Не знаю. — Юн вылез из кровати и подошёл к зеркалу, оттянул воротник футболки.       — Что там? — Сухо забеспокоился. Поднялся и подошёл к нему сзади.       Юн Хо оторвал край пластыря и смотрел на метку. Воспаление и отек заметно спали. Сама рана всё ещё некрасиво раскрывалась, но несравнимо с тем что он видел вчера. И главное что пропала боль. Тревожная, тягучая, доставляющая страдания больше психологически, хотя и физически тоже было достаточно.       — Боль ушла. — тихо сказал Юн, всё ещё разглядывая шею и плечо.       На нём была только большая футболка, не прикрывающая бедра. Белые тонкие ноги торчали из-под неё как две сахарные трости. Растянутая горловина сползла низко на плечо, открывая гораздо больше, чем мышцы шеи с меткой.       Юн смотрел на себя, внимательно изучая. Сухо наблюдал за ним со стороны. Он не очень понимал, что происходит и чего ожидать, его пугало внезапное спокойствие Юна. Тот вдруг вскинул руки, ухватился за ткань на спину и стянул футболку через голову. Сухо как будто кипятком ошпарило. Что он делает? Для Юна это было настолько нетипичное поведение, что Сухо уже был готов бежать искать их домашнего доктора, чтобы сообщить что пациент кажется съехал с катушек окончательно, но… Юн спокойно продолжал смотреть на себя в зеркало. Футболку он не снял до конца, держал продетыми в рукава руки и прикрывал ей грудь. Он чуть повернулся в пол оборота и с интересом оглядывался.       Сухо не знал куда девать глаза. Он боялся смотреть на белую кожу, которой стало так неожиданно много перед взглядом, но и боялся совсем отводить глаза, чтобы не упустить момент если Юну вдруг потребуется помощь.       — Я урод. — неожиданно уронил Юн. Сухо от удивления аж потерял челюсть и посмотрел прямо в глаза Юну через зеркало. Его взгляд встретился с тусклым красноватым взглядом в стекле.       — Что? Ты … что, почему?       — Видишь? — он спокойно показал на красный шрам — Уродливый шрам останется навсегда. Если конечно заживёт. И я не смогу никогда носить открытые вещи, потому что это будет слишком бросаться в глаза. Да я и так слишком бросаюсь в глаза. Ещё с этими уродливыми волосами и слепыми глазами. И роста нет. И всё такое угловатое и детское. Ничего от взрослого зрелого омеги. Смотреть неначто. Он сказал всё так спокойно, как будто говорил, что будет рад выпить сегодня кофе не в кухне, а на веранде.       Сухо очень старался не подавиться воздухом.       «О каком зрелом омеге он говорит? Ему 17…» но вслух не сказал.       Он сделал шаг чуть ближе, готовясь в любой момент отскочить назад. Юн не смотрел на него. Он медленно поднял руки, стараясь делать всё так, чтобы хорошо было видно в зеркале, и осторожно коснулся обнаженных плеч… Юн вздрогнул, но больше ничего не произошло.       — Ты — красивый. — с предыханием произнес Сухо.       — Нет. Я поганка. Белая и отравленная. Использованная и брошенная.       — Неправда. Ты потрясающий, невероятный, красивый, сильный и смелый. Юн снова повернулся другим боком и чуть выгнул шею. Красивая тонкая шея, такой чувственный изгиб, такое красивое отражение в луче утреннего солнца, пробивающегося в щель между гардинами.       Юн Хо резко развернулся и посмотрел на Сухо в упор. Он был так близко. Ослабевшие руки с футболкой опустились вниз, ткань соскользнула на пол. Он смотрел Сухо в глаза. Сухо забыл как дышать. Он смотрел в бесцветные глаза боясь на секунду оторвать взгляд, чтобы он ненароком не скользнул вниз. В движениях омеги не было пошлости. Он не успел научиться ей. Он как будто забыл как сейчас выглядит и озабоченно разглядывал ссадины на щеке Сухо.       — Больно? — он протянул руку и коснулся пальцами скулы, а потом повел по веку покрасневшего глаза. — Прости.       У Сухо всё ухнуло куда-то вниз. Он порывисто и нежно схватил его руку и прижал к губам. Юн не отдернул руку, только как будто удивился. Сухо упал на колени и поцеловал сначала одну холодную маленькую ножку, затем вторую.       — Сухо… Тот поднял лицо, в глазах у него стояли слёзы.       — Это я прошу у тебя прощения, Юн Хо. Прости. Прости меня, если только это возможно для тебя. Я не прошу больше ничего, я не прошу любить, только не ненавидит меня! Я буду всей своей оставшейся жизнью искупать свою вину, я буду каждый день доказывать, что ты самое моё большое сокровище, только не бросай меня, не уходи, не умирай… Омега стоял и удивлённо смотрел, как его огромный сильный альфа лежит, скрючившись, у его ног и плачет навзрыд, как ребёнок.       — Сухо…       Тот не поднимался. Он прижимался лбом к ногам, обнимал тонкие щиколотки и всё плакал и плакал.       — Сухо я… — он поднял глаза, испуганный тем, что омега сейчас скажет «нет» — …мне холодно.       — Да. — он вскочил и быстро стирая слёзы неловко повернулся в поисках сам не понимая чего. Его остановила холодная рука, осторожно тронувшая его за плечо.       Сухо резко обернулся. Юн снова смотрел на него снизу вверх своим пугающим взглядом. Его белые щёки тронули болезненные пятна румянца. Он поднял одну руку, непроизвольно прикрывая грудь, но это было словно неосознанное машинальное движение.       — Ты ничего обо мне не знаешь.       — Я знаю всё. Юн приоткрыл рот в испуганном беззвучном вздохе.       — И я отомщу всем и каждому, кто хоть на толику был причастен. Я убью всех. Я клянусь тебе.       — Тебе не противно от меня? Он снова выглядел как ребёнок, спрашивающий не боится ли Сухо садовых улиток.       — Нет. — просто ответил Сухо — Мне ни с кем так не хорошо, как с тобой. И я проклинаю себя за то, что я столько раз рисковал тебя потерять. Я ни за что не хочу этого. Я лучше сам себя убью.       — Тогда я точно останусь один и некому будет защитить меня. — сказал Юн Хо, но его губы внезапно тронула слабая тень улыбки. Сухо открыл рот, но тут же закрыл, потому что не нашёлся, что сказать.       — Тогда у меня нет вариантов, как только быть всегда с тобой… — растерянно заключил он — Да ты весь в гусиной коже, и ледяной весь! Надень что-нибудь скорее … — Сухо стащил рубашку и принялся заворачивать Юна в теплую его теплом ткань. Юн неожиданно привстал на цепочки и на мгновение коснулся кончиком носа носа Сухо. Сухо оторопел. Потом отступил на шаг, развернулся и вылетел из спальни. Послышались его быстрые шаги по лестнице, хлопнула дверь в ванную и шум воды из крана.       Юн Хо присел на край кровати и начал неспеша одеваться.