Адгезия

***

      Юн Хо провёл пальцем по плёнке. Посмотрел на серое пятно, собравшееся на подушечке пальца. Сдул. Пылинки заплясали в воздухе. Он снова огляделся.       Всё было именно так, как они оставили когда спешно готовились к побегу из своего дома в Каннаме в загородную резиденцию Кимов. Вся мебель была на месте. Даже какие-то мелочи вроде ваз и картин, всё было на местах. Никто ничего не тронул. Только всё затягивала мутная покрытая пылью плёнка.       Тишина. Гулкая, в ней разносился шум шагов, отражался от потолка и стен. Странно. Дом не пустой, но пустоты как-будто больше чем всего остального.       Никого нет. Ни прислуги, ни охраны.       Юн подошёл к окну и выглянул; запущенная лужайка, сад зарос травой, клумбы превратились в буйство сорняков. Холодно. В доме снова было холодно.       Юн вернулся к дивану, откинул плёнку и сел. Память услужливо подкидывала образы из прошлого, всё что успело случиться с ним в этом доме: от детских наивных надежд, что новый брак станет для него убежищем, до их краха, горя, боли разочарования и обиды. Наконец бегство отсюда в загородную резиденцию, новый виток боли, самое низкое падение в отчаянье с той импульсивной мыслью скорее всё закончить и неожиданное обновление и новое ощущение жизни. Но сейчас он не чувствовал больше остроты, чувства притупились.       Он словно видел всё через старый мутный проектор, и воспоминания не вызывали такой оглушительной боли.       Через коридор до него доносился голос Сухо. Он в своём кабинете разговаривал по телефону и чем-то периодически гремел.       — Нет, я не тороплю события. — Голос Сухо звучал твёрдо — Адвокат сказал, что материалов достаточно, чтобы открыть дело уже сейчас.       Пауза.       — Феликс, я понимаю, что это риск. Но если я сейчас отступлю — он уничтожит всех. Минхо, Юна, я ещё и Чана с тобой на дно потяну. Вопрос времени.       Ещё пауза. Юн Хо вышел в коридор, остановился в тени, слушая.       — Да, я в курсе, что он уже пытается давить на жертв. Да он, я тебе больше скажу, и на окружного прокурора давит без зазрения совести. Но у нас есть то, чего он не может купить. Материалы Минхо. Показания пациентов, которые согласились говорить. Этого хватит, чтобы прокуратура хотя бы начала проверку. Это всё собрано независимым лицом, поэтому заявление не может не иметь резонанс.       Сухо бесшумно ступая прошёлся по коридору, заглянул в спальню. Кровать была застелена плёнкой.       — Я тогда после нашей встречи втроём ещё поговорил с твоим адвокатом. Он сказал, что дело можно подать как «незаконная биологическая эксплуатация» и «торговля людьми». Такое непросто замять, я не сомневаюсь. Даже для моего отца. Я очень постараюсь, чтобы он этого не смог.       Юн Хо прислонился к стене. Слушал.       — Знаешь, что он мне сказал в последний раз? «Лучше уж мёртвый сын, чем непослушный». — Сухо горько усмехнулся. — Я решил его послушаться. Пусть получит мёртвого сына. В смысле, я для него умру. Как сын. Я публично сожгу все мосты. Будет сюжет, эдакое журналистское расследование. Но главная цель нанести ответный удар, главным образом по репутации. Пусть наконец разуют глаза и заметят, что не такой уж мой отец и белопальтовый. Сомнения это хорошо. За ними следом будет уже работать комиссия по правам человека.       Пауза.       Сухо замолчал, слушая собеседника. Потом кивнул — хотя Феликс не мог его видеть.       — Спасибо, Феликс. Правда. Ты просто находка для нетворкинга. Если бы не твои связи… Ладно, пусть Чан ворчит. В конце концов не всем же быть угрюмыми волчарами, кто-то может быть и социальной бабочкой.       Он убрал телефон от уха, посмотрел на экран.       — Завтра в одиннадцать. Буду ждать звонка.       Сухо нажал «отбой» и убрал телефон в карман. Только тогда он заметил Юна — тот стоял в коридоре, прислонившись к косяку, и смотрел на него.       — Давно слушаешь? — спросил Сухо, в его голосе не было раздражения.       — Достаточно, — Юн Хо пожал плечами. — Ты объявляешь войну своему отцу. Это самоубийство.       — Возможно. М? — Сухо на удачу распахнул руки, жестом предлагая обнять Юна. Тот раздумывал. Затем неспеша отделился от косяка и подошёл поближе. Протянул руку, коснулся большой кисти Сухо своими маленькими пальцами.       — Руки холодные, ты замёрз? — обеспокоенно спросил Сухо. Он оглянулся, ища что-нибудь глазами, потом снял кофту и Юну, всё ещё стоящему в шаге от него. Юн не взял её, сделал ещё один шаг, чуть ближе. Теперь Сухо дотягивался, чтобы самому её надеть. Юн утонул в мягкой подкладке, всё ещё хранившей тепло альфы. И неожиданно подошёл ещё ближе и ткнулся в него лбом.       Сухо сначала замер, не шевелясь и никак не реагируя. Пото наклонил голову, чуть заглядывая в лицо Юну.       — Эй, всё хорошо? Ты чего?       — Ничего. Замёрз.       — Если я сделаю так — можно? — он осторожно положил ему руки там, где должны были быть лопатки.       — Гм. — звук был одобрительный. Они состояли так немного и Сухо осторожно погладил Юна по спине. Тот не шевелился.       — Ты скажешь, когда захочешь чтобы я тебя отпустил?       — Нет.       — Что?       — Не хочу. — Юн поднял к нему лицо и упёр подбородок ему в грудь. — Чтобы ты отпускал.       — Тогда не буду. Но придётся взять тебя на руки, потому что с работу ещё никто не отменял. Как ты на это смотришь?       — Сквозь пальцы… — тяжело вздохнул Юн Хо и снова спрятал лицо.       — Я буду делать только то, что ты сам попросишь. Слышишь? — осторожно сказал Сухо.       — Тогда пусть садовник не счищает со стены гнездо ласточки. Там должны вывестись птенцы. Их будет видно из гостиной на втором этаже.       — Правда? Я не знал. Но я обязательно скажу.       — Пусть дом и дети будут хоть у кого-то…– последнее Юн пробормотал так, что никто кроме него этого не расслышал.

***

«Шлюха» «Сдохни, омега» «Ты следующий» «Ким Тэджун позаботится о тебе»              — Не трогай ничего, — тихо сказал Чан. — Мы вызовем полицию завтра. Сейчас — уходим.       Минхо не двигался. Он смотрел на исписанную дверь своей квартиры. Надпись «омега» была выведена особенно тщательно, с нажимом, будто кто-то вдавливал маркер в метал, представляя, что вдавливает в горло.       — Минхо. — Чан коснулся его плеча. — Нам нужно идти.       — Я знаю.       Он развернулся и вышел первым. Не оглядываясь. Чан — за ним.       В машине Минхо молчал. Сидел, пристёгнутый, смотрел в окно на ночной город. Чан вёл, поглядывая в зеркало заднего вида. Лицо Минхо было спокойным — слишком спокойным. Как у человека, который перестал чувствовать, потому что иначе рассыплется.       — Я отвезу тебя к себе, — сказал Чан. — У меня безопасно. Минхо не ответил.       Мебель по всей квартире была перевёрнута. Диван вспорот. Книги разорваны, страницы разбросаны по полу, смешаны с осколками посуды. Одежда из шкафа вывернута, поверх разорванное бельё, облитое красной краской. Замок на двери взломан. Соседи ничего не слышали. Или не захотели слышать.

***

      Квартира Чана оказалась больше, чем ожидал Минхо. Лофт в центре, высокие потолки, панорамные окна. Дорого, но без понтов — хорошая мебель, книги на полках, гитара в углу, стеллаж с стереосистемой. Квартира человека, у которого есть вкус и деньги, но который не пытается никому ничего доказывать.       — Всё моё — твоё. Ну и ещё немного Феликса, к сожалению. — Чан скорчил притворно огорчённую гримасу — Проходи располагайся, чувствуй себя как дома, насколько сможешь. Он снял обувь, тут же аккуратно поставил на деревянную полочку и прошел по холлу в гостиную. Минхо сразу отметил ослепительный порядок с самого порога и очень чистый пол. Чан стоял посреди комнаты и щёлкал пультом климат-контроля.       — Немного жарко, Феликс после Австралии никак не привыкнет, что здесь в квартире довольно холодно. Надеюсь, тебе такая температура ничего? Я убавлю если жарко. Минхо проигнорировал вопрос.       — Ооо, это кто же это такой к нам приехал?! — раздался весёлый голос и со второго этажа сбежал сияющий как всегда Феликс. — Я так рад, так рад, доктор Ли, что вы к нам нагрянули! Когда бы ещё в гости попали! Посмотрите, что за гнёздышко свил себе мой братец! Ну не чудо? Вы не поверите, он меня задрочил своим этим порядком и чистотой. Меня мама так не заставляла убираться как он. Зато бонусом к его стариковской пыли и песку, который из него сыплется, прилагается очешуенный кулинарный талант. Вы знаете как он готовит? Да как боженька, я вам зуб даю на отсечение…       Чан который всё это время метался между двумя эмоциями «фейспалм» и «да как тебя завалить, тараторка ты неугомонная» не выдержал и просто зажал Феликсу рот.       — Братец, ты меня позоришь! — вкрадчиво сообщил он ему.       — Почему? — искренне удивился тот сквозь ладонь — По-моему наоборот, рекламирую. И весьма недурно. Скажите, доктор Ли!       — Давай ты принесешь доктору что-нибудь переодеться из своего. Только нормальное, Феликс! И проводишь в ванную. Там тоже всё ему покажи. А я пока приведу в порядок свою комнату.       Когда Чан ушёл заниматься комнатой, Феликс позвал его с собой и побежал на второй этаж.       Когда, получив от брата Чана одежду «на первое время», он пришёл в комнату Чана которую он ему отдал (сам он отправился спать к Феликсу) и плюхнулся на свежезастеленное белье прямо в уличном — силы его оставили. Он просто уснул даже не раздевшись. А проснувшись через несколько часов и спустившись на кухню к ужину — обнаружил что его кроссовки стоят на полочке со всей обувью, чистые и с сушилкой внутри.       На следующий день Чан вернулся домой под вечер.       Минхо стоял у окна в гостиной, спиной ко всем, и смотрел на вечерний город. В руке у него была уже опустевшая кружка. Феликс сидел на диване, поджав ноги и листая в телефоне, делал вид, что его здесь нет.       Чан маячил по кухне, нервно открывая и закрывая шкафчики.       — Чан, сядь, — устало сказал Феликс.       — Ага, да, — Чан закрыл очередной шкафчик. — Сейчас.       Он не сел. Наконец вышел в гостиную, остановился, посмотрел на Минхо — тот всё так же стоял спиной.       — Нам нужно поговорить, — сказал Чан.       — Не нужно, — ответил Минхо, не оборачиваясь.       — Минхо.       — Я сказал — не нужно.       Феликс щелкунл блокировкой экрана и тихо поднялся.       — Я пожалуй пойду на кухню. Поставлю чай.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой на всякий случай.       Чан подошёл к окну. Встал рядом с Минхо — не слишком близко, но достаточно, чтобы тот чувствовал его присутствие.       — В больнице, — начал Чан тихо. — Когда я положил руку тебе на затылок. С тобой что-то случилось. Я видел. Ты побледнел, у тебя руки дрожали. Ты сказал что всё нормально, но это было не нормально.       Минхо молчал.       — Я хочу понять, — продолжил Чан. — Что я сделал не так? Чтобы в следующий раз…       — В следующий раз? — Минхо резко развернулся. Глаза у него вспыхнули. — Ты думаешь, будет следующий раз? Ты думаешь, я вляпаюсь в такую авантюру дважды? Или ты про другое? Ты про то, что собираешься снова ко мне прикасаться?       Чан сделал шаг назад.       — Я не то имел в виду…       — А что ты имел в виду? — Минхо повысил голос. — Что ты хочешь от меня услышать? Что мне плохо, когда альфы прикасаются ко мне? Что у меня от этого панические атаки? Ты этого хочешь?       — Я хочу понять, как тебя не травмировать, — Чан говорил ровно, но в голосе прорезалась жёсткость. — Это преступление?       — Не травмировать? — Минхо засмеялся — сухо, безрадостно. — Слишком поздно, Чан. Меня уже травмировали. До тебя и без тебя. И знаешь что? Ты ничем не лучше. Ты такой же.       — Я не…       — Ты такой же, — повторил Минхо, наступая на него. — Ты тоже хочешь меня. Я чувствую твой запах каждый раз, когда ты рядом. Ты смотришь на меня. Ты хочешь меня трахнуть, как и все остальные. Просто ты почему-то вежливый и терпеливый. Но суть та же.       Чан нахмурился.       — Ты не веришь в это, — сказал он тихо. — Ты говоришь это, потому что боишься.       — Чего я боюсь?       — Что я не такой. Что я не вписываюсь в твою картину мира, где все альфы — чудовища. Потому что если я не чудовище, тогда… тогда тебе пришлось бы признать, что ты мне не безразличен. А это страшнее, чем ненавидеть меня.       — Ты положил руку мне на затылок. Разве не чтобы я слушался? Это жест контроля, Чан. Ты меня контролировал.       — Я тебя защищал.       — Защищал? — Минхо засмеялся — резко, зло. — Я мог сам спрятаться. Мне не нужен был альфа, который будет мной командовать.       — Я не командовал, — Чан старался говорить ровно, но его голос потерял мягкость.       — А что ты делал? — Минхо повысил голос. — Ты взял меня за затылок и нагнул. Как щенка. Как послушную сучку, которая должна делать, что скажут. Ты что, не понимаешь, как это выглядело?       — Это выглядело как попытка спасти тебя от обнаружения.       — А для меня это выглядело как ещё один альфа, который решил, что имеет право распоряжаться моим телом.       Чан замолчал. Он был бледен.       — Я не хотел…       — А я не хочу знать, чего ты хотел, — Минхо оскалился. — Я говорю тебе, что ты сделал. Ты меня напугал. Ты сделал мне больно.       — Чем? — голос Чана дрогнул. — Чем я сделал тебе больно? Минхо посмотрел на него. В его взгляде было столько ненависти, что Чан невольно сделал шаг назад.       — Хочешь знать, чем? — Минхо говорил теперь тихо, почти шепотом, но от этого шепота по коже пробежал озноб. — Ты хочешь знать, почему я так реагирую, когда кто-то хватает меня, или кладёт руку на затылок?       Чан кивнул.       — Потому что меня насиловали, Чан. Много раз.В клубах Кима. Меня держали за затылок, когда я пытался вырваться. Меня били лицом об пол. Меня трахали, пока я не терял сознание, и рука на затылке была сигналом — «не дёргайся, сука, сейчас начнётся».       Чан слушал его медленно спадая с лица.       — Это было не раз, и не два! Это было много раз, понимаешь? А когда у меня оказалось столько травм, что пришлось удалить травмированную матку меня просто выкинули, от меня избавились. Теперь я бесплоден, полностью. Навсегда.       — Минхо…– голос Чана сел.       — Не смей меня жалеть, — Минхо резко обернулся. — Я не за этим тебе это рассказываю. Я рассказал, чтобы ты понял: я не могу быть с альфой. Ни с одним. И ты не исключение.       Чан сделал шаг вперёд.       — Не подходи, — Минхо напрягся.       Чан остановился.       — Этого больше не повторится. Я тебя защищу.       — Защитишь? — Минхо наклонил голову набок. Глаза его заблестели опасным, ядовитым глянцем. — От кого? От себя? Слушай сюда, Чан. Я тебе зачем нужен? Трахаться? Семью строить? У меня удалена матка, алё! — он пощёлкал пальцами перед его лицом — Я пустой, понимаешь? Я бесполезный кусок мяса. Я не рожу тебе наследника, я не совью тебе гнезда, я не испускаю феромоны и даже не пахну! Никак не пахну, понимаешь? не то что сладкой омежкой. Он выплюнул слова, которые берег на самом дна души — грубые, грязные, режущие.       — Я не буду к тебе прикасаться, — сказал он. — Никогда. Если ты не захочешь сам.       — Я не захочу, — Минхо резко обернулся. Глаза его были красными, но сухими. — Ты понял? Никогда. Я не хочу, чтобы ко мне прикасались альфы. Ни ты, ни кто-то ещё. Я предпочту умереть, чем снова почувствовать на себе чьи-то руки.       — Тогда почему ты не уходишь? — тихо спросил Чан.       — После всего ты хочешь услышать, что ты мне не безразличен? — спросил он с вызовом.       — Хочешь, чтобы я сказал, что ты «особенный» и «не такой, как все»? Не дождёшься. Ты для меня — такой же, как и все альфы. Грязь под ногтями. Мусор. Кусок дерьма, который думает, что ему всё можно, потому что у него есть член и деньги. Чан казалось стал белее куска мела.       — Я сейчас здесь в твоей квартире по одной единственной причине; потому что у меня нет выбора! Куда я, по твоему, должен идти? К Сухо? Чтобы мешать им с Юном склеивать то, что разбито?       — Что мне сделать? — Чан поднял на него глаза. — Что мне сделать, чтобы ты перестал видеть во мне хотя бы врага?       — Ничего! — Минхо размахнулся и швырнул кружку об пол.       Осколки разлетелись по полу, один звякнул о ножку дивана, другой отскочил к ногам Чана.       — Ты ничего не можешь сделать, — прошипел Минхо. — Потому что ты — альфа. И ты всегда будешь напоминать мне о том, что со мной сделали. Даже если ты не прикасаешься ко мне. Даже если ты будешь стоять в другом конце комнаты. Твой запах, твой голос, твоё присутствие — всё это вызывает у меня тошноту. — Выплюнул Минхо прямо ему в лицо, развернулся и ушёл в свою комнату. Захлопнул дверь.       Феликс испуганно выглянул из кухни.       — Всё нормально? — шёпотом спросил он.       — Не знаю, — честно ответил Чан. — Наверное, нет.       — Кружку жалко?       Чан посмотрел на него.       — Кружку не жалко.              Он сел на диван, откинулся назад, положил голову на спинку и закрыл глаза.

***

      Минхо чувствовал, как сознание медленно мучительно возвращается в его тело. Он проснулся. В комнате была кромешная тьма, даже в щель между гардинами не было видно ни единого проблеска.       Ему было так плохо, что он несколько секунд действительно рассматривал вероятность позвонить Феликсу и попросить принести воды и каких-нибудь таблеток. После ссоры с Чаном он долго рыдал, накрыв голову подушкой, чтобы никто ничего не услышал. Ему было невыносимо разрываться между разумом, который требовал оттолкнуть всех альф на самую возможную далекую дистанцию, и несчастным истерзанным внутренним омегой, который внезапно сообразил, как освободить себе рот, который психика Минхо когда-то давно уже зашила колючей проволокой в надежде никогда в жизни не слышать его голоса, не ощущать его потребностей.       Сейчас же внезапно, спустя столько времени омега голосил и рвал Минхо изнутри, требуя, чтобы он поверил Чану, чтобы принял то, что он предлагает. Ведь Чан его защищал, ведь Чан действительно держит дистанцию, ведь он терпит все его мерзкие выходки, которые никто бы терпеть не стал. Даже Сухо, с которым они знакомы с детства, позволяет ему меньше. Чан же позволяет играть на своих нервах так, словно их у него вовсе нет. Он просто делает для него всё, не ожидая благодарности, не то что сиюминутной, даже в каком-нибудь ближайшем обозримом будущем.       Но разум отвечал омеге, что это невозможно. Так не будет длиться вечно. Как бы ни был привлекателен альфа поначалу, он очень быстро сдастся. В лучшем случае просто бросит его, в худшем заставит расплачиваться за свою доброту. А так как Минхо потерял работу, жильё очень скоро нечем будет оплачивать, да и возвращаться туда он боится, то понятно чем придётся платить. Вот надо же было оказаться перед ним сейчас в таком уязвимом положении. Его образ самодостаточного и неприступного, даже пол которого не очевиден сразу, всё рухнуло как песочный замок в одночасье. Минхо хотел винить в своей очередной трагедии альф. Но так же отчётливо понимал, что сейчас они не виноваты. Только благодаря Сухо и Чану он не оказался у Ким Теджуна в тот вечер когда ходил открывать больничный, и у него было убежище где прятаться всё это время. Технически, его самонадеянность и уверенность в том, что он сумеет себя защитить и оказалась его слабым местом. Те материалы, что он собирал для компромата на Кима, оказались ножом приставленным к его горлу. И самое мерзкое, что похоже этот нож сейчас, не осознавая (или наоборот, совершенно осознанно) держит Чан, а не Теджун. Потому что именно от него зависит, проживёт Минхо ещё один день, или его замочат в подъезде собственного дома, а может увезут в тонированном фургоне и потом его почки всплывут где-то на закрытом аукционе.       От тяжёлых мыслей отвлек легкий шум. Дверь в его комнату была приоткрыта на ширину пальца. Липкая тревога растеклась по телу. Он сел в кровати. Посмотрел на экран телефона — 03:10. Ему показалось, что снизу доносились голоса. Он против воли прислушался. Два голоса. Какая разница кто там, его это не касается и не должно волновать…       Минхо поднялся и на цепочках вышел из комнаты в коридор. Прямо от двери его комнаты можно было издалека видеть краешек гостиной на первом этаже, благо бортик, ограждающий коридор второго этажа, был из стекла.       Один голос принадлежал Чану. Он звучал непривычно, слишком глубокий и чужой.       Второй… второй он узнал бы из тысячи.       Ким Тэджун. Внизу, в гостиной, горел торшер. Жёлтый свет выхватывал из темноты две фигуры.       Они сидели в креслах напротив друг друга. Тэджун, в идеальном костюме. Ноги скрещены, руки на подлокотниках — поза хозяина. Охраны не видно, но они наверняка маячат где-то неподалёку.       Минхо не слышал начала разговора. С низу до него долетали только обрывки фраз.       — …я думаю ты не в восторге от него. Такую дрянь ещё пойди найди. Прилип же он к тебе однако, как репей. — Ким мягко рассмеялся. Это было похоже как если бы механическая кукла имитировала смех, просто выдыхая, не чувствуя эмоций.       — Вот скажи мне на милость, зачем оно тебе? Из жалости? Из любопытства? Ты же не получишь от ничего за свою заботу!       Чан наклонился вперёд, потянувшись к штофу на столике между ними. Он что-то ответил, негромко, его поза ещё больше скрыла его голос. Он налил из штофа себе и гостю. Они неспеша выпили.       — Господин Ким, не тратьте моё и своё время. Мы оба с вами знаем ему цену. — Чан обернулся и поправил кожаную подушку и себе за спиной. Минхо на мгновение увидел его высокий лоб и переносицу. –…если есть что предложить…       — … помощь! Выход, в конце концов. И выгодную сделку. У вас, господин Бан, проблемы в северном порту? А я бы мог эти проблемы решить…       Звякнули стекло. Теджун откинулся на спинку кресла, скрипнула кожаная обивка.       — …окажется ли по карману? Я не принимаю подачки. Чем я смогу расплатиться с господином за столь обременительную услугу…       Теджун не спешил отвечать. Он беззвучно барабанил пальцами по подлокотнику, оценивая дозрела ли атмосфера или ещё нет.       — Это будут сущие пустяки. Безделушка. Не ценнее брелка для ключей.       — Господин Ким считает что в этом доме что-то может столько стоить? — тон Чана изменился лишь слегка, выказывая собеседнику лишь вежливое удивление по поводу посетившей его мысли.       — Ну разумеется нет. Как можно вообще себе такое представить? Пауза.       — То что мне нужно — не из этой квартиры, хоть сейчас и находится здесь. Но оно не принадлежит вашему кругу, Бан, оно ведь совсем из другого мира. Не пытайтесь сделать вид, что не понимаете о чём я, или наоборот убедить себя что какая-то дешёвка может подняться до вашего уровня.       Он отпил из стакана.       — Тем более дешёвка, которая так грубо и безвкусно набивает себе цену. Это же просто непостижимо во что он себя ставит. Не стоит куриных перьев и чесночной шелухи, а строит из себя чуть не китайского бога.       Теджун вновь рассмеялся своим механическим смехом. Чан рассмеялся, вторя ему.       — Вы обесцениваете его намеренно, это такой же ярмарочный трюк, не больше. Ну и что в том что он претенциозный? Мало ли у кого какие интересы. Каждый дрочит на что хочет.       — Только ли? — хитро поддел его Теджун и незаметно перешёл на ты. — Неужели ты такой джентльмен, до сих пор только под хвостом его обнюхивал?       — Мне отчитаться? — голос Чана прозвучал резко, с вызовом.       — Нет-нет, ни в коем разе! Только вот одно уточнение — он не пахнет ни черта. Если вы конечно обращаете внимание на такие мелочи. Это ведь как жевачку изжеванную жевать. Вкуса нет, горчит и неприятное к зубам пристаёт. Ах, да. И ещё. Он ведь на расстояние пулемётной очереди не подпускает никого. Ну разве что Сухо. Они друзья с детства. Связался по малолетству со всякой швалью, сколько я этого узколобика не воспитывал — не отлипал никак от него. Бегал, как за рождественский олень за Сантой. Только когда снова встретились, уже когда он к Сухо вернулся без запаха, тот поостыл. Да ты не бодрись, не бодрись. Не того обманываешь. Натерпишься ещё так — Теджун провел пальцем по своему городу — если ещё не успел. Нахлебаешься, вовек не выблюешь. Тебе охота чужими объедками пользоваться? Этот же даже не объедки, это блевота переваренная, а не человек…       — Тише! Вы разбудите Феликса. У него чуткий сон. Они снова понизили голоса. Ещё через некоторое время они поднялись и направились в холл на выход из квартиры.       — … и заодно все условия обсудим. — донеслось до Минхо. Хлопнула входная дверь. Сердце у Минхо упало. «Они о чём-то договорились. Чан смеялся, поддерживал его шутки, словно они давние партнёры или друзья».       Он не слышал всего, до него долетали только обрывки. Но зачем ещё Тэджун приходит посреди ночи? Зачем Чан его слушает? Зачем они смеются вместе и пьют?       Ответ был только один.       Он перегнул палку.       Чан продал его.       Да, возможно, не сразу. Да, он скорее всего сейчас торгуется с ним о более выгодных условиях. Но он продал его, потому что Теджун указал ему на горькую правду. Он продал его, потому, что Теджун прав, во всём прав. Он чертовски неудобный. Он только отталкивает, говорит гадости и ничего не может дать из того, что нужно альфе.       Минхо попытался вспомнить, что он наговорил Чану сегодня. Грубости. Оскорбления. Разбил кружку. Назвал мусором. Сказал, что он ничем не отличается от других альф. Вывалил на него весь свой огромный ворох проблем. Да, он добился своего, он уязвил самолюбие этого большого и сильного альфы. Он смог наконец показать ему, что он ему не интересен. И Чан обиделся.       «Он обиделся, — понял Минхо. — Он обиделся и решил отомстить. И он просто… просто устал от меня. Зачем ему возиться со мной? Зачем терпеть? Я не даю ему ничего. Ни секса, ни благодарности, ни даже простой вежливости. А Тэджун даст. Свободу его бизнесу, поддержит связями. Бизнес партнёр ему гораздо выгоднее и нужнее, чем омега, который создаёт столько проблем.»       Он так старался отстраниться от Чана, вызвать у него отторжение, заставить его понять, что им не по пути. Но он совсем не подумал о том, какие могут быть последствия. Что последствия могут оказаться такими.       Минхо с трудом вернулся в комнату, прикрыл дверь и сполз по стене на пол.       Он сидел, в ужасе обхватив голову, не замечая сколько он просидел так.              Через некоторое время в коридоре раздались шаги.       Чан вошёл в комнату. В темноте Минхо видел только силуэт — высокий, широкоплечий. Альфа.       — Минхо? — голос Чана был тихим, усталым. — Ты не спишь?       Минхо не ответил. Он сидел в темноте, вцепившись в свои колени и смотрел на Чана. Взгляд его был полный ужаса. Вот. Этот альфа пришёл за ним, чтобы схватить, стащить вниз и отдать в лапы Кима и его людей.       — Что-то случилось? — Чан сделал шаг к нему.       Минхо дёрнулся назад, словно от удара. Спиной врезался в изголовье кровати, больно ударившись об угол.       — Не подходи, — выдохнул он. Голос не слушался, срывался на шёпот. — Не подходи ко мне.       Чан замер.       — Минхо, что с тобой? Что случилось?       Тот не ответил, потому что задохнулся от воздуха застрявшего в горле.       — Эй, тебе плохо? Что происходит?       — Пожалуйста… — хрипло прошептал Минхо, голос не слушался.       — Что.?       — Пожалуйста, Чан! Я умоляю тебя, пожалуйста не позволяй ему забрать меня! Голос его сорвался. Слёзы хлынули из глаз.       И тогда Минхо сломался. Он упал вперёд, на колени перед Чаном, больно ударившись. Но он не почувствовал. Он стоял на коленях перед Чаном, подняв мокрое, залитое слезами лицо.       — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не отдавай меня ему. Чан замер.       — Минхо, встань…       — Нет! — Минхо схватил его за руку, вцепился мёртвой хваткой. — Нет, ты должен меня выслушать! Ты должен меня услышать! — Он говорил быстро, сбивчиво.       — Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё, что скажешь. Я обещаю, больше не буду говорить гадости и грубить. Не буду кричать. Не буду бить посуду. Я буду… я буду послушным омегой. Я буду делать то, что ты скажешь.       — Минхо, прекрати…       — Ты хочешь, чтобы я спал с тобой? — Минхо смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было ничего, кроме отчаяния. — Я буду спать с тобой. Сколько скажешь. Когда захочешь, как захочешь, где захочешь. Ты можешь делать со мной что угодно. Всё, что альфы обычно делают с омегами. Всё, что ты… всё, что ты хотел, но никак не получал от меня.       Чан побледнел.       — Я ничего такого не хотел…       — Я обещаю, не буду кричать, — продолжал Минхо, не слушая. — Не буду сопротивляться, кусаться, царапаться. Я буду лежать тихо и послушно делать то, что ты скажешь. Я буду… я буду выглядеть так, как будто мне нравится. Я постараюсь. Только не отдавай меня ему.       Он обхватил его ноги, но Чан отступил. Минхо понял это по своему. Он сжался на полу, согнувшись и упираясь лбом в холодный паркет, сжимая руки так, что побелели костяшки.       — Ты не представляешь, что он со мной сделает. Ты не знаешь, что там происходит. Он не просто… он не просто заберёт меня. Они… пустят меня по кругу. Они будут… они будут делать это долго. Очень долго. А потом меня убьют и сожгут в крематории. Я не боюсь самой смерти, я боюсь долгой боли, что будет вначале.       Он зарыдал. Громко, страшно, навзрыд — так рыдают дети, потерявшиеся в толпе, так рыдают люди, у которых отняли последнюю надежду.       — Я буду хорошим, — бормотал он между всхлипами. — Я обещаю. Я буду хорошим омегой. Я буду делать всё, что ты скажешь. Я не буду тебя ненавидеть. Я не буду тебя бояться. Я буду… я буду тебя… я буду…       Он не мог договорить. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязные звуки.       — Только не отдавай меня, — выдохнул он. — Пожалуйста, Чан. Пожалуйста. Я не выдержу ещё раз. Я не могу, не могу. Он подполз к ногам Чана, снова попытался обхватить его руками, прижался щекой.       — Я на коленях прошу тебя, — он едва выговаривал слова, рыдания прерывали каждое слово. — Я никогда никого ни о чём не просил. Никогда. Я не умею просить. Я умею только отталкивать и ненавидеть. Но сейчас… сейчас я прошу. Я умоляю. Не отдавай меня ему. Я буду твоим. Весь. Полностью. Без остатка. Делай со мной что хочешь. Я не буду сопротивляться. Я не буду плакать. Я буду…       Он замолчал. Тело его сотрясала крупная дрожь.       — Я буду твоей вещью, — прошептал он. — Если ты хочешь. Только не его. Не его вещью. Пожалуйста.       Он остался на полу, свернувшись калачиком, вжимаясь лбом в холодный паркет, и плакал. Тихо, безнадёжно, как человек, который уже не верит, что его услышат, но не может не просить.       Чан стоял и смотрел на него в полном шоке. Внутри него всё рухнуло. Он видел перед собой не того колючего, злого, неуязвимого Минхо, который выплескивал на него кофе, давал пощёчины и бил посуду. Он видел человека, который рассыпался на куски. Который уничтожил сам себя, чтобы умолить о пощаде.       — Минхо, — Чан опустился на колени рядом с ним, не касаясь. — Минхо, посмотри на меня.       Минхо отнял от пола голову, но глаза так и не поднял. Лицо его было мокрым, красным, опухшим. Губы дрожали, его неконтролируемо трясло от рыданий.       — Я не отдам тебя, — сказал Чан. — Никогда. Слышишь? Никогда. И не собирался       Минхо не смотрел на него, не смел. Не смел поверить, не смел признаться себе, что правда слышал эти слова.       — Что ты слышал? Ты подслушал разговор?       Минхо пытался затихнуть, пытался сжать и удержать в себе рвущиеся наружу всхлипы. Такие некрасивые, такие жалкие. Он такой показательно слабый, лежит на полу и не может ничего сказать.       — Минхо, я хочу помочь. Можно я помогу тебе встать? Мы сходим с тобой на кухню и ты выпьешь воды, давай?       Минхо не отвечал.       Тогда Чан медленно, осторожно взял его за плечи, и потянул вверх, поднимая на ноги. Но они его не держали. Тогда Чан положил руку ему под колени и поднял, прижал его к груди. Он знал, как бы Минхо отреагировал в любое другое время, но сейчас он просто безвольно обмяк в его руках и молчал.       Чан спустился в кухню и посадил Минхо на диван. Налил стакан воды. Зубы стучали по краю, стакан плясал в руках. Он тут же похлебнулся, закашлялся и вода пошла у него носом. В проёме появился сонный испуганный Феликс.       — Что тут у вас случилось снова? Чан только отмахнулся и жестом показал на рулон бумажных полотенец. Феликс поспешно из подал.       — Ничего страшного, всё хорошо. Это просто вода. Сейчас всё вытрем и будет всё хорошо. Да? — Чан вытирал сопли и дорожки воды и баюкал его, как ребёнка.       — Тебе нужно сделать глубокий вдох, выдох и потом глотнуть воды. Глотание поможет успокоить тремор и всхлипы. Нужно постараться, давай. Минхо делал как ему говорили. Ему приходилось делать несколько вдохов после каждого маленького глотка, потому что нос забился и дышать он мог только ртом. Он всхлипывал уже меньше. Слёзы всё так же обильно катились у него из глаз и он почти ничего не видел. Тыкался, как слепой котёнок и Чан направлял его.       — Вот — Чан обернулся, взъерошенный Феликс протягивал несколько таблеток успокоительного. Чан взял и Феликс, кутаясь в кардиган, пошёл поставить чайник.       — Сможешь выпить? — Минхо кивнул, но никак не мог подцепить гладкую капсулу с ладони.       — Давай ты просто рот откроешь…? — Чан аккуратно высыпал капсулы в рот, который омега послушно приоткрыл. — Запивай. — тот послушно проглотил.       — Давай сразу расставим все точки над и, о’кей? — Чан сидел перед Минхо на корточках, упёршись в диван по обе стороны от его коленей. — Ты подслушать разговор который для тебя не предназначался. И мне правда жаль, что тебе пришлось услышать всё это. Но ты сейчас должен понять одну вещь; всё что я говорил и говорю тебе — это правда. Единственная правда. То что я говорил Теджуну — только то что он хотел бы услышать, или то что будет выгодно нам. Я не собирался договариваться с ним о сделке, в которой разменной валютой будет человеческая жизнь. Особенно когда эта жизнь — твоя. Ты неправильно понял, ты испугался. Я очень сожалею что вообще пустил его на порог, что решил прощупать почву, пошёл на такую авантюру, поддался ему. В этом только моя вина. Я понимаю теперь, почему ты считаешь меня идиотом. Я он и есть. Давай сейчас мы попробуем отложить все эмоции, успокоимся и отдохнём, в завтра сможем поговорить если захочешь, или если не захочешь поговорим ещё позже. М? Идёт?       Минхо едва заметно кивнул. Он тихонько икал. Феликс заварил чай и принес ему кружку. Он специально перелил его несколько раз чтобы чуть остудить и пить можно было сразу.       — Феликс, ты тоже извини что и тебя среди ночи разбудили. Тот посмотрел на Чана и закатил глаза.       — Тут такой треш, а ты за это извиняешься. На меня свою извинялку не трать, у тебя тут вон — забот полон рот.       Минхо вздрогнул от икоты и расплескал чай.       — Мне мама надавливала на живот вот здесь когда была икота. Приляг. — Чан забрал кружку и Минхо лёг на диване. — Давай попробуем, скажи если неприятно. Минхо лежал молча и пристально смотрел на него своими красными опухшим глазами. Нос отек, поэтому он дышал приоткрыв рот. Губы заветрились и покраснели. Кое-где кожа лопнула и запеклась кровь.       — Получше? — Чан спросил, но он уже и сам видел, что Минхо перестал икать.       — Ладно, если чё — зови. Я ушёл. — зевнул Феликс и ретировался наверх, в спальню. Чан встал с корточек и вдруг Минхо спросил:       — Ты…куда? — голос сел.       — Да никуда, я только плед разверну и укрою тебя.       — Ты не уйдешь?       — Куда? — не понял Чан — Я не собираюсь уходить. Я буду тут, с тобой. Хочешь сяду тут или подальше, напротив.       — Можно положить тебе голову на плечо? Чан чуть язык не проглотил. Но взял себя в руки и мужественно кивнул.