Гроза на заре

Двадцать третье октября 1942 года. Песок задрожал. Волна ударов прошла сквозь землю, разрывая ее и вздымая тучи пыли. В одиннадцать часов вечера, под предводительством генерала Монтгомери, британская артиллерия открыла огонь. Более тысячи орудий загремели в едином ритме, выплевывая снаряды в сторону немецких позиций. Грохот заглушал все звуки, воздух сотрясался от ударных волн, пыль мешала дышать. Небо озарялось вспышками — каждую секунду разрывы освещали пески серебристым и кроваво-красным светом. Пехота и танки затаились в укрытиях, готовясь к атаке. Радисты — в том числе взвод Фрэнсиса Талли, «Fox-Three» — находились всего в сотне метров позади. Фрэнсис в последний раз взглянул на своих людей, стоящих в полутени песчаного холма. Каждый был погружен в себя. Взгляд расфокусирован, челюсти напряжены, пальцы вцепились то в провода, то в радиогарнитуру. Лейтенант остановился взглядом на Джонни, который сидел на песке и дрожал всем телом, сложив руки и шепча себе слова под нос. — Рядовой Китч, — громко сказал Фрэнсис, опускаясь рядом с ним. — Что ты… — Помолитесь вместе со мной. Прошу вас, сэр. Фрэнсис быстро оглядел свой взвод, который терпеливо ждал ответных ударов противника. — Я не верую… — Прошу вас, сэр, хотя бы «Отче наш». — Ладно, только быстро. Фрэнсис сложил руки в молитве и в унисон быстро проговорил молитву, наблюдая как губы младшего подрагивали, как запачканные пылью пальцы тряслись. Он продолжал вместе с ним вплоть до выдоха и слова «Аминь». — Теперь в строй немедленно! — вскочил на ноги Фрэнсис и продолжал кричать сквозь шумы артиллерии. — Я верю в вас всех. Сегодня никто не умирает. Это приказ! Солдаты издали нервные смешки, переглянулись и разошлись по позициям. Радисты быстро заняли укрытия, расстелили кабели, проверяя связь. Рация Митчелла потрескивала, в наушниках звучал отрывистый голос офицера связи из штаба. — «Fox-Three», что у вас? Фрэнсис выглянул из-за укрытия. Вспышки артиллерии превращали ночь в хаотичное зарево. Он бегло оценил ситуацию. — «Fox-Three» на связи. Огонь точен, южный сектор держится. Противник не отступает. Запрашиваю добавочный залп. — Принято. Через двадцать минут после начала обстрела пехота пошла вперед. Первая волна британского батальона продвигалась через минные поля. Танки «Грант» и «Шерман» шли за ними, утопая в песке, их башни поворачивались в поисках целей. Солдаты бежали согнувшись, перескакивая через воронки и останки траншей. Снаряды взрывались рядом, выбрасывая в воздух волны песка и дыма. Радисты двинулись следом за пехотой, держа дистанцию — достаточно близко, чтобы передавать координаты, но не попадая в зону обстрела. Они работали без передышки, как полагалось полевым связистам, на ходу разматывая катушки и протягивая кабели. В спешке, стараясь не угодить под артиллерийский обстрел, радисты оступались, путались в кабелях и падали, но тут же поднимались, не позволяя себе задерживаться. Песок и мелкие осколки резали лица, оставляя следы крови на щеках и лбах. В каждый такой момент мир сжимался до одного желания — добежать, выжить, выполнить приказ. Фрэнсис бежал, сверяя карту, координируя передвижение своего взвода. Дыхание сбивалось, легкие жгло от пыли, тело содрогалось вместе с землей. Они уже привыкли к этому — привыкли содрогаться вместе с миром, когда он рушится вокруг. — Фрэнк, держись рядом! — прокричал Эмиль, задыхаясь от короткого забега. Раздался новый звук — короткий, стрекочущий, пронизывающий ночь, словно скрежет лезвия по стали. Фрэнсис резко вздрогнул, услышав знакомое стрекотание — резкое, будто разрывающее воздух на куски. На мгновение ему показалось, что это MG-42, но, прислушавшись, он уловил отличия: темп был чуть менее безумным, звук — глуше и ровнее. Это был MG-34[1] — старая, надежная машина, уже знакомая британцам по боям во Франции. Она не извергала пули с такой скоростью, как ее преемница, но все равно превращала все вокруг в смертоносную зону. Немецкие пулеметные расчеты вступили в бой. Из черных провалов их позиций застрочили очереди, свист пуль прорезал воздух. Несколько солдат, шедших впереди, рухнули. Остальные бросились в укрытие. — Ложись! Фрэнсис резко схватил Эмиля за ворот формы и потянул вниз. Пули прошили воздух в том месте, где секунду назад была голова капрала. Радисты пригнулись, цепляясь за землю, втягивая голову в плечи. — Сообщите командованию! Нам нужен фланговый удар! Джонни, сжав рацию в пальцах, замер на мгновение. В его глазах читался страх, но, когда он встретился с холодным, сосредоточенным и уверенным взглядом лейтенанта, вышел из оцепенения. Кивнул, быстро пополз к радиостанции, начал передавать сообщение. Секунда. Две. Раздался новый оглушительный взрыв — ответный огонь британской артиллерии, накрывающей пулеметные гнезда. Фрэнсис тяжело выдохнул, вытирая грязный лоб от пыли и крови. Это был только первый час сражения, и он оказался самым смертоносным, задав ритм всему последующему бою. Британская пехота начала продвигаться вперед, но тут же угодила в смертельную ловушку. Немецкие и итальянские части уже заняли оборону и ждали. Они позволили британцам пересечь первую линию укреплений, и как только передовые группы достигли минных полей, с высот открыли ураганный огонь. Раздался отчаянный крик: — В укрытие! Пулеметы застрочили с возвышенностей, превращая линию наступления в зону полного уничтожения. Вспышки снарядов вырывали из ночи багровые силуэты. Разрывы мин и осколочных гранат превращали тела в клочья мяса и костей. Песок впитывал в себя кровь, окрашивая пустыню в могилу. — Господи… Эмиль вжался в землю, едва дыша, наблюдая, как британские солдаты подрывались на минах. Их тела разлетались в стороны, превращаясь в окровавленные фрагменты. Черные силуэты падали в пыль, а выжившие корчились от боли, истекая кровью. Крики раненых сливались с ревом артиллерии и треском пулеметных очередей. На склоне впереди раздался глухой вскрик: — Черт! Дерек с криком осел на колени, прижав левую руку к груди. Фрэнсис рванулся к нему, но новый свистящий залп заставил его снова рухнуть на землю. В спину ударили песок и мелкие камни, но он тут же пополз вперед, вдавливая локти в землю. — Ты ранен?! — Осколок в руке, — выдохнул Дерек, сжав челюсть. — Не глубоко. Я могу двигаться. Гарет подоспел следом. Он выхватил нож и аккуратно разрезал рукав товарищу, проверяя рану. — Потеря крови небольшая. Держись. Медик наложил повязку, затягивая туго, но аккуратно, следя, чтобы не пережать. Фрэнсис поднялся на колено, достал бинокль и осмотрел линию фронта. Пехотинцы, пригибаясь, пытались обойти минное поле, но попадали под плотный пулеметный огонь. Некоторые уже лежали без движения. Атака буксовала. Они застряли. Очередной разрыв снаряда вогнал всех в землю. Ударная волна прошла по всем. Дерек рухнул на песок, не удержавшись на ногах, а Гарет едва успел увернуться от железной пластины, пролетевшей в полуметре. Фрэнсис отбросил бинокль и рванул к укрытию. Джонни неподвижно сидел, кровь сочилась из-под разбитого шлема и стекала по шее. Его глаза были раскрыты, но он не двигался — вцепился в рацию мертвой хваткой. — Джон Китч! — Фрэнсис тряхнул его за плечо, но тот не реагировал. Сжав зубы, лейтенант выхватил микрофон. — Штаб, прием! Прием, говорит «Fox-Three»! Подразделение в минном поле под огнем! Повторяю, требуется немедленная поддержка! Требуется временное усиление личного состава — двое радиста выведены из строя! Подтвердите прием! Рация хрипела, издавая искаженный треск. Затем короткий щелчок и голос: — «Fox-Three», вас слышим. Координаты подтверждены. Резерв недоступен. Держите линию. Фрэнсис сжал гарнитуру, переводя дыхание, и обернулся к Эмилю: — Состояние Джонни? — Похоже, контузия. — Унести его за бархан и надеть запасную каску! Гарет, немедленно окажи помощь! Митчелл, теперь ты отвечаешь за связь. Мы остаемся — канал еще работает. Остальные — продолжать работу! Надо держать линию! Лейтенант бросил взгляд на поле боя. Люди бежали, падали, снова поднимались, стараясь выбраться из ада. Их крики разрывали воздух, но глушились свистом пуль. Один из солдат, из последних сил ползший по песку, подорвался на противопехотной мине в нескольких десятках метрах от них. Вспышка озарила ночь, песок взметнулся в воздух, накрыв их облаком пыли. Он заметил раненого, ползущего вверх по бархану — тот волок за собой тело, лишенное ног. Внутренности вываливались с каждым рывком, а движения становились все медленнее — каждый взмах руки давался с большим трудом. Если забыть об уставе, самым верным поступком было бы броситься и вытащить раненого. Он знал, что не мог уйти — офицер, отвечающий за связь, не имел права бросить позицию. Но все внутри него кричало иначе. — Фрэнк! — Эмиль схватил его за плечо, силой дергая в сторону, в укрытие. Фрэнсис споткнулся, но удержался на ногах, не сводя взгляда с поля боя. — Какого хрена ты хотел сделать?! — прокричал Эмиль. Лейтенант молчал. Он знал, что единственный выход — прорываться вперед. Но каким ценой? Фрэнсис быстро окинул взглядом своих радистов. Их плащи были рваны, рубашки висели на плечах, насквозь пропитанные потом, пылью и засохшей кровью. Каски покрывал неровный, серо-бурый слой песка, в котором уже не различалась ни матовая краска, ни номер части. На руках и ногах — ссадины, порезы, ожоги от горячих обломков и летящего камня. Лица были бледны, даже под слоем песка и копоти, а взгляды стали потухшими. Ни страха, ни злости, ни сомнения — только пустота, в которой тлела одна-единственная искра: выполнять задачу, дойти, донести, протянуть линию. Та жизнь, что была до начала атаки, до первых взрывов и ранений, завершилась для них безвозвратно. Фрэнсис видел это, как они ломаются — не телом, не внешне, а глубже, внутри. Все продолжали действовать, словно механизмы. Но под этой машинальной оболочкой — за обветренными лицами и пересохшими губами — таилась ломкость, растущая с каждой минутой. Надежда угасала. Слабость была под запретом. Как и чувства. Но даже через маску дисциплины, через жесты и движения, Фрэнсис ощущал: он ведет за собой не просто взвод. Он ведет уцелевшие оболочки тех, кто еще помнит, что значит быть живым. И он не имел права на ошибку. Бой продолжался. Ночь горела огнем. Фрэнсис вытер лоб. Песок прилипал к коже, ткань формы моментально впитывала пот. В ушах все еще звенело от близких разрывов — немецкая артиллерия била с пугающей точностью, выбивая из-под британцев даже самые крепкие позиции. Лейтенант сполз по откосу, задыхаясь от жара и пыли, пока его ботинки не утонули в рыхлом песке у временного укрытия радистов. Их пост был сколочен наспех, но работал без сбоев. Иен и Гарри проверяли кабели, Эмиль с Митчеллом ловили команды в наушниках и сразу передавали координаты в эфир. Дерек, с окровавленными пальцами, вытертым в пыль до черноты, углублялся в песок, маскируя проводку. Говард и Эрик то и дело бросались под огонь и возвращались с координатами поврежденных участков. Фрэнсис склонился над картой, раскатав ее на колене. Весь ее верхний край был пропитан кровью и покрыт черными следами пороха. — Что со связью? — сиплый голос едва перекрывал гул взрывов и треск эфира. Эмиль глухо ответил, не отрываясь от приемника: — Пока держим, но линия нестабильна. — Штаб получил данные по обходу? — Передали минуту назад. Ждем ответа. Фрэнсис стиснул зубы, зная, что «ждем ответа» может растянуться на часы, которых у них нет. Он поднял голову: за дюнами пехота зарывалась в песок под минометным огнем. Вспышки озаряли ночь — в их свете падали фигуры, кричавшие от боли. — Мы справимся, — глухо сказал лейтенант. — Пехота в мясорубке, связь нестабильна, танки в наступлении, а резерв недоступен. Что еще может пойти не так? Что нам делать? — Двигаться. Или лечь и ждать. А мы не для этого сюда пришли. С южного фланга раздался глухой металлический гул, скрежет гусениц и рев двигателей — завелись немецкие танки. Радисты замерли. Фрэнсис медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение сковало спину. Контратака началась. Солнце поднималось над пустыней, превращая ее в раскаленную печь. Тела, разбросанные по песку, уже начинали медленно высыхать под жаркими лучами, а воздух колыхался над землей, создавая миражи, в которых живые и мертвые сливались в один неверный образ. К восходу Джонни пришел в себя. Он выглядел бледным, движения были чуть заторможенными, но руки уверенно держали микрофон, и голос в эфире звучал без дрожи. С перевязанной головой и свежей решимостью он снова был частью их цепи. Фронт застыл. Никто не мог двинуться ни вперед, ни назад. Время сгустилось, замедляясь, растягивая каждую секунду между надеждой на спасение и ожиданием смерти. Фрэнсис медленно сел на корточки рядом с Эмилем, расстегивая воротник. — Сколько у нас воды? — На трое суток еще должно хватить. Экономим как можем. Капрал провел языком по пересохшим губам, выкашливая из горла пыль, затем вылил себе на ладонь последние капли из фляги и стер кровь с виска. — Тогда остается надеяться, что штаб поторопится с резервом, — отозвался лейтенант. Следующая ночь не принесла облегчения. Огонь не стихал: немецкая артиллерия продолжала накрывать передовые позиции, выжигая даже временные укрытия. Их взвод радистов двигался вместе с основной группой, каждый из них тащил свою ношу — катушки, радиостанции, лопаты для рытья временных укрытий. Кабели пришлось тянуть под обстрелом, спешно закапывая их в песок, чтобы не порвались при следующем ударе. — Держите крепче! — раздался хриплый голос Иена. Он вместе с Гарри, Эриком и Говардом разматывал катушку, торопясь соединить линию связи. — Если порвутся — все насмарку! В темноте слышались крики командиров, прорывающиеся сквозь треск радиосвязи. У подножия бархана застреленный радист другого батальона сжимал в руках порванный кабель, его пальцы окостенели, не выпуская провод даже в смерти. — Фрэнк, дай себя подменить! — крикнул Эмиль, подбегая к нему. — Ты в курсе, что уже двадцать пятое число? Вторая ночь прошла! Фрэнсис не ответил. Он едва слышал капрала через шум артиллерии. Его мысли скользили по грани разума, а тело работало автоматически. Лейтенант знал, что если отдастся усталости сейчас — кто-то может не выжить, а значит, он не имел права на передышку. — Сэр! — Эмиль вцепился ему в плечо, развернув к себе. — Ты хоть осознаешь, что валишься с ног? Когда ты в последний раз закрывал глаза?! Фрэнсис моргнул. На мгновение перед глазами поплыли коричневые стены его дома, библиотека, запах виски и кабинет отца. Затем картинка исчезла, и он снова оказался в песчаном хаосе, среди крови, взрывов снарядов, дыма и предсмертных криков. Он качнул головой, сбрасывая сонливость. — Связь восстановлена? — Ты даже не слышишь меня, да? Фрэнсис снова поднял бинокль. Впереди виднелись тени, двигающиеся в темноте под светом обстрелов и звездного неба. — Пехота движется! — выкрикнул Иен. — Держим связь! Не отставайте! — Фрэнсис перехватил катушку, помог солдатам и двинулся вперед, не оборачиваясь. Шли последние часы перед решающим прорывом. Фрэнсис чувствовал, как пальцы, сжимающие кабель, немели от напряжения. Вся его концентрация на этих тонких жилах, держащих армию в едином механизме. Кабель трещал, как струна на пределе — если он порвется сейчас, придется тянуть заново под огнем. Связь нельзя было потерять. Без нее штаб не узнает о положении на фронте, артиллерия не получит новых координат, а люди останутся без приказов, без поддержки и шанса выжить. Они передвигались рывками, пригибаясь при каждом новом разрыве, ощущая, как ударные волны бьют в грудь, швыряя песок в лица, раня осколками и камнями. Фрэнсис то и дело оглядывался на своих людей, следя, чтобы никто не отстал. Эмиль полз рядом, держась ближе, чем обычно. Капрал видел, как лейтенант действует все рискованнее, не думая о себе, не замечая, как его собственные руки дрожат, а ноги подкашиваются от усталости. — Назад! — крикнул кто-то из солдат. Фрэнсис дернулся, но не остановился. Он повернул голову, оглядываясь на источник голоса. Гарри пытался бежать обратно в укрытие, дрожащий, охваченный паникой. — Нет! — голос лейтенанта прорезал гул взрывов. — Линия обрывается! Пока не восстановим — ни шагу назад! Солдаты переглянулись, кто-то скрипнул зубами, но все вернулись к работе. Задача оказалась сильнее страха. Они зажали кабели в пальцах, быстро скручивая жилы вручную, закрепляя их армейской изолентой и защищая кожух от песка брезентом. Дерек, несмотря на раненую руку, работал одной ладонью, зубами зажимая провод, помогая тем, кто находился рядом. — Готово! — голос Эмиля прорвался сквозь шум битвы. Фрэнсис тут же рванулся к рации, пальцы скользнули по регуляторам. — Штаб, прием! Говорит «Fox-Three». Как слышно? — Слышим вас, «Fox-Three». Пропадали более пяти минут. Срочно доложите обстановку. — Связь восстановлена, но потери велики. Пехота остановлена пулеметным огнем, продвижение в южном секторе приостановлено. Необходима поддержка. — Принято. Подкрепление в пути. Держитесь. Фрэнсис убрал наушник, оглянулся на своих людей. Они стояли на коленях в песке, тяжело дыша, некоторые хватались за ребра, кто-то вытирал пот и кровь с лица. — Быстро назад, в укрытие. Все! Они не заставили себя ждать. Эмиль первым рухнул на колени, тяжело вытирая лоб, и, не поднимая головы, выдохнул: — Ты доволен, аристократ? Чуть не сдохли, но связь держится. Фрэнсис прислонился спиной к брустверу, закрывая глаза. Он не ответил. Казалось, что тело не принадлежит ему, мысли вязнут в липком сознании, но самое главное для него, что они справились. Радисты, в ожидании следующего прорыва, сменяли друг друга каждый час. Кто-то уходил на патруль, кто-то позволял себе короткий отдых, впервые за двое суток хотя бы закрывая глаза. Фрэнсис не помнил, как заснул. Он почувствовал, как усталость сильнее страха смыкает веки. Но даже во сне он оставался напряженным, готовым вскочить на ноги при первом же звуке приказа. Через час самого беспокойного сна в жизни его разбудили. Кто-то тронул за плечо, затем голос сквозь шум радиопомех сказал, что фронт медленно продвигается вперед, участок за участком, через оборонительные пояса Роммеля. Эмиль протянул руку, намереваясь ему что-то сказать, но Фрэнсис уже отвернулся, снова вслушиваясь в неразборчивые сигналы на радиочастоте. — Мы не закончим, пока все не будет сделано. — И ты думаешь, что доживешь до этого момента, если будешь так работать без сна? Каждый из нас отдыхает больше, чем ты! Фрэнсис посмотрел на него усталым взглядом. — Мне все равно. На кону не только моя жизнь. Все, что было до этого — лишь подготовка к настоящей бойне. Ночь взорвалась грохотом орудий. Небо обрушилось на землю в огненных вспышках. Артиллерия 8-й армии уже третий день громила укрепления Оси, но «линия дьявола» — как начали называть передовые позиции немцев — держалась. Песчаный ветер смешался с дымом и гарью, делая воздух удушающе тяжелым. Штурм продолжался, немецкая линия обороны стойко держалась, не давая британцам прорваться. Лейтенант чувствовал, что еще немного и оборона треснет. Они должны были довести начатое до конца, не сдавать позиции, не отступать. Никто не говорил, что будет легко. Крики раненых сливались с грохотом орудий. Гарет вскрикнул и рухнул на колени. Фрэнсис бросился к нему, едва не попав под очередной обстрел. Быстро оглядев его, ужаснулся. Оторвало ногу. — Боже… Иен прижался к песку и пополз к раненому. Камни разодрали пальцы в кровь. Он с силой рванул Гарета за ворот, оттаскивая его к укрытию. Лейтенант не стал терять время на поиски бинтов — этим уже занялся Эмиль — потому с силой сорвал с себя рубашку, пуговицы разлетелись в стороны, и тут же, стягивая ткань в жгут, затянул его узлом выше ранения. Подбежавший Эмиль с остатками бинтов, завершил перевязку и утащил Гарета в самый защищенный угол их укрытия. Фрэнсис тяжело опустился на песок, ударившись затылком о деревянный ящик. Грудная клетка ходила ходуном, обожженная кожа натягивалась на ребрах; солнце прожигало все, что не укрыто было одеждой. Ветер, поднимая песок, засыпал открытые раны. Дерек, стянув с себя накидку, ползком подкрался к лейтенанту, не поднимая головы, и положил ему на колени плащ. — У вас уже все волосы на груди сгорели, — сказал он с натужной улыбкой; кровь сочилась из уголков рта. — Сами ведь говорили — укрываться от солнца. Фрэнсис слабо усмехнулся, качнув головой, и, не отказываясь, принял плащ, тяжело натягивая его на плечи. — У меня их и не было, — хрипло ответил он, сквозь усталость пытаясь сохранить ироничный тон. — Могли бы и соврать, сохранить мужское достоинство, — фыркнул Дерек, отползая обратно. Лейтенант застегнул плащ и высунулся из укрытия. Фрэнсис видел, как впереди британская пехота подрывалась на минах. Те, кто пытался обойти поле, попадали под огонь и не могли укрыться. Лейтенант посмотрел на Эмиля, который уже находился возле радиоприемника и докладывал: — «Fox-Three», прием. Один критически раненый, отсутствие нижней конечности. Запрашиваем эвакуацию. Пехота застряла в минном поле — требуются саперы и поддержка с воздуха. Ответ пришел с задержкой. — «Fox-Three», принято. Резервы на подходе. Удерживайте линию. Медицинская помощь придет по готовности. Фрэнсис, услышав ответ, стукнул кулаком по песку от злости. Ночь горела огнем. Люди бежали, падали, вставали, пытаясь выбраться из смертельной воронки. Пули рвали воздух. — Черт возьми, линия снова оборвана! — Иен с яростью дернул кабель на себя. — Сколько до точки? — Метров сорок. Прямо в секторе обстрела MG-34. — ответил Говард. Фрэнсис поднял бинокль и медленно провел им по передовой. На открытом пространстве мелькнула фигура радиста из соседней роты. Он бежал, сжимая в руках катушку кабеля. Пуля с визгом рассекла воздух и солдат, не успев вскрикнуть, рухнул вперед. Катушка выскользнула из рук. — Снайпер! Всем пригнуться! Они вжались в песок. В тот же момент взрывная волна осыпала их песком и камнями. Эмиль тяжело дышал, прижимая к груди каску. — Мы обойдем через восточный склон, там выше укрытия, — быстро сказал лейтенант. — Капрал, записывай координаты и передавай в инженерный взвод: нужны дымовые мины для прикрытия наступления. Без них мы не сможем двинуться вперед ни на сантиметр. Эмиль кивнул, передавая координаты Джонни, который сразу вышел на частоту штаба. Обходной маневр начался. Фрэнсис первым сорвался с места, ведя взвод вдоль траншей. Мина разорвалась в двух шагах. Грохот сбил дыхание, песок и куски земли обрушились сверху. — Все целы?! — Иена зацепило! Фрэнсис обернулся и подполз к нему, оценивая рану. Кусок осколка застрял в стопе, кровь растекалась по песку. — Дыши, приятель. Эмиль помогал раненому, остальные продолжали протягивать связь. Вытащить Иена сейчас было невозможно. Джонни доложил об еще одном раненом и продолжал звать медиков. — Пошли, тащите линию! Дерек и Гарри рванули дальше, разматывая кабель и аккуратно прокладывая его в ложбинах между барханами. Фрэнсис бросил взгляд на дымовые завесы — они поднимались медленно, скрывая сектор. — Сейчас или никогда! За дым — живо! Целый день они ползли вперед. Когда пришло двадцать седьмое октября, усталость сквозила в каждом движении. Силы были на исходе, боевой дух постепенно угасал. Фрэнсис не позволял им сдаться: четко командовал, координировал ремонт кабелей, передавал распоряжения и гнал прочь отчаяние и страх. Продвижение захлебнулось под перекрестным огнем: каждая сотня ярдов стоила десятков жизней. Небо вспыхивало, земля дрожала. Немецкие гаубицы точно били по британским колоннам. Фрэнсису приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот, и жмуриться от песка, бившего по израненному лицу. — Связь с батальоном?! — Разорвало! — Где линейные связисты другого взвода?! У нас остался только один! — Они потеряли пятерых. Остальные работают под обстрелом! — Мы все теперь линейные связисты — несем кабель, восстанавливаем линии, как учили в Англии! Им удалось протянуть кабель под огнем — он вел их сам. В штабе снова заговорила связь. Фрэнсис работал без передышки, без сна, только прерываясь на кусок галеты или глоток воды, продолжая контролировать ситуацию. — Ты уже падаешь! — крикнул капрал. — Я в порядке. Не беспокойся обо мне и выполняй свою работу. Они укрылись за гребнем. Фрэнсис знал: еще немного, еще пара маневров — и враг дрогнет. Путь дальше будет легче. Он ощущал этот переломный момент, но знал, что немцы с итальянцами будут драться до последнего. Эмиль пытался заставить его лечь хоть на минуту. Фрэнсис, пошатываясь, все еще передавал координаты, требовал поддержку, держал канал открытым. — Фрэнк, если ты сейчас свалишься, кто ими будет командовать? — Ты. Эмиль провел рукой по лицу, пытаясь стереть грязь, пот и кровь, которые впитывались в порезы на коже, вызывая жжение. — Пять минут. Только пять. Я засекаю. Фрэнсис устало опустился на землю и закрыл глаза. Через пять минут он снова был на ногах, ни секундой раньше и не позже. Двадцать восьмое октября 1942 года. Этот день должен был стать решающим. Последний рубеж. Последний шанс на успех всей операции. Или они умрут здесь от истощения под палящим солнцем, или прорвутся вперед, оставляя след флага на мертвом песке. Британцы снова атаковали, немцы и итальянцы держали оборону. Грохот взрывов сотрясал землю, песок оседал на лицах, забивался в рот и глаза. Воздух был насыщен гарью, порохом и потом измотанных солдат, которые уже несколько суток жили в пекле, не зная сна и отдыха. Немецкая артиллерия не прекращала обстрелы — каждые несколько минут в небе вспыхивали новые огненные всплески, превращая окопы в дымящиеся ямы. Фрэнсис склонился над картой, размечая координаты вместе с радистом. Митчелл хмурился, записывая сигнал. Наконец, убедившись в догадке, заговорил: — Сэр, это не наша зона приема. Между диапазоном снабжения и командованием бронетанковых. Но он стабилен. Каждые двадцать три минуты — точно. — Капрал Боннель, за главного. — Лейтенант шагнул к приемнику. Фрэнсис прислушался. Сигнал был не в обычной азбуке Морзе, а в виде фиксированной звуковой последовательности, будто музыкальный код. — Каждые двадцать три минуты? — Да, сэр! — Это шифр. Лейтенант взял бумагу и карандаш, опустился на колени у радиостанции. Приложив наушник, стал вслушиваться в ритм сигнала. Митчелл прислонился ко второму наушнику, наблюдая за лейтенантом — за его лицом, измазанным потом, за ссадинами и синяками под глазами. — Это не обычный шифр. Запиши сигнал в спектрограмму![2] Митчелл включил осциллограф[3], и на бумажной ленте появились волны. Фрэнсис сел, щелкнул зажигалкой, но не закурил. Он смотрел на волну и вдруг замер. — Больше похоже на шаблон. Он повторяется каждые двадцать три минуты и почти всегда одинаковый. Он не несет в себе открытых данных, а значит, передается по условному коду, известному только противнику. — Она похожа на мелодию, — рассматривал спектрограмму Митчелл. — Ритм присутствует, скачет на этих частотных уровнях. — Он очертил на бумаге высшие точки сигнала. — Сначала повторяется один определенный звук, потом второй — такой же с дополнением, потом появляется новый третий, и четвертый с его вариацией. Фрэнсис зажмурился и стал яростно тереть лоб. Шум взрывов отступил на второй план, пока в голове один за другим перебирались возможные варианты и уроки криптографии из офицерской школы. — Ассоциативные коды[4]? Может быть такой вариант? Помните про персонажей немецких сказок, имена которых шифруют под определенные объекты? — неуверенно спросил Митчелл. Лейтенант резко раскрыл глаза, выхватил у него ленту и попытался вдуматься. Из радиоприемника вновь раздался тот самый сигнал, и Фрэнсис с Митчеллом одновременно прислушались. Когда он закончился, лейтенант стал напевать мотив. — Что-то знакомое, — хмурился Фрэнсис. — Я не могу вспомнить, — отчаянно проговорил Митчелл, напрягая память. — Это же на немецком? Вы знаете этот язык, сэр? — Да… да! Да! Включи запись! Митчелл тут же выполнил приказ, и они склонились над гарнитурой. — Погоди… — Фрэнсис щелкнул пальцами. — Они зашифровали слово в звуковой ритм. — Но… что теперь? — Первый сигнал, например, звучит как «Ра-пун-цель», потом пауза — и два коротких пика. Через 23 минуты — тот же мотив, но уже три коротких. Через 23 минуты, например, уже «Ген-зель», и тоже два коротких, — говорил лейтенант, записывая все на бумагу. — Я пока не знаю, что значат цифры после слов, но есть закономерность: один и тот же «персонаж» передается с разными числовыми окончаниями. — В немецкой радиодоктрине, — начал тараторить Митчелл, — сообщения для танковых соединений обычно передаются в формате: объект, время, точка сбора. Используются двузначные коды X/Y, где X это сектор карты, а Y обозначает время или порядковый номер подразделения. — Верно. Я не могу утверждать, но пока это выглядит примерно так: «Гензель 4/2» — значит отправить отряд «Гензель» в сектор 4 в 2 часа. «Рапунцель 3/0» — может быть наблюдательным пунктом в секторе 3 без уточненного времени. Надо сверить! Не сговариваясь, они с Митчеллом сбросили с ящика все лишнее и расстелили карту. Фрэнсис наклонился с циркулем и карандашом, выводя координаты всех перехваченных ранее шифров. Пока они сверялись с картой и отмечали предполагаемые координаты, Митчелл поймал еще один сигнал и тут же записал его на бумагу. — Точка 5/3 — реальная точка на восточном фланге, — тяжело дышал Фрэнсис. — Они образуют линию, по которой может пройти только бронетехника. Это… — Явно не случайность, сэр, — с ужасом посмотрел на лейтенанта Митчелл. — Если немцы шифруют не координаты, а имена объектов — значит, это делается, чтобы не привязывать все к одной точке. Цифры меняются каждый раз, но всегда идут после одного и того же ритма — значит, это вторичные данные. Допустим, «Рапунцель» — это укрепленная точка. Тогда «3/0» — это либо направление движения, либо время, либо объем подкреплений. — Мы можем сузить диапазон, если посмотрим, где они будут завтра, — воодушевленно сказал Митчелл. Фрэнсис проследил взглядом координаты и кивнул. Он сопоставлял немецкие цифры с британским планом наступления и заметил, что противник концентрируется в секторах, где британцы не ожидали серьезного сопротивления. — Срочно передать в штаб! Митчелл только потянулся к рации, но Фрэнсис выхватил ее: — Ни в коем случае не по радиосвязи! — Тогда остается только послать связного… Фрэнсис посмотрел в сторону Джонни, который поил из фляги лежащего и дрожащего от большой потери крови Гарета. — Рядовой Китч! Джонни тут же вскочил на ноги и, нагнувшись, подбежал к лейтенанту. — Сэр… — Снаряжайся. Надень каску и возьми с собой винтовку. Придется бежать в штаб. Одиннадцать километров. Парень резко повернулся в сторону песчаного поля, где громыхали танки, падали один за другим солдаты, свистели пули и подрывались на минах автомобили. — То, что я тебе передам, может спасти много жизней, — начал осторожно Фрэнсис, положив руки ему на плечи и заглянув в глаза. — Тебе нужно бежать только вперед. Никому не передавать данные. Если попадешь в плен — сжечь бумагу немедленно. Если свои примут тебя за дезертира — покажешь бумаги и скажешь, что несешь разведданные. В этом случае они сопроводят тебя до штаба. Джонни, ты меня слышишь? — Д-да… Да, сэр. Я сделаю. — Пять минут на сборы. Я пока составлю рапорт. Фрэнсис сел за стол. Взяв чистый лист бумаги, он вдохнул полной грудью. Карандаш в руке не переставал подрагивать. Он зажмурился, сосредоточился на полученных данных и начал писать. С подписью рядом была поставлена печать. Затем лист свернули и упаковали в конверт, скрепленный еще одной печатью под грифом «Секретно». Лейтенант подошел к Джонни, который выглядывал из-под укрытия, оценивая маршрут беглым взглядом. — Сэр… просто бежать? — Да… — голос лейтенанта дрогнул. Он прокашлялся, вытер пот со лба и протянул ему подрагивающей рукой письмо. — Как можно скорее, Джонни. Рядовой Китч судорожно выдохнул, запрятал конверт во внутренний карман рубашки и обернулся. Все радисты молча смотрели с ужасом на сослуживца, переводя взгляды на лейтенанта с немым страхом. — Всем в укрытие! — закричал Эмиль, хватая Дерека за рубашку и дергая его на себя. Фрэнсис машинально схватил Джонни и отполз под песочные мешки, и тут же рядом раздались оглушающие взрывы снарядов. Песок посыпался, как пустынный дождь с очередной порцией камней. Митчелл стал громко откашливаться, еле держась на ногах. — Сейчас! — Я не успел прочитать молитву!.. — Сейчас! Это приказ! Фрэнсис со всей силой встряхнул Джонни и вытолкнул его на поверхность. Парень бросился со всех ног вперед. Лейтенант, подтягиваясь на уступе, смотрел в спину убегающему радисту. Суровое выражение лица медленно спадало, озаряясь отчаянием. Он стоял в ступоре. Лицо исказилось от сожаления, и сердце забилось в груди так сильно, что становилось больно даже вдохнуть. — Отче наш, сущий на небесах, — начал он хрипло, подавляя рвущийся наружу плач. — Да святится имя Твое… Снаряды рвались вокруг. Джонни мчался навстречу британцам — те поднимали знамена, винтовки, но многие падали раньше. Кровь брызгала на его рубашку, на лицо, когда он вырывался вперед. — Да придет Царствие Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе… Связной задыхался от пыли, гари, нехватки воздуха в легких и сухого плача. Он старался не смотреть вниз, где усеянный мертвецами песок покрывался багровыми тонами. Спотыкался об оторванные конечности, об обломки запчастей, о брошенные винтовки. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам прегрешения наши, как и мы прощаем согрешившим против нас… Фрэнсис не отрывал взгляда от бегущего восемнадцатилетнего парня. Даже когда Эмиль отчаянно пытался затащить его обратно в укрытие из-за звуков нового прилета, он стоял как вкопанный. Он боялся отвернуться. Боялся, что если посмотрит вновь — бегущего силуэта больше не будет. Эмиль оказался сильнее и рывком затащил лейтенанта в укрытие за несколько секунд до следующего прилета. Только звуки артиллерии замолкли на пару мгновений, Фрэнсис подскочил обратно и, тяжело дыша, высматривал нужный ему силуэт. — И не введи нас во искушение, но избавь нас от зла… Увидев удаляющуюся точку посреди мертвого поля, Фрэнсис прикрыл рот рукой и прохрипел: — Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков. Аминь. Когда Джонни скрылся за барханом, Фрэнсис опустился на колени, задыхаясь. Смотреть дальше он не мог. Он вцепился в горло, хрипел, пытаясь вдохнуть. В глазах мутилось, в ушах гремела артиллерийская очередь, смешанная с криками и звуками очередной подорвавшейся мины. — Фрэнк! Связь восстановлена! Все работает! — дергал его за плечо Эмиль. — Фрэнк! Фрэнк! Ты меня слышишь?! — Он схватил его за отросшие волосы и со всей силы ударил по лицу. — Очнись, мать твою! Мы посреди поля битвы! Не время предаваться сожалениям! Отдохни, пока не стало хуже! Лейтенант посмотрел на него тусклым взглядом и поднялся. На дрожащих от усталости ногах он подошел к Митчеллу и, наклонившись, сказал: — Не отходи от радиостанции. Ждем подтверждения о получении разведданных от штаба. — Принято, сэр! Фрэнсис посмотрел на Эмиля, и тот резко отшатнулся, заметив, как из носа лейтенанта идет кровь. Он хотел было подойти, но командующий остановил его жестом и прошел мимо, прямиком к Гарету. — Эрик! Сделай перевязку Дереку. Гарри — Иену. Эмиль, перевяжи голову Джонни. — Фрэнк, он убежал… — У него недавно была контузия. Надо ему перевязать. Это приказ! Капрал поджал губы и коротко ответил: — Будет сделано, сэр. — Я займусь Гаретом. Следующий час они провели за уходом за ранеными. Лишь Фрэнсис сидел с подрагивающей головой, смотрел перед собой, хмурясь и медленно терзая до крови нижнюю губу. — Штаб передает, что Джонни успешно донес разведданные! Он выжил, сэр! Уже возвращается! — вскочил с места Митчелл. Все разом повернулись в его сторону, и Фрэнсис облегченно выдохнул, стукаясь головой об песок и истерически смеясь. Лейтенант посмотрел в глаза Гарета, которые, несмотря на всю боль, засияли чуть ярче, а пересохшие губы еле слышно прошептали: — Вы хороший человек, сэр… — Я в этом не уверен, Гарет. — Протер его потрескавшиеся губы мокрой тряпкой. — Фрэнк, — подошел к ним Эмиль. — Я подменю. Иди вздремни хотя бы немного… — Отлично, посиди с ним, — Фрэнсис поднялся на ноги, пошатнулся, схватившись за плечо капрала. В глазах потемнело, в ушах неприятно запищало. Очередной прилет вернул его обратно в окоп. Лейтенант похлопал по плечу Эмиля и, взяв бинокль, выглянул из-за мешков, всматриваясь в поле боя. Теперь различить Джонни среди потока было почти невозможно. Пехотинцы двигались в одном направлении, и Фрэнсис всматривался в каждого упавшего, раненого или подорвавшегося человека. — Фрэнк, я тебе говорил идти прилечь, а не высматривать… — Капрал Эмиль Боннель. Вы выполняете поручение по уходу за раненым? У нас появился свободный час, позаботьтесь о нашем взводе как следует. — Ты сходишь с ума, Фрэнк, тебе… — Я сказал!.. — крикнул в его сторону лейтенант, окончательно срывая голос. — Я… ты… — Я понял, — сдержанно ответил Эмиль. — Прошу прощения, сэр. Приказ будет выполнен. Фрэнсис больше не слышал своего голоса. Но его это мало волновало. Весь взор был устремлен вперед — в гущу дыма, пепла, песка, тел и крови. Спустя лишь час вдалеке показался силуэт, который бежал с тем же рвением, как и в самом начале. Теперь он не сильно метался из стороны в сторону, а держал прямой курс, наученный опытом лавировал, и, в случае звука прилета, падал на землю и полз в укрытие. Лейтенант отбросил бинокль, когда до Джонни оставалось около километра. Внезапно парень рухнул на землю, будто что-то потянуло его назад. Эмиль и остальные радисты заметили перемену в лице командующего и тут же подскочили к нему, выглядывая из окопа. Неясные движения впереди, затем поднятая рука Джонни, которая зазывала к себе, прося о помощи. Фрэнсис собирался броситься сам, но его остановил Эмиль. — Эрик пойдет, — строго сказал капрал. — Он стрелок, сможет его вытащить. Фрэнсис рванулся вперед, но тотчас его остановили взгляды — все видели, в каком он состоянии. Эрик понял без слов; поправил каску и бросился в сторону поля. Они всматривались долго. Эмиль метался глазами между горизонтом и бруствером, вслушиваясь в небо — ждал нового прилета. Минуты тянулись невыносимо. Эрик добежал до Джонни. Он застыл, вслушиваясь в сбивчивую речь связного, сидящего на коленях. Лейтенант схватил бинокль. Эрик осматривал лежащего раненого — тот жестикулировал, но не поднимался. Джонни яростно ему кричал, пока Эрик в растерянности смотрел то на лагерь, то на друга. Фрэнсис поднял руку и жестом приказал возвращаться. Стрелок заметил это и, махнув рукой, подхватил с одной стороны раненого, а Джонни — с другой, быстро таща на плечах беспомощного с раненной ногой. — Он нашел нашего? — спросил Дерек. — Хватит бинтов на него? Гарри, проверь. — Слушаюсь! — Рванул к аптечке техник. — Это не наш… — прошептал лейтенант, опуская бинокль. — Мля, бросайте его тогда! — заорал Эмиль. — К черту этого дьявола! Бросайте! Фрэнсис схватил Эмиля за рубаху и встряхнул так, что тот едва не потерял равновесие. — Здесь приказы отдаю я! — Ты не способен командовать! Слезы из-за каждого убитого? А теперь еще и медикаменты тратить на этого ублюдка?! — После боя доложишь в штаб о моем некомпетентном поведении. А пока я здесь главный. Пока я ношу погоны младшего лейтенанта — я отдаю приказы. И ты слушаешься меня! — Ты жалкий трус, Фрэнсис Талли! — оттолкнул его от себя Эмиль. — Как только он ступит сюда, я буду стрелять. Плевал я на неподчинение приказам! Иен и Гарет, которые лежали на земле, затаили дыхание. Дерек и Митчелл стали медленно подходить к ним, а Гарри и Говард настороженно держали руки у кобуры на поясе — Эмиль сделал то же самое. Фрэнсис смотрел на Эмиля сурово, сощурив глаза и тяжело дыша. Пальцы его подрагивали, то сжимались в кулаки, то вновь разжимались. — Мы возьмем его как военнопленного, — после недолгих раздумий объявил Фрэнсис. Он прочистил горло и сорванным голосом заговорил громче: — Митчелл, подготовь рапорт. Лейтенант перевел взгляд на руку капрала, сжимавшую пистолет, потом — на лицо. Выражение смягчилось, хмурость исчезла. Эмиль отвел руку, не выдержав усталого, безмолвного взгляда, но продолжал смотреть с гневом. Молчание в окопе прервали пришедшие Эрик и Джонни, поддерживая под руки раненого солдата. Они молча опустили его на песок, и все столпились вокруг. Молодой, худощавый парень с испуганными зелеными глазами. Такой же взмокший в поте и крови, как и они. Такой же истощенный и раненный, как и они. — Was wollt ihr?! Wenn ihr mich töten wollt – dann tut es! Ich weiß nichts![5] — Падла, закрой свой грязный рот и засунь свой грязный немецкий себе… Эмиль не успел договорить — Фрэнсис оттолкнул его от раненого и сам заговорил по-немецки: — Где тебя ранило? Лейтенант бегло осмотрел погоны на солдате и, повернувшись к Митчеллу, сказал: — Рядовой разведчик. Записывай. Солдат молчал, испуганно озираясь и отползая назад на локтях, пока не уперся в песок. — Назови свое имя и фамилию. — Я вам ничего не скажу! — Эрик, свяжи ему руки. Он ранен в ногу — не убежит. Обыщи его. Заговорит потом. Фрэнсис отошел в сторону и закурил, не сводя глаз с молодого пленного, который пусть и сопротивлялся, но безуспешно. — Немецкий знаешь?.. А может, ты и не с нашей стороны, а, командир? — злобно прошипел Эмиль, толкая лейтенанта плечом. — Образованные люди знают языки, не только тот, которым плюются и оскорбляют. Но тебе этого не понять. Ведь ты не образо… Фрэнсис не успел договорить, как получил плевок в лицо. Лейтенант зажмурился, вытирая щеку рукавом, а раскрыв глаза, увидел, как со всей силы по лицу Эмиля ударил Дерек. — Сэр, позвольте уже, наконец, составить на него рапорт! Фрэнсис кивнул, подошел к опешившему Митчеллу и прошептал ему на ухо: — Напиши, но не отправляй. — Но, сэр… — Все сейчас на взводе. Просто сделай вид, что отправил. Это его усмирит хотя бы на несколько часов. Эмиль злобно осматривал каждого из них и закричал: — Вы что, не понимаете, что перед нами стоит человек без чести?! Ты сжалился над врагом, потому что тот молод и выглядит как ребенок — и еще говоришь с ним на немецком! — Я могу говорить с тобой по-французски, если хочешь, — закурил сигарету лейтенант. Взрывная волна прокатилась по земле, солдаты еле удержались на ногах. Напряжение между ними не исчезло. — Вы и дальше будете позволять так с собой обращаться? — громко спросил Иен. Дерек, Митчелл, Эрик, Говард, Гарри и Джонни встали за спиной у лейтенанта, пока Эмиль стоял напротив, заслоняя военнопленного. — Я не хочу с тобой драться, Эмиль, — устало сказал Фрэнсис. — Я доложу обо всем. О всех твоих попытках покинуть пост. Ты, может, просто хотел сбежать? Прикрыться заботой о наших солдатах? А теперь спасаешь эту свинью и говоришь с ним на его родном языке! Это война, здесь убивают! Ты еще ребенок, которого явно били мало в детстве! Фрэнсис кивнул Митчеллу, и тот начал записывать все слова Эмиля в рапорт. — Показное шоу решил устроить посреди боя?! Сейчас тебе будет шоу!.. Капрал не успел договорить, как его толкнули в спину. Фрэнсис бросился вперед, но не успел. Пистолет Эмиля уже оказался в руках немецкого солдата, направленный в затылок капрала. Перевязанные кисти дрожали, глаза выражали панику. Все разом направили на пленного оружия. — Не двигаться! Эрик! Будь на готове! Без приказа — не стрелять! — Но, сэр… он может выстрелить… — Если бы хотел — уже бы выстрелил. Эрик держал пленного в прицеле, пока Эмиль, подняв руки, смотрел в песок широко раскрытыми глазами. Фрэнсис медленно приближался. — Послушай… ты должен успокоиться. Сейчас. Иначе… — Вы все, чертовы ублюдки! Пришли на не свою землю! Думаете, эти страны когда-то были вашими?! Нет! Они были под Римом! — Ты итальянец? — спокойно спросил Фрэнсис, делая осторожный шаг по дрожащей земле. — Я родился в Италии, но с семьей эмигрировал в Германию. Именно Германия дала нам надежду на новую Римскую империю! А главнокомандующий Бенито Муссолини будет новым императором![6] — Ты пошел сюда, чтобы строить новую империю? Так они тебе сказали? — А ты пошел сюда защищать свою, хотя мы ничем не отличаемся! — Ты прав. Моя империя страшна. Под доблестью и честью скрываются грабежи, разрушения, убийства. Это не делает ее лучше. Солдат осекся от его слов, и в тот момент Фрэнсис резко оттолкнул Эмиля в сторону. Пленный выстрелил в воздух и направил дуло в лоб лейтенанту. — Сэр, я стреляю… — Нет! Фрэнсис не отводил взгляда от юноши, держа руки в защитном жесте и сделал неуверенный шаг вперед, тяжело сглатывая. — Почему ты пошел сюда? Настоящая причина, парень. Какая настоящая причина? Меня надоумил друг. Я не хотел идти. А ты? — Я… я… — замешкался солдат, губы дрожали, и на глазах выступили слезы. — Платят! Нам хорошо платят! — Твоя семья нуждается в деньгах? — Сестра осталась без руки после ваших бомбежек! — закричал пленный. — Мама старая, отец погиб. Им чем-то надо питаться! Я единственный, кто может обеспечить им жизнь, сделать все немного лучше для нашей семьи! И для Империи! — Я тебя понимаю. У меня тоже есть сестра. — Он сделал последний шаг, соприкасаясь лбом с дулом пистолета. — Я не хочу тебя убивать, парень. Я пошел в связисты, потому что хотел минимизировать шансы на чье-либо убийство. Мы напишем в рапорте, что ты ничего нам не сказал и что держался храбро и смело. — Меня сразу убьют. Рука солдата дрогнула, слезы покатились по щекам, смывая грязь и обнажая полоски чистой кожи. — Не убьют. Мы тебя вернем… — Они не поверят мне! — Эй, тише. Спокойно. Я пытаюсь тебе помочь. Пленный осмотрел гневные лица радистов, которые были готовы в любую минуту броситься на него. Он посмотрел на прицел винтовки, а потом в усталые глаза Фрэнсиса. — За мертвого маме заплатят больше. С этими словами он приставил пистолет к подбородку и выстрелил себе в голову. Ошметки плоти и брызги крови окрасили все лицо лейтенанта. Он с широко раскрытыми глазами смотрел на лежащего перед ним юношу. Радисты заметно расслабились, а подошедший Эмиль плюнул на тело мертвого и посмотрел на лейтенанта. — Как доблестно с вашей стороны, сэр. Вы хотели сохранить жизнь немца или военнопленного? — Капрал Эмиль Боннель назначается копать погребальную яму. — Вы издеваетесь?! Даже своих мы не хороним, а тут… — Это не оказание чести, Эмиль, — строго посмотрел на него Фрэнсис. — Это твое наказание за нарушение протокола. — Сэр, фронт двигается вперед. Надо выдвигаться, — сообщил Митчелл. — Отлично. Собираемся! Подготовить носилки для раненых. Эмиль, торопись, иначе уйдем без тебя. Капрал гневно окинул свой взвод взглядом и, бормоча ругательства, принялся копать могилу. Ночь перед очередной атакой была сущим кошмаром для их взвода. Солдаты страдали от недосыпа, от зуда, от холода и зноя, от ранений и истощения. Они сидели в воронке от снаряда, слушая звуки обстрелов и разрывов мин. Делили последнюю сигарету между всеми, и каждый затягивался так, чтобы хватило особенно раненому Иену и Гарету, который почти не реагировал на внешние звуки, находясь в пограничном состоянии из-за большой потери крови. Раненных приходилось тащить за собой. То был приказ Фрэнсиса, не оставлять своих умирать позади под пулями, а держаться вместе, дожидаясь эвакуации и резервистов. Фрэнсис, сидя на краю, молча смотрел в темноту. Его плечи подрагивали от изнуряющей усталости. Он покачивался из стороны в сторону, задумчиво сжимая колени в объятии, мысленно просчитывая дальнейшие действия. Вокруг плыли крики раненых, треск автоматных очередей, отдаленный гул танков. Немецкая бронетехника — последние боеспособные машины корпуса «Afrika»[7] — двигалась медленно, но уверенно, сопровождаемая огнем зенитных орудий, укрытых в складках местности. Запах был настолько плотным, что его можно было жевать. Он въедался в горло и в легкие, как проклятие. Запах, который стал родным. Небо над Эль-Аламейном раскалывалось на части. Дым, песок, гарь — все смешалось в едином месиве войны. Британцы шли вперед, но немецкая оборона ожесточенно держалась, действуя по плану Роммеля. Их пулеметы плевались свинцом, артиллерия не переставала грохотать, превращая каждую секунду боя в испытание. Ни пули, ни взрывы не могли остановить их работу. Фрэнсис стоял у радиостанции, передавал координаты. Эмиль и остальные радисты поочередно тянули связь, прятались в песчаных ямах, маскировали передатчики, чтобы их не разнесло первым же попаданием. — Иен, какого черта ты делаешь?! — крикнул Фрэнсис, увидев, как линейный связист, прихрамывая, продолжает разматывать кабель. — Работаю, сэр. Фрэнсис подскочил к нему, заметил кровь, текущую по ноге, и попытался увести его в укрытие. — Ты умрешь, если не ляжешь прямо сейчас! Через день за тобой придут, так что останься живым хотя бы до прибытия резервистов! Иен, весь в грязи и изнеможенный, улыбнулся. — Лучше я умру, чем оставлю ребят. Немцы и итальянцы решились на отчаянный шаг, пытаясь переломить ход сражения. Несмотря на истощение, они начали контратаку, бросив последние силы в бой. Фрэнсис поднял голову — вдалеке послышался рев двигателей. Танки. Они шли прямо на их позиции. — Всем залечь! Песок взметнулся вверх, когда первые снаряды врезались в землю. Немецкая бронетехника двигалась медленно, поддерживаемая артиллерией. Британские войска, обессиленные после долгих боев, уже не могли быстро сдержать наступление. Фрэнсис схватил рацию, пытаясь пробиться через помехи. Ставки были слишком высоки — они должны были удержать позиции любой ценой. — «Fox-Three» вызывает штаб. Срочно: вражеская бронетехника в секторе K-3-2-5, требуется немедленная воздушная поддержка. Повторяю, авиаудар по координатам K-3-2-5. Вражеские танки идут на нас! Бомбите немедленно! Рация молчала. Затем раздался нервный голос оператора штаба. — Повторите позицию врага, «Fox-Three». Нам нужны точные данные, чтобы организовать авиаудар. — Координаты переданы две минуты назад. Сектор K-3-2-5, — повторил он уже раздраженно. — Повторите. Нам нужно подтверждение. Грохот ударил рядом со штабом — песок осыпался им на спины, а в лицо летели раскаленные камни, вспарывая едва затянувшиеся раны. Радисты пригнулись, один из солдат рухнул в пыль, зажимая уши. Фрэнсис резко сжал рацию, его голос сорвался: — Что вам, мля, тут непонятно?! Сектор K-3-2-5! Радисты замерли в недоумении, испуганно смотря на то, как рьяно кричал их командир. — Послушайте меня, ублюдки! Если вы не поднимете авиацию, я лично приеду и задам вам трепку, которую не забудете до конца войны! Поднимайте «Харрикейны»[8], «Бофайтеры»[9], что угодно, и сотрите этих тварей с лица земли, а после оправьте этих подстилок обратно к Гитлеру! — Лейтенант, сохраняйте дисциплину… — Дисциплину?! Я сейчас под обстрелом, черт вас побери! А вы там сидите в чистой форме, потягиваете чай, трете яйца об удобный стул и рассуждаете о дисциплине, пока у меня четверо раненных, пятеро изможденных, все без сна, голодные, но продолжают держать позиции, дожидаясь резервистов! Раненые ждут эвакуации почти четвертые сутки, которой вы так и не прислали! Если я не получу поддержку через пять минут, можете записывать нас в список потерь, мать вашу! Сектор K-3-2-5! Сколько раз мне еще повторять?! Поднимайте авиацию немедленно! Рация молчала секунду, затем голос штаба зазвучал уже менее уверенно: — Принято, лейтенант. Уточняем координаты для подтверждения. Авиакрыло готово к вылету. Фрэнсис медленно закрыл глаза, все еще сжимая рацию в руках. Иен приподнялся, посмотрел на остальных и усмехнулся: — Ну, господа, если мы выживем, это войдет в историю. Лейтенант выдохнул, ощущая, как гул в ушах перекрывает все остальные звуки. Он, все еще дрожа от ярости, швырнул рацию в ящик. Дерек, обеспокоенно глядя на командира, тихо выдохнул: — Сэр, у вас кровь идет. Фрэнсис вытер нос тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по коже и пропитала рукав плаща. — И что теперь? Включим это в официальный рапорт? Говард тяжело выдохнул и облокотился на ящик. После нескольких жадных глотков воды, разведчик обмотал лицо тряпкой, спасаясь от песка, который гнал усилившийся ветер. — Я только что увидел, как офицер из благородного рода орал в рацию, будто докер. Фрэнсис устало сел рядом, запустив руки в волосы. — Если я потеряю взвод, то лучше убейте меня первым. На южном горизонте показались истребители — характерные округлые крылья и стройные корпуса «Харрикейнов» с подвешенными снарядами едва блестели в жарком воздухе. Из рации снова раздался голос: — Подкрепление в пути. Самолеты в двух минутах от вас. Фрэнсис прикрыл глаза, выдохнул, позволив себе короткую, почти блаженную улыбку. Но не успел он ответить, как очередной залп артиллерии разорвал песок в нескольких метрах. Все разом пригнулись, прижавшись к земле. — Повторите, сэр? — голос из рации прозвучал с ноткой напряжения. — Говорит «Fox-Three», прием. Если вы опоздаете — я снесу ваш штаб лично, как только выберусь отсюда. От пекла отсюда к вам ближе, чем до Лондона, ясно? Рация замолкла. Эмиль усмехнулся, бросив взгляд на остальных: — Ну что, джентльмены? Кажется, штаб теперь нас боится больше, чем немцев. Радисты засмеялись. Смех был нервным, выжатым, почти истеричным, но все равно это был смех. Фрэнсис, сидя на брезенте, тяжело провел рукой по лицу. В это время над горизонтом, все ближе, приближались британские «Харрикейны». Где-то вдалеке, над песками, первые бомбы начали падать на немецкие позиции. Небо над пустыней было раскаленным даже ночью. Война не прекращалась ни на секунду. Время перестало иметь значение. Танки двигались вперед, тяжело, неумолимо. Земля содрогалась от их гусениц, песок трясся под ударами артиллерии. Разрывы снарядов прорезали темноту, вспышки озаряли искореженные тела, изрытые окопы, пробитые мешки с боеприпасами. Среди бесконечной мясорубки, стиснув зубы, Фрэнсис стоял у рации, не отводя взгляда от танковых силуэтов на горизонте. — Мы окружены! Нам нужна поддержка! — его голос срывался в шипящей рации, но сквозь помехи, сквозь треск пуль и взрывов, штаб ответил холодно и отчужденно: — «Fox-Three», получено. Подкрепление выдвинулось. Расчетное прибытие через сто восемьдесят минут. Держите позицию. Резервисты уже в пути. Три часа. Три бесконечных часа. Фрэнсис зажмурился, пытаясь подавить накатывающую на него ярость. Он жадно втянул воздух, переполненный гарью и кровью, но не почувствовал облегчения. Выбора не было. — Окопаться и ждать! Радисты метнулись к своим позициям, но немцы не дали им даже секунды передышки. Первый снаряд разорвался в нескольких метрах, подняв в воздух песчаный смерч. Затем вторая, третья — шквал огня обрушился на их позиции, превращая землю в месиво, заглушая все криками. Голос Дерека вспорол хаос. Фрэнсис развернулся и увидел, как тот рухнул на колени, судорожно хватаясь за живот. Сквозь пальцы уже пробивалась темная, почти черная кровь. Линейный связист осел в песок, а вокруг него на горячей земле расползалось багровое пятно. Дерек скорчился от боли, пока новые взрывы забрасывали его камнями и песком. Фрэнсис быстро оглядел взвод. Два радиста продолжали передавать связь через радио, остальные — ползли в песке, восстанавливая повредившиеся кабели, рискуя быть разорванными на куски в любую секунду. Их было слишком мало. Лейтенант, вскарабкавшись по песку, почти выбрался из штаба, но тут же почувствовал, как кто-то схватил его за ворот плаща. — Ты что творишь? — яростно прошипел Эмиль, удерживая его. — Ты должен оставаться на командном пункте, черт тебя подери! У тебя взвод на плечах! — Если я умру, ты за главного, — резко отрезал Фрэнсис. — Это не по правилам! Я сам пойду туда и вытащу его! — Нет! Ты никуда не пойдешь! — бросил лейтенант, оттолкнул Эмиля и рванул ползком к Дереку. Воздух вокруг него вибрировал, пули свистели над головой, песок взрывался у самых ног. Тело реагировало быстрее, чем сознание, — и он уже оказался рядом с раненым. Фрэнсис не медлил: закинул его руку себе на плечо и рывком поволок к укрытию. — Дерек, держись! Я рядом! Очередные залпы артиллерии раз за разом врывались в сознание Фрэнсиса, каждый раз заставляя его всем телом ложиться поверх Дерека, прикрывая собой изможденное тело радиста. Он вжимался в раскаленную землю, пока обжигающие камни и осколки хлестали по спине, каске, затылку, оглушая гулом и болью. Каждый вдох давался с трудом, грудь сжимала лихорадочная боль; он продолжал тянуть раненого за собой — к штабу, до которого оставалось несколько метров. Новый залп приближался. Даже оглушенный, Фрэнсис уловил его — по глухому гулу, по тому, как дрогнула земля. Он снова бросился на Дерека, с силой прижимая его к себе, пытаясь своей плотью отгородить его от разрывающегося неба. Все внутри звенело, трещало, и в следующее мгновение что-то с силой ударило его сбоку. Острая боль пронзила все тело. Искры полетели перед глазами. Грудь сдавило так, будто все внутри рвалось наружу, воздух с шипением вырвался из легких. Он захрипел, прикусив губу до крови, глядя на Дерека, который лежал под ним. На теле радиста он не увидел новых ранений. Фрэнсис вновь опустился на него всем телом, принимая последнее решение. Он уже не думал ни о штабе, ни о карте, ни о радиосвязи. Тело переставало слушаться, ноги окаменели, руки отказывались цепляться за песок и ползти дальше. Все, что оставалось — это лежать, прикрыв своим телом Дерека. Он был лейтенантом. И если его последним поступком станет защита солдата — он согласен. Он принял это еще в первый день командования. Впереди, в нескольких десятках метрах раздался голос, разрывая грохот битвы: — Фрэнк! Он с трудом поднял голову. В кровавом пекле боя, сквозь клубы дыма, песка и пламени, он увидел Эмиля и Эрика. Те ползли сквозь огонь, пока песок разрывался рядом с ними, а осколки рикошетили от камней. Фрэнсис разжал губы, язык еле слушался: — Не соблюдаете приказы, капрал, так нельзя, трибунал… Эмиль схватил его за плечи и, стиснув зубы, рывком потащил к укрытию. — Заткнись и не умирай, аристократ. Фрэнсис не отпускал Дерека, продолжая прижимать его к себе, продев кисть под лямку сумки, чтобы удержать его под собой даже в случае нового удара. Эмиль тащил их обоих, упираясь ногами в рыхлый песок, хватаясь за мокрую от крови и пыли одежду лейтенанта. Эрик шел следом, сжимая карабин, оборачиваясь через каждые несколько шагов. Если откроется огонь, он прикроет их собой. Вокруг гремели взрывы, песок сыпался на лица, забивался в рот и глаза, мешая дышать. Земля дрожала, воздух был густым, все вокруг замедлилось, и каждый шаг становился испытанием. Фрэнсис чувствовал, как кровь пропитывает ткань, стекает вниз, оставляя теплые следы на животе и боках. Он понимал, что теряет ее слишком быстро, и, если не будет передышки, он просто не доживет до следующего приказа. Все внутри сжималось от боли. Он продолжал держать Дерека. Они добрались до ближайшей воронки и рухнули за разбитый броневик. Эрик затащил Дерека, затем присел рядом, перекрывая собой направление возможного огня. Стрелок задыхался, прижимая оружие к груди, тяжело моргая и щурясь от жара, пыли и слабости. Фрэнсис не видел четко. Его взгляд расплывался, дыхание сбивалось, пульс грохотал в висках. Эмиль держал его за плечи, пытался привести в чувство, но тело больше не слушалось. Голоса звучали глуше, как сквозь воду. Пространство теряло очертания, все сливалось в один сплошной шум. Фрэнсис не боролся — он уходил в темноту, понимая, что сделал все, что мог. Небо над пустыней наконец очистилось от дыма. Все еще пахло гарью, металлом и разорванной плотью, но воздух стал легче. Немцы отступали. Это было ясно по редким отдаленным залпам, по тому, как командиры бегали от палатки к палатке с докладами, полными победных ноток. Но для Эмиля все это было фоном, шумом, лишенным смысла. Он сидел на перевернутом ящике в палатке, молча курил, наблюдая, как сквозь тонкую ткань пробивались желтые лучи утреннего солнца. Вдалеке слышались приглушенные голоса, кто-то переговаривался у машин снабжения, саперы осматривали поврежденные провода, кто-то смеялся — натянутыми, почти истеричными голосами. Рядом на койке лежал Фрэнсис. Эмиль щурился от едкого дыма, затягиваясь глубже, чем обычно. Медсестра бережно меняла повязки на туловище раненого, отчего Фрэнсис пошевелился, едва заметно дернув пальцами, сжавшись на грубой ткани койки под собой. Он медленно приоткрыл глаза, с трудом сфокусировался на приглушенном свете, моргнул еще раз, прислушиваясь к ощущениям в теле, и только спустя несколько секунд осознал, что больше не лежит на песке, а дышит чистым, хоть и пыльным воздухом палатки. Торс сжимали тугие бинты, под ребрами ныло, в висках давило, но сознание постепенно прояснялось. Лица медсестры он не различал — только темные вьющиеся волосы, бледноватый цвет кожи. Руки ее были мягкими, нежно касались и бережно поправляли на нем одежду. — Мама? — прохрипел Фрэнсис, быстро моргая. — Простите, сэр, — сказала молодая девушка. — Я не ваша мать, но если вам так будет угодно, можете звать меня своей матерью. Вы не первый и не последний. Проморгавшись, он стал различать черты и с тяжелым осознанием убедился: действительно, не его мама. — Простите меня. Неучтиво с моей стороны… — Повязки сменены, лекарства приняты. Отдыхайте, сэр. Если что — зовите. Тут же прибегу. Она одобряющим жестом похлопала его по руке и быстро вышла из палатки. — Подкатывает к тебе, красавчику, — фыркнул Эмиль. Фрэнсис попытался повернуть голову и сразу уловил знакомую фигуру — у дальней стены, рядом с грубо сколоченным ящиком, сидел Эмиль. Он не шевелился, лишь по привычке покачивал ногой и, прищурившись, следил за тлеющей сигаретой в пальцах, не отрывая взгляда от ее тонкой линии дыма. Когда их взгляды встретились, Эмиль чуть вскинул бровь, усмехнулся и, не меняя позы, лениво стряхнул пепел. — Ты бы видел себя со стороны, — протянул он. — Ни капли благородства. Фрэнсис приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, но вместо слов вырвался хриплый сдавленный звук. Горло было пересохшим, язык не слушался, точно тело стало чужим и неподвластным ему. Он сделал неглубокий вдох, попробовал снова, уже с упрямой решимостью хотел сорвать с себя слабость каким-нибудь колким, привычно язвительным замечанием. — Не переживай, — тихо добавил капрал. — Наши парни сказали, что ты попал под обстрел, будучи в укрытии. Так что трибунала тебе не видать. Только уличные разборки от нас. Эмиль поднялся, подошел ближе и хлопнул его по плечу. — Ты попытался вытащить Дерека, рискуя своей жизнью, — сказал он, глядя ему в глаза. — Но я вытащил тебя. — Что с битвой? — наконец заговорил Фрэнсис, сжимаясь от боли и откидываясь на койку. — Что с нашими? — Мы вытеснили их. Оборона прорвана, и двигаемся уже уверенно. Ни одной потери в нашем взводе при твоем командовании, только раненые. Сегодня второе ноября. Осталось пару дней — может, недель — и победа будет за нами. Фрэнсис слабо выдохнул. — Подполковник Гендерсон это оценил, — продолжил Эмиль, бросив короткий взгляд на проем палатки. — Просил передать, что ты не трус. Так что радуйся. Возможно, скоро повышение. — Я счастлив и вне себя от радости, — простонал Фрэнсис, морщась от резкой боли в боку. — Где наши ребята? — Нам дали передышку, наконец отправили резервистов. — Ну хоть что-то хорошее. Неделя без перерыва на передовой — это уже подвиг. За такую вылазку вам всем полагается медаль. — Мы сюда не за наградами шли, — усмехнулся Эмиль. — Я знаю. Просто к слову. — Фрэнсис повернул голову, пытаясь заглянуть за приоткрытые полотна шатра. — Где они сейчас? — Стоят у входа. Ждут, когда ты очнешься, сэр. — Они тебе что-то сказали? — Только одно, — Эмиль усмехнулся и затушил сигарету. — Хотят тебя отчитать по полной программе. — Я в предвкушении. Зови их. Меня уже ничто не испугает. Эмиль поднялся с места и быстро выскочил из палатки. Вошли они целым табором побитых, но довольных солдат. Дерек стоял, чуть накренившись, придерживая руку у живота. Иен и Гарет опирались на костыли, Джонни с перевязанной головой и счастливой улыбкой оглядывал своего командира. Остальные солдаты протискивались внутрь, Гарри с перевязанной рукой, Говард с ожогами на лице. Митчелл и Эрик выглядели живее всех остальных за счет лишь одних ссадин. В их глазах играл блеск — не только от радости, но и от предстоящего разговора. — Вот и наш герой! — громко воскликнул Иен. — Как вы себя чувствуете? Готовы еще раз пробежаться под пулями ради этого идиота? Фрэнсис усмехнулся, оглядывая их потрепанные, но живые лица. — Хоть прямо сейчас, дайте мне только подняться. — Если бы вы тогда остались, и не подоспели Эмиль с Эриком, не было бы нашего лейтенанта, — мрачно сказал Дерек, поглаживая повязку на животе. — Ради какого-то связиста теперь рисковать жизнью? — Как я и говорил, я доверяю вам свою жизнь, и вы доверяете мне свои. Даже за одного радиста я готов бороться. Иен усмехнулся, качая головой: — Он говорит, как королевский гвардеец. Чести хоть отбавляй! Фрэнсис прикрыл глаза, потянулся к ящику, достал сигарету и, закурив, медленно выдохнул дым: — Честь… — Да, лейтенант! Вы полны чести и доблести! — поддержал Джонни, улыбаясь. — Для меня честь — это немного не то, как вы ее понимаете. Солдаты с интересом переглянулись, подходя ближе. Теперь они стояли у его койки, окружая ее, ожидая продолжения. — Это не просто красиво умирать, парни. Честь — это знать, когда не убивать просто потому, что можешь. Когда понимаешь, что не все битвы выигрываются силой. Эмиль склонился над изголовьем койки, пристально глядя на него и сказал: — Честь — это понимать, что жизнь Дерека стоила риска? Фрэнсис встретился с ним взглядом. — Честь — это понимать, что в этом аду мы все еще люди. Если я забуду об этом, то чем я буду отличаться от наших врагов, которые решили, что насилие — единственный выход? Мы боремся не просто за земли и победу. Наша задача — освободить людей. Спасти их. И самое главное — остаться людьми самим. Это и есть честь для меня. Некоторое время стояла тишина. Джонни кивнул, задумчиво потерев побитый затылок: — Я согласен с вами, сэр. — Я тоже, вы хорошо сказали, — пробормотал из толпы Гарри. — Да! Мы не такие, как они, — послышалось с разных сторон. Иен, прислонившийся к койке, усмехнулся: — Но вы все равно идиот, сэр. Фрэнсис улыбнулся: — Спасибо, Иен. Мне стало легче. — В любом случае, сэр, если бы не вы, мы бы здесь не стояли, — сказал Дерек. — Поэтому мы теперь за вами до конца. Вы наш лейтенант. — Наш аристократ! — выкрикнул Джонни. Гул голосов заполнил палатку. Солдаты хлопали лейтенанта по плечу, Иен растрепал волосы, Джонни приобнял за плечи. Они смеялись, переговаривались, пытаясь разрядить напряжение последних дней. — Так, успокойтесь уже, — Эмиль быстро разогнал их, перекрикивая шум. Фрэнсис снова потянулся за сигаретой и спросил: — Где мы находимся? — Недалеко от Бенгази[10], сэр, — подал голос Иен. — Если наступление продолжится в таком же темпе, мы настигнем города к концу ноября, — добавил Дерек. — Прошу меня простить, сэр, — протиснулся через сослуживцев Митчелл и положил на ноги лейтенанта папку. — Мы все написали, что видели, сэр. Но передавать рапорт наверх не стали. Считаем, решать вам. — С этим ублюдком никто не разговаривает, — злобно покосился в сторону капрала Эрик. Эмиль скрестил руки на груди и глядел на Фрэнсиса, который хмурился и продолжал спокойно курить. — Спасибо за вашу заботу. Оставьте нас. Все коротко кивнули и вышли, а Митчелл прикрыл за ними вход. Когда голоса стали стихать, Фрэнсис потянулся к папке и раскрыл ее. — Боже мой, — простонал он, закусив сигарету зубами. — Двадцать исписанных листов. — Фрэнк… — тихо начал Эмиль и отошел от изголовья кровати, пододвигая табурет к постели и медленно усаживаясь. Он не смотрел ему в глаза, только сцепил пальцы в замок и стучал сапогом по песку. — Эмиль, я тебя слушаю, — пробормотал Фрэнсис, изучая составленный рапорт. — Я думал о том, что сделал. Этот поступок… — Внимательно слушаю. — Он был слишком… — Не слышу, что ты там бормочешь? — оторвался от рапорта Фрэнсис, откидывая его в сторону. Эмиль резко поднял взгляд на Фрэнсиса и, поджав губы, громко сказал: — Я хотел задеть тебя, унизить — и словами, и поступками. В итоге харкнул тебе в лицо. Я даже не знаю, как описать этот поступок. — Не обязательно его описывать. Я все прекрасно помню. — Ты не понимаешь, Фрэнк. Я долго думал над этим. Всех ребят я могу назвать своими друзьями, но тебя — нет. Ты будто мне брат. Не знаю, странное чувство. Я такое никогда не испытывал. Может, потому что братьев и сестер у меня никогда не было. Но ты понимаешь, о чем я говорю. И я подумал — а если ты тоже считаешь меня своим братом… Я представил, что бы я чувствовал, если бы ты, Фрэнк, плюнул мне в лицо. Фрэнсис внимательно его слушал, и когда тот замолчал, подвинулся ближе и похлопал его по плечу, после чего несильно сжал. Эмиль поднял виноватый взгляд. Он опустил голову и, прикрыв лицо рукой, сказал: — Прости, Фрэнк. Я правда не хотел. Я понял, что ты бы никогда так не поступил. Как не смог бы плюнуть в труп. Как не смог бы пристрелить без суда и разговоров. А он ведь уже начал слушаться. Просто испугался. И этот страх моя вина. Ты был прав. Ты видел… Ты вообще хорошо видишь людей. Я позволил ярости взять верх. Это не оправдание. Мне жаль. — Я не держу зла, Эмиль. Ты приносишь извинения, а я говорю, что прощаю. Лейтенант откинул одеяло, оперся о поручень и, поморщившись от боли, принял сидячее положение. Эмиль тихо плакал, прикрыв лицо рукой. Фрэнсис, уловив звуки отчаяния, тут же притянул Эмиля к себе, крепко обняв и хлопая по спине. — Мы все очень сильно устали. Нам нужен отдых и крепкий сон. — Это не поможет, — прохрипел Эмиль. — Я чувствую, что что-то там осталось. На тех песчаных полях, за барханами. Там что-то осталось… Фрэнсис продолжал хлопать его по плечу, пока Эмиль рыдал у него на груди; бинты на плече лейтенанта начинали мокнуть. — Только никому не говори, что я плакал, — буркнул Эмиль, вытирая лицо рукавом. — Мужчины ведь не плачут. Эмиль поднялся с места. Фрэнсис резко схватил его за руку и прошептал: — Запомни, что я не злюсь. Возвращайся побыстрее. Нам надо сыграть еще много партий в карты. Капрал слабо улыбнулся, прошел к выходу из палатки, посмотрел на него и, отдав честь, вышел. Фрэнсис смотрел ему в спину, когда тот удалялся. Войска продвигались уверенно, а взвод радистов уже к двадцатому ноября был восстановлен. Бенгази перешел под полный контроль британских войск. Лагерь связистов развернули на окраине города среди руин, пропитанных войной; на улицах, которые еще недавно сотрясались от артиллерийского огня. Теперь здесь воцарилось относительное затишье, которое казалось призрачным и непривычным после затяжных, изнуряющих боев. Как только Фрэнсис смог подняться на ноги, он тут же вернулся к командованию, несмотря на просьбы подполковника Гендерсона и строгие приказы медиков. Он не принимал отказов, не слушал возражений, не позволял себе слабости. Стычки с отступающими вражескими войсками были редкими, почти символическими — армия Роммеля оставляла за собой разбитую технику, пылавшие склады и искалеченные здания. Победа была вырвана из пасти противника самыми измотанными, но все еще живыми людьми. Теперь Фрэнсиса никто не называл аристократом. Те, кто раньше подшучивал над его манерами, называли его иначе — пес пустыни. Он не возражал. Хотя в глубине души это имя все еще звучало непривычно. Он уже давно привык ко всему, что было частью жизни в армии, привык к грязи, крови и песку. И он привыкал к этим людям. К тем, кто жил простой жизнью, кто знал, что такое усталость, голод и война, не по книгам и офицерским приемам в Лондоне. Фрэнсис привык к ним быстро, чего не смог сделать по отношению к бесконечным балам и изысканным разговорам в высших кругах. Иногда, в короткие мгновения перед рассветом, он думал, как трудно будет вливаться в общество, где значение имели лишь титулы и состояние, где не ценились дружба и честь. Но в такие моменты он лишь улыбался: «Черт с ними. Пусть думают, что хотят». В один из дней, словно само небо решило смыть всю боль и усталость последних месяцев, пошел дождь. Сначала появились редкие капли, которые мгновенно испарялись, едва коснувшись раскаленного песка. Потом с небес хлынул поток, как благословение. Взвод мгновенно взорвался криками. Солдаты, забыв про выучку и приличия, срывали с себя одежду, бегали по лагерю нагишом, раскидывали руки, ловили дождевые капли ртом и смеялись, как дети, крича во все горло: — Англия! Родная Англия! Это ты! Фрэнсис стоял в стороне, затягиваясь сигаретой, наблюдая за этим безумным хороводом, не похожим ни на один армейский порядок. Они выглядели как мальчишки, бегая друг за другом, швыряя мокрый песок, взрывая ямки для луж босыми ногами, подставляя лица теплому дождю, распахивая руки навстречу небесам. Он тоже вспомнил дом: сырость туманных рассветов, шелест дождя по каменным мостовым, запах мокрой травы в саду поместья. Все это было на другом конце земли. — Не хотите присоединиться? — спросил Гарет, подходя к лейтенанту на костылях. — Пусть порезвятся. Мне надо держать лицо, — посмеялся Фрэнсис. — Ты как? — Через неделю меня отправят обратно домой. Там уже продолжу лечение. — Жаль, что все так вышло. Спасибо тебе за службу, Гарет. — Зато меня ждет прекрасная жена и замечательная дочка. — Гарет посмотрел на солдат и вдруг рассмеялся. — Это что, Митчелл? — И вправду он, — Фрэнсис усмехнулся, чуть качнув головой. — Когда-то я бегал не хуже их. А теперь пусть бегают за нас двоих. Дождь не продлился долго — пустыня не любит воду. Но даже за этот короткий промежуток солдаты благодарили небо за его благосклонность. Влага наполнила высохшие русла рек, и после отбоя лейтенант покинул лагерь, пробираясь вдоль дюн, вдыхая прохладный воздух, пахнущий дождем и песком. Фрэнсис шел, не зная куда, пока не наткнулся на тонкий ручей. Он медленно исчезал в земле, впитываясь в песок, будто сама земля боялась упустить хоть каплю, как если бы дождь был последним. Фрэнсис присел на берегу, затем, не раздумывая, рухнул спиной в песок, глубоко вдохнув свежий, чистый воздух и, достав сигарету, закурил и замер, глядя в небо. Небо было не таким, как в Англии; дома оно казалось холодным, чужим, недосягаемым, здесь же жило, дышало, переливалось серебристыми звездами, которые сияли особенно ярко в безмолвии пустыни. Здесь небо не осуждало, не смотрело с высока, оно принимало его таким, какой он есть. В этой безграничной тишине, среди звезд, что сияли друг для друга, он наконец почувствовал, что не один. Его сердце билось быстро от странной смеси облегчения, смирения и благодарности за этот миг. Он понимал, что ему не нужны ни деньги, ни машины, ни титулы, ни изысканные костюмы, ни высокие собрания, ни даже его фамильный герб, который десятилетиями напоминал, кем он должен быть. Ему было нужно только тишина и безграничное небо, на которое можно смотреть всю жизнь, забываясь, мечтая о том, что никогда не случится. Небо бы не осудило. Звезды бы не отвернулись. Чем больше он думал об этом, тем глубже погружался в мысли, и тем сильнее жгли глаза. Он быстро моргнул, провел ладонью по лицу, шумно втянул воздух, но это не помогло — звезды отражались в его взгляде, и от этого казалось, будто они плачут вместе с ним. А небо, древнее и вечное, слушало. — Фрэнк, — тихий голос прозвучал за спиной, мягко растворяясь в тишине ночи. Фрэнсис, погруженный в свои мысли, вздрогнул и, резко обернувшись, увидел знакомую фигуру. Эмиль стоял чуть поодаль, расслабленный, с привычной полуулыбкой, которая не зависела ни от войны, ни от обстоятельств. Он молча подошел ближе, без приглашения опустился рядом, вытянул ноги и, сложив руки за головой, уставился в ночное небо. — Эмиль, — спокойно отозвался Фрэнсис. Между ними повисла тишина. Но это была не та напряженная, неловкая тишина, что возникает между чужими людьми, а другая — полная понимания, не требующая слов. — Ты знаешь, Фрэнк, что мне нравится в пустыне? — вдруг произнес Эмиль, качая головой. Фрэнсис чуть улыбнулся, но взгляда от звезд не отвел. — Просвети меня. — Тут все проще. Ни стен, ни суеты. Только песок и звезды. Здесь можно просто быть, — Эмиль на мгновение замолчал, чуть улыбнулся, и, отведя взгляд в сторону, продолжил: — С самого детства я мечтал стать пилотом. Конечно, понимал, что с нашим положением и бедностью семьи шансов почти не было. Но все же надеялся, что хотя бы в армии смогу оказаться в кабине. Не повезло мне с образованием. Потому и остановился на связи. Не самое простое занятие, но я думал: если стану хорошим радистом, пойму, как устроена техника, — может, со временем все-таки добьюсь своего. — Почему именно пилот? — тихо спросил Фрэнсис, поджав губы. — Небо, — коротко ответил Эмиль, — в небе нет границ. Ничего лишнего. Оно просто есть: либо светлое, либо темное. Я, знаешь, довольно свободолюбивый и сентиментальный, поэтому с детства ассоциировал свободу именно с небом. На грязных улицах Уайтчепела[11] я редко чувствовал себя свободным. Но когда смотрел вверх, — он выдохнул, почти неуловимо дрогнув, — там, среди облаков, я чувствовал себя собой. Он замолчал, прислушивался к внутренней тишине и продолжил: — Когда война закончится, я обязательно проберусь в Биг-Бен, и посмотрю на город с высоты. Все будет внизу. А я — наверху. Я стану свободным. Вот увидишь. — С твоим рвением, я думаю, что ты станешь самым свободным среди нас. — А ты? Мне кажется, что у тебя побольше привилегий для свободы. — Эти привилегии сковывают меня, — покачал головой Фрэнсис, повернув голову в сторону Эмиля. — Как ты себя чувствуешь? Тебе стало лучше? — Да! По крайней мере, лучше, чем когда я на тебя набросился, — Эмиль повернулся к нему лицом и, встретившись с ним взглядом, мгновенно покраснел. — Я же могу тебя называть своим другом? Фрэнсис сначала нахмурился, а после громко рассмеялся, хватаясь за живот: — Разрешаю! Эмиль медленно повернулся на бок, подперев голову рукой, и теперь пристально разглядывал его лицо, изучая, как стремительно меняется выражение лейтенанта, как хмурость сходит, уступая место радости. Сам он тоже улыбнулся и спросил: — А братом? — Ну, это ты уже перегибаешь. Братья обычно так не лежат посреди пустыни в одиночестве и не смотрят на звезды. — Как гребаная парочка. — Именно. Смех постепенно стал стихать. Эмиль ковырял пальцами песок, но все чаще бросал взгляд на лицо Фрэнсиса. Тот лежал неподвижно, будто спал; дыхание было ровным, а глаза открыты. — Тебе хорошо? — вдруг тихо спросил Эмиль. — Да. Мне еще не доводилось вот так просто лежать рядом с кем-то и чувствовать себя в безопасности. Несколько секунд прошли в молчании. — Только никому не говори, — прошептал Эмиль. — Что именно? Капрал лишь повернулся на бок и замер, вглядываясь в его лицо. — Эмиль… — настороженно начал Фрэнсис. — Я знаю. Прости. Он резко подался вперед и, не давая себе времени испугаться, коснулся его губ, но тут же отстранился и, увидев широко распахнутые глаза, пробормотал: — Я не должен был… — испуганно начал Эмиль, вскакивая на ноги. — Простите, сэр. Прошу, только не докладывайте, я… Только не докладывайте! — Эмиль… — приподнялся на локтях Фрэнсис, отряхивая руки от песка. — Пристрелите меня сейчас! — выкрикнул Эмиль, выдернув пистолет и падая на колени. Фрэнсис смотрел, как тот вложил пистолет ему в руку и поднес дуло к своему лбу. — Ну же! Я и так перед вами провинился столько раз. Это наверняка ваша последняя капля! Тот щелкнул предохранителем, и только тогда Фрэнсис резко отбросил оружие. Эмиль испуганно смотрел на отброшенный пистолет, сжимая руками ткань штанов. Его тело потряхивало от напряжения, он заикался, краснел и тяжело дышал. Фрэнсису было достаточно первого импульса, чтобы быть уверенным в своих действиях. Он положил руку ему на шею, потянул на себя и сказал: — Делай, что задумал. — Что? — Я никому не расскажу. — Сэр, я не знаю, как объяснить свои чувства и свой поступок… — Ты очень плохо объясняешь. Это явно не твоя стихия. Ну же. — Фрэнсис медленно лег на спину, утягивая Эмиля за собой. — Я полностью в твоей власти. — Но это же… неправильно… — Понял. Лучше молчи, — тихо перебил Фрэнсис. Поцелуй был мягким, осторожным, больше проверяющим, чем по-настоящему чувственным. Фрэнсис ничего не чувствовал, кроме блаженного облегчения — не нужно больше прятаться, не нужно ненавидеть себя, не нужно делать вид, что он другой, что он не сломан. Он был собой. Когда Фрэнсис стал целовать его настойчивее, горячее, Эмиль не выдержал. Его пальцы сами скользнули на шею, сжались в волосах, притягивая ближе, и теперь поцелуй стал отчаянным. Где-то вдалеке гремели раскаты, ветер разносил по пустыне запах дождя и теплого песка, но они не слышали ничего, кроме сбившегося дыхания друг друга. Когда их губы разъединились, Эмиль так и не открыл глаз, борясь с собственным смущением. — Не очень-то ты и сопротивляешься, — усмехнулся Фрэнсис. — А ты стал слишком дерзким. Никогда не думал, что ты такой. И смотри мне, — тыкнул его в лоб пальцем. — Если кому-то расскажешь, то я тебя убью. — О, Эмиль. Если я расскажу кому-нибудь, меня самого расстреляют[12], так что можешь спать спокойно. Эмиль наклонился, ловя губы в новом поцелуе. Небо, бесконечное и безмолвное, наблюдало за ними, давая свое негласное обещание — этот секрет навсегда останется только их. К утру они вернулись в свои палатки, заключив безмолвный договор: все, что случилось ночью, останется между ними. Их армейская жизнь продолжалась, затапливая чувства, заглушая мысли. Отдавали себя без остатка: заботились о радистах, следили за кабелями, записывали донесения, координировали войска. Все было так, как и должно быть. В один из жарких дней к ним в палатку заявился военный корреспондент с просьбой взять интервью для армейской газеты у Фрэнсиса. Младший лейтенант удивился данному визиту, но держался строго. Сидевший рядом Эмиль хитро улыбался и почти перестал смотреть на отчеты о прокладке кабелей. Корреспондент сначала задавал вопросы о героизме лейтенанта в недавней битве; Фрэнсис неизменно переводил разговор на героизм рядовых солдат, которые, несмотря на трудности, все же смогли справиться с голодом, жаждой и невыносимой жарой. — Правильно! Записывайте, записывайте про нас побольше. И запишите, что наш дорогой младший лейтенант обещал угостить выпивкой в своем поместье. Особенно меня. Корреспондент молча записывал. — Это мой капрал Эмиль Боннель, трудноуправляемый товарищ, но очень заботливый и надежный. — Эй! — тут же выпрямился Эмиль, нервно проведя рукой по коротким волосам. — Неправда! Зачеркните! — Допишите, что Эмиль настолько дружелюбный, что даже смог подружиться с аристократом. — Это аристократ подружился с Эмилем, — настаивал капрал. — Вы правда настоящие друзья. Это очень взбодрит граждан — знать, что британская армия сплочена. Вы, капрал Боннель, уже знаете адрес поместья? Уже запланировали встречу после войны? — О да, наш лейтенант поведал, как я смогу пожить у него в поместье, рассказал, как найти поместье, какой точный адрес, чтобы письма отправлять при случае. Ну знаете, наш лейтенант Талли — человек надежный… — Зачеркните про «пожить у меня в поместье». На это я согласия не давал, — нервно потирал шею Фрэнсис. — Как? Вчера вы мне говорили об обратном! — Я не помню, что там в бреду говорил. Зачеркните немедленно, говорю вам, — не унимался Фрэнсис. — Записывайте, — невозмутимо продолжил Эмиль, бросив на Фрэнсиса быстрый, почти ленивый взгляд. — Наш лейтенант человек щедрый. Слова у него иногда… опережают память. Но сердце — на месте. — Я сейчас вырву этот блокнот, — сквозь зубы процедил Фрэнсис. — И выкину в ближайшую канаву. — Вот видите, — оживился корреспондент, даже не поднимая головы от записей. — Живые разговоры, характеры. Людям это нравится. Им важнее знать, что вы смеетесь, чем сколько километров прошли за сутки. — Гражданам нравится, когда мы выглядим идиотами? — сухо уточнил Фрэнсис. — Гражданам нравится, когда вы выглядите людьми, — спокойно ответил тот и перевернул страницу. Эмиль хмыкнул и, будто между делом, легко толкнул Фрэнсиса локтем в бок. — Даже пресса считает, что вы слишком напряжены. Надо чаще улыбаться. Или хотя бы иногда дышать. Давайте: вдох и выдох. — Я дышу. — Иногда, — тут же откликнулся Эмиль. — Обычно рядом со мной. — Вы, я смотрю, действительно сработались. — подметил корреспондент. — Мы… — Фрэнсис замялся на долю секунды и тут же продолжил ровнее. — Служим в одном подразделении. Это нормально. — Более чем, — подтвердил Эмиль, и в голосе его появилось что-то неожиданно мягкое. — Я, например, точно знаю, когда наш лейтенант врет, когда злится и когда просто делает вид, что все в порядке. — Это к печати не допускается, — быстро сказал Фрэнсис. — Уже поздно, — пожал плечами корреспондент. — Но не переживайте. Я напишу аккуратно. — Вы правда все это напечатаете? Не только про наступление? — Конечно, — спокойно ответил тот, закрывая блокнот. — Как я и говорил, людям важно знать, что их защищают не безымянные солдаты, а живые люди. Которые спорят, подшучивают друг над другом, держатся вместе. Такие разговоры им нужны не меньше сухой сводки. Благодарю вас за разговор, господа. Было приятно слышать, что британский дух все еще в ваших сердцах! С этими словами корреспондент отдал честь и вышел из палатки. Эмиль чуть наклонился к Фрэнсису, почти касаясь плечом. — Видите, лейтенант? Если нас не называют своими словами, все равно кто-то замечает, что мы рядом. — Серьезно? Посетить поместье? Пожить там? Щедрый на слова? Где твоя сдержанность? — Не припомню, чтобы я когда-то был сдержанным, — притворно задумался Эмиль. — А ты помнишь? — Все, за работу, — отодвинулся Фрэнсис от него, утопая в бумагах. — Какой серьезный дядя. — Дядя здесь только ты. — Вы только гляньте, какой принципиальный. — Сегодня после отбоя, как всегда? — быстро перевел тему Фрэнсис, почесывая шею. — Конечно, сэр, будет исполнено! — воодушевленно отдал ему честь Эмиль и сам погрузился в бумажную работу. После ужина в их палатку принесли письма из родного дома. Восемь человек расселись в круг около одной из коек и, стуча кружками, громко переговаривались, рассказывая о своих родственниках. Фрэнсис сидел поодаль, читая отцовское письмо, и выглядел он слишком задумчивым для столь радостного события, которое случалось лишь раз в несколько месяцев. Когда был дан приказ на отбой, Фрэнсис первым вышел из штаба и направился подальше, вглубь пустыни, за барханы. На месте пока что был лишь он один; расселся на песке, поднял взгляд к светлому звездному небу и вновь вернулся к письму, которое не содержало ничего особенного: все тот же сдержанный тон и краткий отчет о жизни в Англии. Кроуфорд Талли всегда был скуп даже на такие слова, как «все ли у тебя хорошо», но тревожило молодого человека вовсе не это. — Плохие вести? — осторожно спросил подошедший Эмиль, усаживаясь рядом. — Все заметили, что ты как-то расстроился. — Нет, мелочь, — махнул рукой лейтенант, пряча письмо в карман. — И какая же мелочь способна растрогать так нашего лейтенанта? Фрэнсис посмотрел на капрала с хитрым прищуром и, усмехнувшись, спросил: — Что у тебя? Мама и папа здоровы? — Они-то здоровы, а ты тему не переводи. Выкладывай, что случилось. — Да толком ничего и не произошло. Один человек решил отправиться на войну. Зачем ему это — мне так и не понять. У него есть все: и семья, и должность при университете, уважаемый преподаватель. Возможно, его шантажировали. Он не верил в войну как в идею. Эмиль внимательно смотрел на Фрэнсиса и, подвинувшись к нему вплотную, тихо спросил: — Кто-то очень близкий? — Достаточно. — Преподаватель университета, близкий человек… Так значит, вот это у тебя все давно? — Будь на моем месте кто-то другой, ты бы уже лежал в расстрельной яме. Так что благодари судьбу за ее благосклонность к тебе. — Ну опять ты тему переводишь! — возмутился Эмиль. Фрэнсис тихо посмеялся, рухнув на песок и закинув руки за голову. — Ну а что мне тебе рассказать? Что до войны у меня были свои приключения? Просто не вижу в этом особого смысла. Та жизнь останется навсегда в прошлом, а подобные письма от отца — лишь горькое напоминание, что она там точно навсегда. — Ты не общаешься с тем преподавателем? — Нет. Мы разошлись еще весной тридцать девятого. — Поругались? — Он просто много врал. Ну, я его и оставил. Вранье терпеть не могу. — Все мужчины лгут, чего ты здесь удивляешься? — Очень хорошее оправдание, — спокойно ответил Фрэнсис. — Но я такого терпеть не буду. — Настоящий джентльмен, аристократ, — важно закивал Эмиль, доставая из кармана батончик с печеньем и протягивая его Фрэнсису. — На, тебе понравится. — Не буду. — Я хочу, чтобы ты попробовал. — Не буду. — Ну пожалуйста, — уже почти расстроился Эмиль, и Фрэнсис сдался, устало уселся и быстро раскрыл батончик, собираясь откусить, но лишь резко сомкнул зубы, так и не сделав надкуса. Оказалось слишком твердым. Фрэнсис недоверчиво смотрел на Эмиля, который с каждой секундой расцветал, наблюдая, как лейтенант упрямо пытается справиться с печеньем. — Господи, что это такое? — уже злился Фрэнсис, быстро надламывая кусок руками. — Это бракованная партия, — довольный собой, Эмиль похлопал Фрэнсиса по спине. — Несколько рот получили этот брак. Но все равно съели, макая в чай. — Старый добрый метод. Но чая у нас нет. — Ну ты кусай, кусай. — Сам кусай, — раздраженно отдал ему затвердевшее печенье и отодвинулся. — Я-то думал, подарок. — Честь аристократа задета? — Эмиль подвинулся к нему вплотную. — Ничего не задето, — пытался отшутиться, но под сильным напором капрала был повален на песок. Эмиль навис над ним и неодобрительно качал головой. — Я-то думал, мой аристократ будет мне обеспечивать жизнь. Я ведь заслужил такое снисхождение с твоей стороны. — Заслужить — значит не рассчитывать на происхождение, а последовательно доказывать собственную полезность в системе, где ценится не фамилия и не обещания, а способность брать на себя ответственность, принимать решения в условиях неопределенности и не перекладывать последствия этих решений на других, даже если формально у тебя есть на это право. Эмиль медленно выпрямился, все еще нависая, но уже без прежней самоуверенности. — Чего?.. — искренне спросил он. — Ничего, — рассмеялся Фрэнсис, притягивая его ближе к себе. — Забудь. — Спасибо, — облегченно выдохнул Эмиль и тут же ухмыльнулся. — А то я уже испугался, что мне сейчас лекцию читать будут. — Правильно, лекции оставляем на потом. Ты там говорил, что будешь жить у меня в поместье? Вот тогда не отвертишься от умных монологов. — Буду стараться изо всех сил, сэр, — протянул Эмиль, почти шепча эти слова у самых губ. С каждым днем полевой работы становилось все меньше, а бумажной волокиты — все больше. О распределении частей в другие войска пока лишь перешептывались, так как нужно было до конца закрепить успех в Северной Африке. Одно происшествие изменило этот хрупкий порядок. Поздно вечером в палатку Фрэнсиса ворвались его солдаты — шумной, взволнованной толпой. В их глазах отражались смятение, злость и страх. Дерек тяжело дышал, Иен сжимал кулаки, а Джонни, наоборот, стоял с широко раскрытыми глазами, не веря в происходящее. Фрэнсис, оторвавшись от рации, медленно выпрямился, мельком взглянул на Эмиля, но тот только хмуро смотрел на радистов, ожидая объяснений. Первым заговорил Дерек. — Там наши. Из другого отряда, — его голос дрожал от злости и отвращения. — Они, они насилуют местных девчонок. Недалеко отсюда. — Это военное преступление, — произнес лейтенант, а глаза его потемнели от ярости. — Ведите меня. Он посмотрел на Эмиля и добавил, не терпя возражений: — Капрал Боннель, за мной. Возьми бумаги для составления рапорта. Фрэнсис шагал к выходу, сжимая в пальцах оружие. Эмиль молча схватил папку с бумагами для протокола и пошел следом. Гнев рвался наружу, как всегда, когда творилось насилие. Его жгучая, болезненная справедливость лишь подливала масла в огонь — он не мог оставаться в стороне и был готов применить силу, если потребуется. Все, ради чего они сражались, все, что они освобождали, могло оказаться запятнанным, растоптанным, уничтоженным. Они не должны были быть такими. Они не должны были превращаться в зверей. Он сражался не за территории, не за превосходство Британской Империи. Он сражался за людей. За то, чтобы этот мир не принадлежал таким, кого они уничтожали. Когда они добрались до дома, Фрэнсис толкнул дверь, готовясь к тому, что увидит. В комнате пахло дешевым алкоголем. Трое солдат навалились на девушку, прижимая ее к столу. Один держал ее за руки, другой за шею, третий, пьяный, едва держась на ногах, пытался расстегнуть ремень. В углу комнаты, вжавшись в стену, другая девушка в истерике мотала головой, не в силах даже закричать. Фрэнсис поднял оружие к потолку и сделал два выстрела. Грохот расколол комнату, и солдаты отскочили от стола, бросив девушку в сторону. Она судорожно пыталась натянуть на себя одежду, но пальцы дрожали, не поддаваясь собственному желанию закрыться. Эмиль быстро шагнул к ней, стянул с себя китель и накрыл ее плечи. — Все в порядке, — тихо сказал он. Фрэнсис перевел тяжелый взгляд на солдат. — Это не ваше дело, лейтенант. Мы не ваши люди… Он выстрелил еще раз. Пуля ударила в стену, осыпая сверху песок, заставляя крошечную лампочку под потолком дергаться в бешеном ритме. — Подполковник Гендерсон сегодня же получит рапорт о военном преступлении. Позорище. — Его голос звучал хрипло, низко, и он из последних сил сдерживал себя, чтобы не пристрелить их прямо сейчас. Фрэнсис сунул пистолет обратно в кобуру. Эмиль вывел испуганных девушек наружу, пока Фрэнсис оставался в комнате, не отводя взгляда от тех, кого еще минуту назад он был готов убить без суда. Но он все еще верил в правосудие, с которым когда-то мечтал связать свою жизнь. Потому и сдержался. Его гнев уступил место хладнокровному расчету. — Ваши имена. Солдаты, поняв, что их судьба предрешена, захохотали. Тот, что был пьян, хлопнул себя по бедру. — Ну давай, запиши. Раз уж ты у нас святой, лейтенант. Джонни и Дерек, стоявшие в дверях, медленно, с холодным презрением, записывали их имена в блокнот. Когда все было записано — звания, имена, часть, — лейтенант не выдержал и вышел на улицу. Под ночным небом девушки, что были одеты в местные одеяния, стояли прижавшись друг к другу. Одна из них посмотрела на Фрэнсиса так, что ему захотелось провалиться сквозь землю. — Простите, — сказал он на французском. Но Фрэнсис знал, что это ничего не исправит. Он знал, что для них теперь не будет разницы, кем был тот, кто причинил им зло. Британец, немец, итальянец. Для них все они были одинаковыми. Солдаты покинули дом, оставив за спиной испуганные взгляды женщин, застывшие в стенах крики и мерзкое ощущение, будто даже воздух здесь пропитан преступлениями. Фрэнсис коротко приказал немедленно доставить рапорт подполковнику. Эмиль молча кивнул и поспешил к штабу. На следующее утро Фрэнсиса вызвали к Гендерсону. Лейтенант ожидал официального разбирательства, обсуждения дальнейших действий, возможно, допроса пострадавших. Он ждал, что виновные будут наказаны, что справедливость восторжествует. Но вместо этого услышал от подполковника Гендерсона фразу, от которой у него перехватило дыхание. — Идет война, младший лейтенант. Дайте бойцам расслабиться. На секунду в груди все сжалось, воздух испарился, и на смену ему пришло нечто холодное, тяжелое, почти удушающее. Фрэнсис смотрел на Гендерсона, словно видел его впервые. — Что, простите? — Я сказал, дайте бойцам расслабиться, — невозмутимо повторил подполковник, стряхивая пепел с трубки. — Я… — начал он, но Гендерсон не дал ему договорить. — Кстати, вас повышают. Поздравляю, лейтенант. И вместе с этим у меня есть вторая замечательная новость. Вы точно должны знать генерала внешней разведки Уинстона Кларка. Он близкий друг вашего отца. Так вот, благодаря ему вы можете вернуться домой, у него есть на вас грандиозные планы. Поздравляю, лейтенант Талли. Все бы здесь хотели оказаться на вашем месте и получить вести о возвращении в Лондон. Фрэнсис побледнел. Сначала он даже не понял, что именно вызвало в нем такую ярость — сам факт повышения или то, что его убирали отсюда, словно ненужный инструмент, выполнивший свою функцию. — Какая Англия? — его голос зазвенел от злости. — Я служу здесь, в этих частях! Вы что, пытаетесь от меня избавиться? Это какая-то шутка? После всего, что мы… — Корона благодарит вас, лейтенант Талли, — подполковник улыбнулся, откидываясь в кресле. — Но начальство считает, что вам пора перевести дух. Отдохнуть и приняться за более сложные дела. Вы так вчера вспылили, что перепугали наших бойцов. Вам нужно вдохнуть свежего, сырого воздуха. Подполковник поднялся и сделал несколько шагов вперед и положил руку ему на плечо. — Выезжаете сегодня. Это приказ. Фрэнсис вышел из палатки в удушающий полуденный зной. Солнце палило безжалостно, заливая лагерь ослепляющим светом, превращая все вокруг в дрожащий мираж. На горизонте рябило, горячий воздух поднимался над песком. Теперь его забирали, и он так и не получил точного объяснения. Было ли это из-за того, что он осмелился остановить военное преступление? Или это было решение генерала Уинстона Кларка, с которым он пересекался всего несколько раз за всю жизнь? Возможно, все сложилось вместе — поступок, доклады, чужие мнения. Но его раздражала не сама отправка. Его злило, что если Кларк и вправду добился разрешения вернуть его в Англию, то самому Фрэнсису об этом даже не сообщили вовремя. Все было подано так, будто он сам инициировал свое отстранение, как будто сбежал. Теперь он выглядел не офицером, выполнившим долг, а человеком, не выдержавшим мощи войны. Он шагал мимо палаток, мимо грубых, потрепанных машин, покрытых слоем песка; складов с обожженными ящиками боеприпасов. У радиостанции радисты все еще работали, переговариваясь с передовой. Война продолжалась без него. Ему вдруг стало невыносимо душно. Он поднял взгляд к небу. Оно было все таким же ярко-синим. Фрэнсису захотелось, чтобы наступила ночь, чтобы можно было снова лечь в песок, закинуть руки за голову и молча смотреть в бескрайнюю высь, вспоминая моменты, которые хотелось удержать. Небо. Он вновь подумал о звездах. О своем взводе. О том, что теперь честь была просто словом, которым можно жонглировать, прикрывая грязь. Он думал о справедливости, о том, как ее трактуют те, кто никогда не бывал на передовой, кто видит войну через страницы отчетов, сидя в своих кабинетах с кожаными креслами и аккуратно разложенными папками. Думал о справедливости, наказании, об аморальности. О том, как легко одному человеку оправдать преступление, если оно не касается его лично. И, наконец, он подумал об Эмиле. Фрэнсис молча собирал свои пожитки, стиснув зубы, бросая их в сумку резкими, почти механическими движениями. Тихие шаги за спиной заставили его замереть на мгновение. Он уже знал, кто это, и не торопился оборачиваться. Эмиль молча наклонился к столу, скрестил руки на груди. Его взгляд задержался на пальцах Фрэнсиса, сжимающих походную сумку. Лейтенант был зол, но не кричал и не бурлил яростью. — Взвод побежал молить подполковника отменить решение, — негромко сказал Эмиль. Фрэнсис на секунду замер, потом горько усмехнулся и поднял на него взгляд. — Как думаешь, через сколько их оттуда вышвырнут? — Я думаю, их даже не пустят туда, — ответил Эмиль с легкой ухмылкой, но его взгляд оставался грустным. Он видел, что прощание дается Фрэнсису тяжело. Лейтенант резко бросил еще одну вещь в сумку и выпрямился. Эмиль схватил лист бумаги, разорвал его на части, вытащил карандаш и наспех вывел несколько слов. Протянул один из обрывков Фрэнсису. Тот медленно поднял глаза и принял бумагу. Несколько секунд смотрел на нее, чуть нахмурившись, а затем с легкой ухмылкой поднял брови. — Когда война закончится, отправь письмо по этому адресу. Это дом моих родителей, я там тоже живу, — пояснил Эмиль, наклонившись чуть ближе. — С мамой до сих пор? — пошутил он, вырывая один лист и записывая свой адрес. — Кто бы говорил, ты вообще с отцом и сестрой живешь. Фрэнсис протянул ему сложенный листок, и Эмиль тут же спрятал его во внутренний карман. Капрал протянул руку, и лейтенант не стал медлить, крепко сжимая ее. Но Эмиль резким рывком притянул его к себе и крепко обнял, хлопая по спине. — Запомни, — прошептал ему на ухо. — Ты не сделал ничего неправильного. Ты поступил честно. Все это время, от начала до конца, каждое твое решение было по совести. Запомни это. — Я запомню, — так же тихо ответил Фрэнсис, отстраняясь. Но прежде чем он успел сказать что-то еще, в палатку ворвались солдаты. — Сэр! — выкрикнул Дерек, падая на колени перед койкой. — Не бросайте нас с этими моральными уродами! — Да как они посмели вообще! — почти плакал Иен, сжав кулаки. — Наваляйте им всем пи… — он резко осекся, сразу поправляясь: — Дайте им хороший нагоняй! Они сошли с ума! Эти засранцы даже не попадут под трибунал! Фрэнсис улыбнулся, но улыбка была усталой. Он оглядел каждого из них. Прощание — худшая пытка, потому он не стал задерживаться. Бенгази оставался позади. Фрэнсис не оглядывался, ведь знал, что, если обернется, горесть внутри него поглотит его разум. Ему казалось, что с прибытием в Англию дышать станет легче. Но, ступив на берег, он ощутил только холод. Ледяной ветер ударил в лицо, пробрался под форму, резал кожу своими резкими порывами. В Лондоне не было раскаленного солнца, не было пронзительной жары, запаха песка и пороха. Не было бескрайнего звездного, ночного неба. Фрэнсис застегнул воротник. Дом больше не казался домом. [1] MG-34 — немецкий пулемет времен Второй мировой. Его отличала высокая точность и темп стрельбы до 900 выстрелов в минуту. В 1942 году начал вытесняться MG-42, но широко применялся в Африке, особенно в танковых и моторизованных частях. [2] Спектрограмма — графическое изображение частоты, мощности и продолжительности звукового сигнала. [3] Осциллограф — устройство, отображающее форму сигнала. [4] Ассоциативные коды — вид шифрования, основанный на привязке сигнала к заранее известным получателю образам (мелодиям, последовательностям, фразам). [5] Что вам надо?! Хотите убить — убивайте! Я ничего не знаю! (нем.) [6] После заключения Стального пакта (1939) многие итальянцы, особенно молодежь, были вдохновлены идеей «второй Римской империи», которую продвигал Муссолини, позиционируя ее как союз с нацистской Германией для расширения влияния в Европе и Африке. [7] Корпус «Afrika» — немецкое военное соединение в составе танковой армии, действовавшее в Северной Африке с 1941 по 1943 год под командованием Эрвина Роммеля. [8] Hawker Hurricane (англ.) — британский истребитель времен Второй мировой войны. [9] Bristol Beaufighter (англ.) — тяжелый истребитель-бомбардировщик британского производства. [10] Бенгази — крупный портовый город в Ливии, стратегически важный пункт военных действий в Северной Африке. [11] Уайтчепел — район на востоке Лондона, в первой половине XX века известный высокой плотностью населения, бедностью и преступностью. [12] До 1967 года в Великобритании гомосексуальные отношения между мужчинами считались уголовным преступлением. Военнослужащим грозил военный трибунал, увольнение с позором, тюремное заключение или принудительное «лечение» — включая гормональную терапию, химическую кастрацию, изоляцию в психиатрических клиниках. Один из самых известных случаев — суд над математиком Аланом Тьюрингом, которого в 1952 году приговорили к гормональной терапии эстрогеном (фактически — к химической кастрации), приведшей к тяжелым последствиям и последующему самоубийству.