Адгезия

***

      Утреннее солнце проникло в щель между неплотно задёрнутыми шторами — свет золотистый, утренний, тот самый, который будит не резко, а вытягивает из сна медленно, словно выплываешь из-под толщи тёплой воды в ванне. Чан лежал с закрытыми глазами и чувствовал. Просто изучал ощущения. Тепло на лице, поверх закрытых век, потом мягкий оранжевый свет пробивающийся сквозь приспущенные ресницы.       Чан не шевелился.       На его плече лежала голова Минхо. Даже дышал через раз, боясь, что любое движение — даже слишком глубокий вдох — спугнёт этот хрупкий, невозможный момент.       Минхо спал. Глубоко, спокойно. Дышал ровно, сопя из-за всё ещё заложенного носа, иногда шумно выдыхая через приоткрытые губы. Его рука лежала на груди Чана, пальцы расслабленно сжимали ткань рубашки; он так и не возвращался к себе переодеться после ночного рандеву, так и спал в рубашке и брюках на диване в гостиной.       Чан смотрел в потолок и пытался уложить в голове то, что произошло за последние двенадцать часов. Слишком много. Слишком. Признания, слёзы, крики, скандал, даже битьё посуды было, разговор с Тэджуном, которого он не должен был вести в этой квартире — или вообще вести, чёрт бы побрал его самоуверенность. А потом… случилось то, что случилось. Минхо, стоя на коленях, умоляет его не отдавать его Киму.       Чан зажмурил глаза сильнее.       — Не думай об этом, — прошептал он едва слышно. — Сейчас не думай. Минхо шевельнулся. Чан замер. Но омега только завозился во сне, но не проснулся. Чан осторожно, очень осторожно повернул голову и посмотрел на него. Лицо Минхо было расслабленным во сне. Ресницы отбрасывают длинные тень на щеки, темные синяки залегли вокруг глаз. Губы потрескались, кое-где запеклась кровь. Нос припух. На скуле разбегается тонкая сетка лопнувших сосудов — от сильного напряжения вчера видимо. Чан почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Что-то тяжёлое, тёплое, болезненное. Он очень медленно поднял свободную руку — ту, что не была прижата телом Минхо — и кончиками пальцев коснулся его волос. Легко, почти невесомо. Провёл по белым прядям, убирая со лба. Минхо не проснулся. Но чуть поморщился во сне. Чан убрал руку. Не стал искушать судьбу. Они лежали так, наверное, с час. Чан не смотрел на часы — боялся шелохнуться. Он смотрел на противоположную от окна стену, как свет меняется от золотистого к белому. Наверху скрипнула лестница. Шаги Феликса — осторожные, почти неслышные. Чан представил, как тот крадётся мимо гостиной, заглядывает, видит их и… идёт дальше, делает вид, что ничего не заметил.       Иногда Феликс бывает очень умным мальчиком. Иногда.       Минхо дёрнулся во сне. Дрожь прошла по его телу — мелкая, быстрая. Его пальцы на груди Чана сжались сильнее.       — Тш-ш-ш, — прошептал Чан. — Всё хорошо. Я тут, я с тобой.       Он не знал, слышит ли его Минхо. Но дрожь прекратилась.       Прошло ещё немного времени. Чан почувствовал, что его плечо затекло, а спина заныла от неудобной позы на диване. Но он не шевелился. Он бы не пошевелился, даже если бы диван загорелся. Потом Минхо вздохнул — глубоко, шумно, как человек, который выныривает из воды. Его ресницы дрогнули. Чан смотрел на него, затаив дыхание. Минхо открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Взгляд его был мутным, расфокусированным — он моргнул раз, другой, третий. Потом — понял, что лежит не один. Он медленно, исподлобья, обвел глазами Чана. Чан смотрел в ответ. Боялся пошевелиться. Боялся реакции Минхо. Боялся что тот…испугается. Наступила долгая, тягучая тишина. Минхо переводил взгляд с лица Чана на свою руку — ту, что лежала у него на груди. Пальцы разжались. Он прижал руку к себе.       — Доброе утро, — сказал Чан. Голос его был хриплым после ночи, но он старался говорить ровно.       Минхо не ответил. Он снова зажмурился.       Снова послышалась возня Феликса. Теперь она была не такой деликатной. Феликс появился в проёме гостиной:       — Chan-ah! I wannah coffeeeee! — капризно протянул он.       — You have a whole machine for your own service, man!       — And warabout breakfast, you jerk?       — Феликс, у тебя совесть вообще есть?! — Чан закрыл ладонями лицо и застонал.       — Я что сам себе готовить должен? — заканючил тот.       — Раз в жизни обойдись без меня! — Чан старался звучать возмущенным, но при этом не напугать Минхо, который всё так же лежал на его плече, втиснутый между спинкой дивана и его боком. Вид у него был измождённый.       — You are a heartless beast! — Феликс развернулся, сверкнул голыми ногами из-под халата и пошёл варить кофе.       Чан продолжал неподвижно лежать, скосив глаза поглядывая на Минхо. Не удержался и невесомо провёл по волосам кончиками пальцев, потом по скуле. Минхо открыл глаза, посмотрел на него ничего не выражающим взглядом и снова закрыл глаза.       — Извини, я не удержался.       Минхо не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и Чан уже начал думать, что тот снова заснул — дыхание стало ровнее, тело более податливым, расслабленным. Но потом Минхо открыл глаза. Он смотрел на Чана. Усталым, пустым взглядом. Не было злости, испуга или привычной колкости — просто пустота. Как будто внутри него не осталось ничего, кроме усталости. После бессонной ночи, после слёз, после всего, что случилось.       — Минхо? — позвал Чан осторожно.       Минхо молчал. Он просто смотрел. Секунду. Другую. Третью. Потом его рука медленно, очень медленно поднялась. Пальцы дрожали — мелко, едва заметно. Они коснулись щеки Чана. Чан замер. Минхо провёл кончиками ледяных пальцев по его скуле — легко, почти невесомо. Потом по нижней линии челюсти. Потом осторожно коснулся губ, как будто пробовал на ощупь.       — Минхо… — голос Чана сел. Минхо не ответил. Он перебирал волосы, запустил пальцы в пряди на затылке Чана, зарывался в них пальцами, гладил. Без цели, — просто водил рукой туда-сюда, как будто не мог остановиться. Чан не двигался. Сердце его колотилось где-то в горле, кровь оглушительно стучала в висках. "Это не может быть правдой, — думал он. — Не может быть, не может чтобы он так резко оттаял… нет".       Он смотрел в лицо Минхо. В его глаза — пустые, ничего не выражающие. На губы — потрескавшиеся, с запёкшейся кровью. На сеточку сосудов на щеке. Что-то не так. Всё не так.       — Минхо, — сказал Чан, и голос его дрогнул. — Ты сейчас это делаешь ведь не потому, что хочешь. Так ведь?       Минхо замер. Его пальцы застыли в волосах Чана. Он не ответил. Не кивнул. Не покачал головой. Просто замер.       — Минхо, — повторил Чан. — Пожалуйста, говори со мной.       Минхо медленно убрал руку. Посмотрел на свои пальцы — туда, где ещё секунду назад были чужие волосы, чужое тепло. Потом снова на Чана. И снова ничего не сказал. Он сел — медленно, неуклюже, как будто его тело весило в два раза больше обычного. Опустился на колени. Чан последовал его примеру, сел следом.       — Минхо, что ты делаешь? Минхо посмотрел на него. И медленно поднял руки к вороту своей рубашки. Он расстегнул первую пуговицу. Пальцы дрожали, но он справился. Вторую. Третью. Не отводя глаз от Чана, не моргая. Чан смотрел, как расходятся края, открывая бледную шею, ключицы, грудь. Новые синяки — успел наставить за последнее время.       — Минхо, — голос Чана стал тише. — Остановись. Рубашка распахнулась, сползла с плеч, обнажая худые руки, рёбра, которые можно пересчитать, впалый живот. Он смотрел Чану в глаза. Покорно. Смирно. Как смотрит жертва на хищника, когда уже поняла, что бежать некуда.       — Минхо, — Чан протянул руки и поспешно запахнул рубашку обратно. — Ты меня слышишь?       Минхо коротко кивнул.       — Зачем ты это делаешь?       Минхо молчал. Его руки опустились на колени.       — Ты хочешь этого, — сказал Минхо. Голос его был тихим, безжизненным. — Ты хотел, чтобы я предложил. Я предлагаю.       Чан почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       — Нет, — сказал он. — Нет, Минхо. Я не хотел.       — Все альфы хотят, — Минхо смотрел на него пустыми глазами. — Ты просто вежливый. И терпеливый. Но ты хотел. И сейчас… сейчас я говорю, что можно. Если ты всё ещё хочешь. Я буду послушным. Я сделаю всё, что ты захочешь, как и обещал. — Он произносил это так, будто читал давно зазубренную мантру. Без эмоций. Чан закрыл глаза, потер руками лицо.       — Минхо, посмотри на меня. Минхо смотрел на свои руки на коленях.       — Я не хочу тебя, — сказал Чан. — Ну уже точно не так, не на таких условиях. Я никогда не хотел получить тебя в обмен на что-то. Особенно в обмен на твою жизнь. И если ты сейчас предложил мне это потому, что боишься, что я от тебя избавлюсь — это не так. Если потому, что думаешь, что должен мне за вчерашнюю ночь — не должен. Если считаешь, что это единственное, что ты можешь дать — ты ошибаешься.       Минхо молчал.       — Я не возьму тебя, — сказал Чан. — Даже если ты снимешь всю одежду и сядешь мне на колени. Я не возьму тебя. Потому что я не тот, кто возьмёт силой или воспользуется сломленным человеком.       — Я не сломлен, — сказал Минхо. Но голос его дрогнул.       — Сломлен, — Чан покачал головой. — И это нормально. Ты имеешь право быть сломленным. И совершенно нормально не использовать это для своей выгоды. Это мерзко. — он принялся застёгивать одежду обратно. Минхо медленно перевёл взгляд на свои руки.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо.       — Застёгиваю тебя?       — Нет, — Минхо покачал головой. — Всё это. Зачем ты это делаешь? Что ты с этого имеешь? Ты не получишь от меня ничего. Ни денег, ни секса, ни даже благодарности. Я тебе только делаю больно и психую. Зачем я тебе?       Чан вздохнул.       — Ты задаёшь этот вопрос не в первый раз. И каждый раз я не знаю, как на него ответить. Потому что нормального ответа нет. Я не могу сказать «ты мне нравишься», потому что ты начнёшь говорить, что я вру. Не могу сказать «мне тебя жалко», потому что ты ненавидишь когда тебя жалеют. Не могу сказать «потому что ты мне нужен», потому что ты не веришь, что можешь быть кому-то нужен.       Минхо молчал.       — Но я попробую ответить иначе, — продолжил Чан. — Когда ты рядом — я чувствую, что живу. С тобой всё становится… настоящим. Да, именно! Когда кричишь на меня, говоришь гадости и кидаешься посудой. Я как будто дышать начинаю. А без тебя — серая пустота и ожидание, когда день кончится.       — Это звучит как бред, — сказал Минхо.       — Называй как хочешь, это моя правда.       — Ты слишком добрый для этого мира, Чан. Он тебя сожрёт.       — Пусть попробует, — Чан пожал плечами. — Я не один. У меня есть Феликс. — он запнулся. — И ты, если захочешь.       — Не надо меня в это втягивать, — сказал он тихо. — Я источник хаоса.       — Это неправда.       — Правда. Посмотри на себя. Ты провёл всю ночь на диване, потому что поддался мне. У тебя затекло плечо, потому что я тебе его отлежал, и теперь у тебя наверняка болит спина. Ты не выспался.       — Жизнь — это когда рядом есть кто-то, кому не всё равно, — перебил Чан. — Ты бы предпочёл, чтобы я оставил тебя там, на полу? Сказал: «Знаешь, Минхо, это как-то слишком сложно, я, пожалуй, пойду спать, а ты сам разбирайся»?       Минхо сидел, ссутулившись, и смотрел в пол.       — Минхо…       — То, что я вчера… — он запнулся, подбирая слова. — То, что я тебе обещал. В обмен на то, чтобы ты… чтобы меня…       — Забудь. Ты была в панике. На самом деле ты не имел этого ввиду.       — Ты хочешь сказать, что ты вчера не отдал меня не потому, что согласился на сделку?       Чан серьёзно посмотрел на него, нахмурился и сел. Лицо Минхо стало очень испуганным.       — Я понял, что ты хочешь сказать. Но ты не должен мне ничего. Вчерашняя ночь ничего не меняет между нами. Я по-прежнему не имею права к тебе прикасаться, пока ты сам не попросишь. Я не собираюсь брать твоё тело в обмен на безопасность. Заставлять нести ответственность за такие слова просто нелепо.       — Я… — начал Минхо и замолчал. Потёр лицо руками. — Который час?       — Утро. Ещё очень рано. Можешь поспать ещё.       — Уже не хочу. — сказал, но звучало неубедительно.       — У тебя руки ледяные, или сюда, я тебя укрою пледом.       Минхо колебался несколько секунд, но потом послушно лёг обратно. Чан укрыл его до самого подбородка и подоткнул с краю.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл?       — Нет… — Минхо глянул на него исподлобья — Наверное нет.       — Я сяду чтобы тебе солнце закрывать, хорошо?       — М… — невнятно буркнул Минхо. Дыхание постепенно выровнялось и через несколько минут он уже снова спал.

***

      Солнце заливало кухню дома в Каннаме. Уже почти послеобеденное золотистое, тёплое, оно лежало на столешнице, на полу, на ковре и дтване. Юн Хо стоял у раковины, мыл посуду. Руки в пене по локти. Сухо сидел за столом, подперев подбородок, и смотрел.       — Ты так и будешь сидеть и смотреть на меня? — спросил Юн, не оборачиваясь.       — Буду.       — У тебя что работы нет?       — Подождёт. — он лениво отмахнулся.       Юн обернулся. В последнее время он выглядел лучше. Не таким белым и прозрачным. Лекарства, которые Минхо добыл, делали своё дело. Не быстро, но Юн Хо становился больше похож на того себя, с кем Сухо когда-то катался с горок в парке. Конечно, он теперь никогда не сможет стать прежним, Сухо это отчётливо осознавал. Да и знал ли он его по-настоящему? Насколько глубоко его образ был подделкой для того, чтобы поглубже подцепить его на крючок? Но в этом определенно нет вины самого Юна. Он только пытался выжить, за это нельзя винить. Но даже во всей этой неразберихе Сухо не переставал чувствовать насколько Юн искренен с ним, как бы ни парадоксально это звучало. Всё его притворство заканчивалось на факте сведенной метки. Его природная чистота, мягкость, открытость и целомудрие были неподдельными. Даже пройдя через этот ад он остался неиспорченным и неразвращенным.       — Ты завис, Сухо. Всё хорошо?       Сухо поспешно вынырнул из своих мыслей.       — Это ты меня загипнотизировал! Так не честно! — преувеличенно запротестовал он, делая вид что старается скрыть смущение.       — Ты переигрываешь. — Юн Хо снова отвернулся.       — А вот и нет. — Сухо подошёл к нему и встал за спиной. — Ты сегодня уже принимал лекарства?       Юн Хо замер на секунду, кивнул и продолжил мыть посуду. Плечи его напряглись — Сухо чувствовал это по тому, как чуть ссутулился. Но не отодвинулся.       — Ты дышишь мне в затылок, — сказал Юн.       — Да, — Сухо кивнул, хотя Юн не видел. — Приятно?       — Нет, — голос Юна дрогнул.       — Можно я все равно буду?       Юн молчал. Его руки замерли в воде. Пена медленно оседала, стекала с пальцев обратно в раковину.       — Можно, — тихо сказал он наконец.       Сухо выдохнул; сам не заметил, что задерживал дыхание. Его ладони легли на плечи полностью, чувствуя тепло через тонкую ткань футболки. Юн был худым, слишком худым, даже сейчас, даже когда начал есть нормально. Сухо чувствовал каждую его косточку.       — Ты напряжён, — сказал он.       — Я напряжён, потому что ты ко мне прикасаешься.       — В плохом смысле?       Юн не ответил.       Сухо осторожно, очень медленно, провёл ладонями по его плечам, вверх к шее, потом вниз по рукам.       — Тебе не холодно?       — Теперь кажется что было холодно. У тебя руки теплые, после них воздух кажется холоднее.       Он вытащил руки из воды, вытер их о полотенце, висевшее рядом. Потом, не оборачиваясь, откинул голову назад и упёрся затылком в грудь Сухо. Они стояли так — Юн, откинувшийся на грудь альфы, и Сухо, обнимающий его за плечи. Солнце переместилось, теперь оно лежало на полу, у их ног.       — Сухо, — сказал Юн.       — Да.       — Я хочу… — он запнулся, не договорил.       — Что ты хочешь?       — Можешь…поцеловать меня?       — Ты уверен?       — Нет, — честно ответил Юн. — Хочу попробовать.       Сухо поднял руку, коснулся его щеки. Юн закрыл глаза.       — Если тебе станет страшно я сразу перестану, — сказал Сухо. — Если ты захочешь — отодвинься, я тут же остановлюсь. Ты понял?       — Понял, — прошептал Юн. — Просто давай уже.       Сухо наклонился. Их губы встретились. Поцелуй был осторожным, почти невесомым. Сухо целовал его так, будто в первый раз, как подросток, который боится сделать больно. Иронично было и то, что это был их первый поцелуй. Юн дрожал. Сухо чувствовал это — мелкую дрожь, которая шла от плеч, от рук, от губ. Но он не отстранялся.       — Ты как? — прошептал Сухо, отрываясь на секунду.       — Не знаю, — ответил Юн. — Ещё.       Сухо поцеловал его снова. Потом Юн уткнулся лицом в плечо Сухо, замер, тяжело дыша. Они замерли, растягивая эти мгновения спокойствия. Юн не отпускал. Стоял, уткнувшись лицом в плечо Сухо, и дышал — прерывисто, глубоко, как человек, который только что вынырнул из воды и никак не может надышаться. Сухо гладил его по спине, медленно, невесомо, боясь спугнуть.       — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я здесь.       — Я знаю, — голос Юна был глухим, приглушённым тканью рубашки. — Просто… подожди немного. Дай мне минуту. Но времени им не дали.       У Сухо зазвонил телефон. На экране горел контакт Йонг Хуна.       — Босс, срочно! Вы смотрите телевизор?       — Ээээ, Хун. Вообще-то я был занят.       — Босс, это важно! Скорее включите новостной канал.       Сухо нервно оглянулся на Юна, прошёл к дивану, подхватил пульт и щёлкнул клавишей.       “ — …по предварительным данным, — говорила ведущая, — простив главы корпорации «Ким групп» Ким Тэджуна было начато служебная проверка. Господину Киму было запрещено покидать пределы города. По информации от источника в полиции, господин Ким проходит по подозрению в соучастии или же в организации торговли людьми и незаконной биологической эксплуатации. На данный момент следственная группа предпочитает не разглашать имеющуюся информацию. Так же главе корпорации не были вынесены официальные обвинения. Однако данный факт проверки уже наделал немало шума в обществе. По самым скромный оценкам юристов на сегодняшний день господину Киму может грозить пожизненное лишение свободы в колонии строгого режима..."       Сухо выключил звук.       В гостиной стало тихо. Очень тихо. Сухо слышал только дыхание — своё и Юна. Он взял телефон, поднёс к уху.       — Хун, я перезвоню, — сказал он и сбросил вызов.       Юн подошёл и присел на диван. Внешне Сухо оставлася спокоен, только как будто немного задумался, ушёл в себя.       — Как ты? — спросил Юн. Тот пожал плечами.       — А чёрт его знает. Я всё ещё думаю о том, что мы сейчас первый раз поцеловались. Наверное это ужасно, он всё же был мне отцом. Хотя, кажется, в последнее время не более чем биологическим.       — Ты хочешь побыть один?       — Вот уже чего я больше всего не хочу это остаться один на один с этим сейчас! — Сухо прошёлся по комнате туда сюда.       — Я могу молча побыть с тобой. Сухо перестал бегать по комнате и упал на диван, откинувшись назад.       — Что ты сам чувствуешь?       — Боюсь поверить. И ещё…хочу увидеть суд и как его посадят.       — Ты рад этому?       — Я не могу так говорить, это же твой отец…       — Оставь это. Он собирался убить меня. Он перестал быть мне отцом когда я узнал обо всем, чем он занимался.       — Я хотел, чтобы его наказание не было лёгким. Они посидели молча, не в силах что-то обсуждать. Потом Сухо все же сделал один звонок:       — Добрый день, хён. Я не отрываю тебя? Хорошо. Новости уже видел? Я увидел только что сам, да. Я думаю, праздновать победу пока рановато, но лёд однозначно тронулся. Ты же передашь Минхо сам, раз уж так вышло, что он с тобой рядом? Хорошо, хён. Хорошего дня, кладу трубку.