Гроза на заре

Первая ночь в родном доме оказалась короткой. Фрэнсис проснулся в шесть утра от сильной головной боли. Изабеллы рядом не было. Не слышалось ни шума посуды, ни хлопот слуг. В доме было слишком тихо. Он поднялся с постели и поморщился: во рту остался отвратительный привкус. Протерев лицо, он понял, что весь испачкан, как и его постель. — Какое ты животное, Фрэнк… Терпеть такое состояние он не мог. Фрэнсис Талли вернулся домой, и теперь ему вновь предстояло держать себя в руках. Первым делом он отправился в ванную, где тщательно смывал с себя пот, алкоголь и рвоту. Сбрил щетину, коротко подстригся, оделся в привычный костюм: брюки, рубашка, жилет. Запонки на сегодняшний день он выбрал серебряные, а парфюм — свой любимый, с нотками цитруса и хвои. Он внимательно осмотрел зубы, натер отбеливающим порошком. Подровнял брови пинцетом, обработал ногти и состриг заусенцы. На средний палец правой руки он надел свой любимый серебряный перстень с выгравированным изображением архангела Михаила верхом на коне, зарубающего змея копьем. Носки закрепил подтяжками, черные туфли отполировал до блеска. Приведя себя в порядок, Фрэнсис скомкал белье и отнес его в прачечную. В своей комнате раскрыл все окна настежь, пропуская свежий воздух. Как он отметил, день начался вполне хорошо. Мужчина походил уже не на алкоголика, а на аристократа. Только мешки под глазами выдавали неспокойный сон. Он принялся прибирать стол и нашел на нем четыре письма. — Вот и возвращается на круги своя жизнь, — вздохнул Фрэнсис, открывая первый конверт. Письмо было датировано двадцать пятым мая; отправителем значился Оксфордский университет. В письме содержалась просьба явиться в университет для подтверждения учебы или оформления отчисления. Фрэнсис аккуратно сложил письмо и убрал в кожаный дипломат. Второе письмо оказалось от Изабеллы, датированное сегодняшним днем, двадцатым июля. В нем сестра просила встретить ее после работы в пять часов вечера у больницы Святого Варфоломея[1] в Лондоне и провести вместе вечер. Третье письмо было от Королевского астрономического общества с расписанием новых лекций. Четвертое — от генерала Уинстона Кларка. В нем сообщалось о Граете Хоупе, удостоенном награды за мужество, но отказавшемся ее принять. Генерал просил забрать награду и самому вручить ее полевому медику. Фрэнсис быстро набросал в мыслях план на день. Ехать куда-либо он пока не собирался. Ему хотелось заново освоиться в своем доме. Он вышел из комнаты в коридор, прикрывая за собой дверь. Дом отвечал ему только тишиной. Фрэнсис прошел до конца коридора, постучал в кабинет отца и вошел. Заглянув в комнату и закрыв дверь, он огляделся. Над камином висел портрет Изабеллы — Фрэнсис невольно присвистнул. Холодное выражение лица, строгое платье, закрывающее все тело. Потухший взгляд серых глаз, опущенные веки. Даже светлые волосы казались не такими живыми, какими он помнил. — Вот это да… Фрэнсис принялся рыскать по кабинету в поисках своего портрета. Вместо портрета на столе отца лежала фотография пятнадцать на десять: Фрэнсис в парадной форме. Это был его выпуск из офицерской академии. Он тихо усмехнулся, покачал головой, но, заметив другую фотографию, тут же помрачнел. — А эта старуха что здесь делает? Так он отзывался о своей родной бабушке, матери Кроуфорда Талли. За что он ее так не любил? Причин хватало. Первое, что всплывало перед глазами, — это ее тяжелая рука. — Повторяй: моя мать — последняя проститутка. Фрэнсису было девять лет, когда он впервые услышал эти слова от своей бабушки. Он стоял в кабинете, опустив голову. Бабушка, вся в черном, гордо вскинула голову и начала снимать перчатки; так удар будет болезненнее для ребенка. Кроуфорд стоял у камина, прижав к своей ноге испуганную Изабеллу. Он молча наблюдал, как бабушка его детей вершит свое жестокое воспитание. Она замахнулась и со всей силы ударила ребенка по щеке. Фрэнсис кусал щеки изнутри, но не дернулся и не проронил слезинки. В этот момент он был скорее зол, чем обижен. — Фрэнсис Талли, объясни мне, пожалуйста, почему ты своей сестре говоришь, что твоя мать вас не бросала? — Потому что она не бросала!.. — Неправильный ответ. Она замахнулась и ударила его по второй щеке. Изабелла зажмурилась. — Мама… кхм, госпожа Талли, позвольте младшему господину хотя бы объясниться, — хрипло попросил Кроуфорд. Женщина взяла со стола металлическую линейку и, приподняв брови, выжидающе посмотрела на Фрэнсиса. Мальчик вскинул голову и, заглянув в ее серые глаза, громко заговорил: — Дети в Итоне насмехались надо мной, будто мама нас бросила. Я знаю, что это неправда, и заступился! Они решили меня проучить, но я ударил первым! Нельзя оскорблять мою ма… Договорить он не успел — получил хлесткий удар линейкой по щеке. Она схватила Фрэнсиса за подбородок и резко повернула его лицом к себе, наблюдая, как на бледной коже проступает кровь. — Запомни. Ты был зачат не в семье Талли. — Мама!.. Госпожа! Я не думаю, что это стоит говорить ребенку… Мариам Талли метнула в сына гневный взгляд. Кроуфорд сразу опустил голову и прижал Изабеллу крепче, прикрывая ее уши. — Изабелла была зачата, когда Энн носила уже фамилию Талли. А ты… за то, что ты носишь фамилию Талли, а не Фридман, ты должен ноги целовать мне и отцу. — Это не она нас бросила, это вы ее оставили, — сквозь зубы проговорил Фрэнсис. — Она нас любит, и я знаю, что вы… Договорить ему снова не дали. Три удара пришлись на ту же, уже разбитую щеку. — Высуни язык. Мальчик замотал головой, на глазах выступили слезы. — Я сказала, высунь свой язык. Ребенок тяжело выдохнул и высунул язык. Он сцепил руки за спиной и до боли тер ладони, пока женщина замахивалась, а потом со всей силы ударила его линейкой по языку. Фрэнсис схватился за рот и зажмурился. — Повтори: моя мать — последняя проститутка. И я точно такой же. Повтори, я сказала! — Госпожа Талли! — Кроуфорд быстро сделал шаг к ней, учтиво поклонившись. — У Фрэнсиса через полчаса верховая езда. Ему нужно собираться. Продолжить можно и вечером. Мариам вскинула подбородок, бросила линейку к ногам Фрэнсиса и, взяв сына под локоть, вышла из кабинета. Изабелла тут же бросилась к брату и стала вытирать кровь с его губ своим белым платочком. — Трус, — сказал Фрэнсис, с трудом сдерживая слезы. — Кто? — тихо спросила девочка. — Наш отец, — ответил он, вытирая слезы. — Зато ты не такой. Изабелла крепко обняла брата, пока он продолжал терзать ладони за спиной. Фрэнсис выпрямился, поправил жилетку и опустил фотографию покойной Мариам Талли лицом вниз. — Маменькин сынок, — пробормотал он себе под нос и вышел из кабинета. Шагая по коридору с заложенными за спину руками, он разглядывал двери; остановился у комнаты Изабеллы, но зайти так и не решился. Вспомнил, как однажды зашел туда без стука. Это был теплый день. Фрэнсис, в приподнятом настроении, быстро шел к комнате сестры с бутылкой пива и штопором для крышек. Второй семестр в Оксфорде завершился; Даниэль уже два месяца подряд приезжал к нему в поместье, и этот день не стал исключением. Молодой человек вошел без стука, открыл пиво, словно шампанское, и застыл на месте, едва не выронив бутылку. Изабелла резко вскочила с колен Даниэля и отошла к окну. Сам Даниэль с красным лицом рассматривал люстру, а Фрэнсис, заметив, что пиво потекло по рукам, тут же припал к горлышку бутылки. — Пиво будешь? — спросил Фрэнсис. — Да, — хрипло ответил Даниэль. Фрэнсис подошел, сунул бутылку ему в руки, похлопал по плечу и вышел, тихо прикрыв дверь. Выждав немного, он постучал и приоткрыл дверь: — Изабелла, а ты будешь пиво?.. — Закрой дверь с той стороны! — Как скажешь, госпожа Талли, — виновато отозвался он и прикрыл дверь. — Все-таки не хочешь? Послышались громкие шаги, и Фрэнсис быстро вжался в стену. Изабелла вылетела из комнаты, хлопнув дверью, и встала перед братом. — Молчи. — Молчать буду до самой смерти, я клянусь! — быстро прошептал Фрэнсис. — Можно я уйду, пожалуйста? Он и правда молчал, но не находил себе места весь день, пока они с Изабеллой не поговорили спокойно. Ему казалось, что это было вчера. Но прошло уже… — Почти семь лет, — промолвил Фрэнсис и отправился дальше по коридору. Для него в тот день было неожиданно увидеть рядом с сестрой мужчину вообще. Она никогда не проявляла особого интереса ни к кому, кроме учебы и брата; на балах держалась в стороне, танцевала лишь в том случае, если отец настаивал. Она была холодна, отчуждена, говорила всегда кратко и по делу, не вдаваясь в подробности, держала спину прямо и высоко поднимала подбородок, когда к ней приближался незнакомый молодой человек. Фрэнсису казалось, что она попросту ненавидит всех мужчин по причине слабохарактерности Кроуфорда и потому полагал, что, если она и свяжет с кем-то свою жизнь, то лишь с человеком галантным, обеспеченным, верным, мудрым, сильным и обаятельным. Нельзя было сказать, что Даниэль совсем не подходил под эти критерии. Его друг не был человеком из высшего общества — самым обычным парнем из рабочего класса, и, сколько Фрэнсис его помнил, самыми поразительными чертами Даниэля были скромность и вежливость. Он здоровался, извинялся, подавал руку девушке, отзывался на любую просьбу о помощи, потому что сам этого хотел, а не из-за того, что того требовал этикет или общество. Его одно «добрый день» было намного искреннее тысячи таких приветствий, сказанных Фрэнсисом. Он был человеком с невероятно открытой душой, воспитанным, сдержанным, искренним до такой степени, что это порой выбивало из равновесия — настолько он был светлым. Что касается взгляда друга, то он, пожалуй, тоже был необычным. Глаза его были ярко-голубыми — настолько, что каждый взгляд не оставался незамеченным, и при этом удивительно теплым, обеспокоенным, чувственным, доброжелательным — таким, какого Фрэнсис не встречал ни у кого из высших кругов. Это сильно его цепляло: в Даниэле Фрэнсис прежде всего видел ориентир, к которому самому стоило стремиться, чтобы оставаться человеком; именно в таких людях он видел друзей. Это и зацепило его при первой встрече — на Рождество 1936 года. Познакомились они в толпе, когда Фрэнсис с лучшим другом Генри стояли на улице у собора Святого Павла и развлекались необычной забавой: играли, кто сумеет незаметно украсть бумажник; разумеется, «воровали» друг у друга. Даниэль стал свидетелем этого инцидента и, не ведая истинных причин происходящего, бросился за Генри, отобрал у него бумажник и вернул Фрэнсису. Тогда Фрэнсис и решил: именно такой человек должен обязательно быть в его кругу. Общались они по переписке, виделись в Лондоне около восьми раз за год. Фрэнсис не хотел вести его к себе домой из-за семейной обстановки; Даниэль же пригласил Фрэнсиса к себе, сразу разъяснив в письме свое семейное положение: отец был алкоголиком, мать умерла при родах, забрав с собой ребенка; дом не отличался роскошью. Даниэль в письме изложил всю правду, чтобы молодой представитель элиты не был удивлен, сделав выбор посетить его родной дом. Фрэнсиса этим было не запугать — он с радостью отправился в дом Даниэля в портовом городке Феликстоу. Домик действительно был маленьким, участок выглядел слегка заброшенным. Даниэль пристально вглядывался в Фрэнсиса, ожидая, что тот просто развернется и уйдет, но он был непоколебим в своем решении провести с Даниэлем этот день, который в принципе прошел без происшествий. Разве что отец Даниэля, Уильям, лишь пьяно махнул другу сына рукой в знак приветствия и скрылся в своей комнате, чтобы не мешать молодым ребятам проводить время. Они целый день провели у маленького автомобиля, разбирая его на запчасти, а потом снова собирая, попутно разговаривая обо всем подряд. В тот день Даниэль удивил Фрэнсиса и своей игрой на фортепиано. До этого в письмах Даниэль мимоходом упоминал, что умеет играть и хотел бы связать с этим свое будущее. Фрэнсису подобное показалось интересным: семья небогатая, но рояль был, да и играть он умел; оставалось лишь увидеть это на деле, и он не прогадал: мелодия оказалась по-настоящему искренней и чувственной, одной из самых запомнившихся, что он когда-либо слышал. Даниэль тогда коротко поведал о том, что раньше его обучала игре мама, а когда ее не стало, он не забросил музыку; немного повзрослев, стал подрабатывать в порту и на накопленные деньги брал уроки игры и много практиковался сам. И еще одно открытие — невероятно тихая и одновременно упорная жажда добиться своей мечты без лозунгов и громких слов — молча, в своей комнате, за инструментом, не мешая никому. Таким для Фрэнсиса был Даниэль: упорным, но тихим в своем упрямстве, молчаливым, при этом громким своими взглядами, чутким и внимательным, открытым и одновременно сдержанным — так, что хватало одного взгляда, чтобы понять, какой человек стоит перед ним. Так, полагал Фрэнсис, произошло и с Изабеллой в тот день, когда Даниэль впервые появился в поместье. Это был конец мая 1939 года; бабушка к тому моменту уже несколько месяцев как ушла из жизни. Жизнь семьи нормализовалась, и на лето Фрэнсис запланировал многое, в первую очередь — чтобы Даниэль хотя бы летом пожил в поместье: гостевая комната была, рояль стоял на первом этаже, он мог в любое время радовать семью Талли своей музыкой, и это шло лишь на пользу. К тому же Даниэль в этом году собирался поступать в Музыкальную академию в Лондоне, что, конечно, было почти несбыточной мечтой, но с его талантом — вполне возможной. Знакомя Даниэля с сестрой, Фрэнсис заметил первую перемену в ее лице. Ей хватило первого мимолетного взгляда, чтобы холод ушел, движения перестали быть резкими, а на губах появилась легкая, едва уловимая, искренняя улыбка. Что поразило ее в тот день, предугадать было трудно: красивых мужчин она видела часто, и Даниэль был таким — с грустной улыбкой, достаточно крепкий, мужественный, — но взгляд, возможно, и стал тем, что зацепило ее. Фрэнсис не придал этому значения до тех пор, пока не застал их в конце июля в компании друг друга. Изабелла рассказала о том, что их отношения не носят характера серьезных намерений: обычная страсть и влечение, но ничего более — так они договорились. Фрэнсиса это позабавило и смутило, будто сестра, пускай и сумевшая преодолеть свою холодность и впустить человека в свою жизнь, не могла признать никому того, что ее сердце умело чувствовать, даже тому, кому оно на самом деле принадлежало. Он думал, что то была еще старая добрая привычка Мариам Талли — не показывать любви, держать себя в отрешенном состоянии и не проявлять ни малейшей заботы. Будто нельзя было показывать никому, что она умеет чувствовать, потому что таковым было молчаливое правило в семье Талли. Не мог он сказать наверняка, что это была лишь страсть и что Даниэль действительно соглашался на отношения без обязательств — попросту такой человек, как он, не был создан для подобного рода связей. Это было видно по тому, как он на нее смотрит, как боится прикоснуться к ней, как подает руку, приоткрывает двери, как ходит по пятам, словно личный страж, и как ее имя звучало из его уст — никогда Фрэнсис не слышал, чтобы оно звучало так нежно. Однажды он вез домой Изабеллу, Даниэля и Генри. Тогда он был единственным трезвым, поэтому именно ему досталось рулить. Генри сидел рядом, пьян до бессознательного, и все время глухо бился головой о стекло, мыча несвязную речь. Фрэнсис украдкой смотрел в зеркало и видел, как Изабелла спала на плече Даниэля. Тот сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Даже когда они добрались до поместья, Даниэль так и остался в салоне рядом с ней и тихо сказал, что не станет ее будить. Фрэнсису запомнился именно этот жест — не слова и не подарки, а то, как он сидел неподвижно, лишь бы она могла еще немного поспать на его плече. То, что он любил, было бесспорно, но в ее чувствах Даниэль сомневался всегда. Фрэнсис однажды пытался с ним заговорить на эту тему, но тот отвечал достаточно кратко: — Изабелла просила меня никому не говорить о наших взаимоотношениях. — Но скажи хотя бы о том, что чувствуешь ты? — Ну я не могу жаловаться, мы как бы… ну, ты понял. — Ничего не понял, Даниэль, давай без метаний. — Все у нас хорошо, не переживай. И не спрашивай у нее лишний раз, ее это задевает. — Почему? — Не знаю, но если ей не нравится, то лучше не надо. Может, ей просто время надо. Прошло почти семь лет с тех удивительных времен, когда единственной проблемой для всех было то, что же на самом деле чувствует Изабелла и чего она хочет. Оставалось лишь вспоминать, молиться за здоровье Даниэля и Генри, за здоровье сестры, которая получила ранение и теперь все время хромала. Те вопросы прошлого уже казались вовсе незначительными после всего пережитого, но так хотелось, чтобы это было единственной проблемой в их жизнях. Рядом с комнатой Изабеллы была гостевая. Он сразу открыл ее. В комнате стояли две односпальные кровати, расставленные по углам, шкаф, стол и большое окно с видом на лес. С этой комнатой было связано больше всего хороших воспоминаний. Каждое лето к нему в поместье приезжал друг детства — Генри Пауэлл, высокий юноша с подвижной, спортивной фигурой, вечно взъерошенными темными волосами и открытым лицом, на котором почти всегда держалась легкая, обезоруживающая улыбка. В последний довоенный год к их компании присоединился и Даниэль. Сейчас Фрэнсис жалел, что раньше не звал Даниэля сюда, но на это была причина. Мариам Талли терпеть не могла людей из рабочего класса, в то время как другие члены семьи не разделяли ее неприязни. Они встретились лишь однажды, и та встреча оказалась неприятной. Когда бабушки не стало, он вместе со всей семьей месяц носил траур для виду, а затем впервые позвал друга провести конец весны и лето в поместье. С появлением Даниэля в его доме стало намного веселее проводить время. В этой комнате они часами играли в карты, пили пиво и болтали о всем, что взбредет в голову. Но эта комната всегда ассоциировалась именно с Генри. Фрэнсис вспомнил июльскую ночь, когда он тайком пробрался сюда. Даниэль не спал, в то время как Генри храпел на всю комнату. Фрэнсис кивнул, подмигнул другу и осторожно принялся будить Генри. — Генри Пауэлл, — прошептал ему на ухо Фрэнсис, — если ты сейчас же не проснешься, я расскажу Даниэлю, как в пять лет ты ел свои сопли. — Что случилось? — пробормотал Генри, не разлепляя сонных век. — Это я, Фрэнсис. Пойдем выйдем, — продолжал ему шептать на ухо. — Который час? — Час ночи. Самое время идти в лес. — А Даниэль? — Спит. Пойдем скорее. Фрэнсис отошел от друга, давая тому время подняться с постели, накинуть рубаху, штаны и ботинки. Он вывел его из комнаты, затем из дома. Генри сонно шатался рядом с Фрэнсисом по тропинке, пока тот поглядывал на свой дом. Когда в комнате Изабеллы зажглась лампа, он выдохнул. — У меня кое-что есть. Только для нас двоих, — сказал он, положив руку на плечо друга и пытаясь его взбодрить. Генри недоверчиво поглядел на Фрэнсиса и тяжело выдохнул. — Я хочу спать. — Всю жизнь так проспишь. К лесу они добрались, минуя поле высокой травы. Переступив через поломанные ветки, они вышли на едва заметную в темноте тропинку, протоптанную в мху. Фрэнсис вел его через заваленные деревья, кочки и ветки. Темнота скрывала все вокруг. Генри, прошедший военную подготовку, быстро сориентировался и теперь уже окончательно проснувшись послушно следовал за другом. Через полчаса они вышли к озеру. Водем едва серебрила светом луны. — Итак, на часах полвторого. Раньше двух не возвращаемся. Это приказ. Генри послушно закивал, но все еще с недоумением смотрел на друга, который начал раздеваться. — Что ты делаешь? — Хочу исполнить давнюю мечту. Попробовать гашиш[2] и искупаться. — Какой ужас… Я с тобой. Генри сам быстро разделся до гола и встал рядом с Фрэнсисом, пока тот пытался раскурить самокрутку. Раскурив, он протянул ее другу и медленно ступил в воду. Дойдя до пояса, он нырнул с головой и протер лицо. Генри пошел следом, протянул Фрэнсису самокрутку и сам нырнул на несколько секунд. Фрэнсис почувствовал резкий прилив энергии и изредка поглядывал на Генри, который, напротив, утратил свой пыл и выглядел задумчивым, непривычно спокойным. — Слушай, а мы здесь не умрем? — спросил Генри. — Ну умрем и ладно. Чего переживать? — Действительно. Они стояли в воде, поочередно затягиваясь, пока самокрутка не догорела, и обоих накрыла волна расслабления. Фрэнсис откинулся на воду и посмотрел на звездное небо. Генри стоял рядом и сосредоточенно наблюдал за ним. — Я сделал Джоан предложение. — Ты разведешься с ней через пару недель. Помяни мое слово. — Это еще почему? — возмутился Генри. — Я же никогда прежде никому не делал предложения. — Но и дольше трех месяцев у тебя не длились ни одни отношения. Думаю, даже алтарь не спасет твое желание пробовать что-то новое. — Я точно уверен в ней. Она меня полностью устраивает. — Мария тебя тоже устраивала. И Бетти, и Бриджид. Шарлотта так вообще была самой роковой женщиной в твоей жизни. — Потому что ей было почти тридцать? — Это, наверное, тоже сыграло свою роль, — важно кивнул Фрэнсис. — Может, ты мне завидуешь? — Я?! Ну скажешь тоже! Чему тут завидовать? — У тебя студенческая жизнь слишком скучная: учеба да друзья. Девушку бы завел, для приличия. — Думаешь, девушка — это собака, которую можно завести? — Да нет, я не в этом смысле… — Не волнуйся за меня, — хлопнул его по плечу Фрэнсис. — Студенческая жизнь у меня куда интереснее, чем кажется. — Ну и кто она? Ты мне о ней не говорил, — спросил Генри, заметно занервничав. — Она, так скажем… — задумался Фрэнсис, подбирая правильные слова. — Умная, строгая женщина. — Сколько ей? — Тридцать шесть. — Глупости. — Я не вру тебе. Ей правда тридцать шесть. — Ты бросил Анну ради женщины за тридцать? Я разочарован в тебе. — Захотелось поиграть с судьбой. — Неужели не мог найти кого-то помоложе? Ты же… — Какой? — нахмурился Фрэнсис. — Попробуй сказать что-то оскорбительное. — Нет! — Генри яростно замотал головой. — Я не это имел в виду. Хотел сказать, что тебе такому, ну, симпатичному явно нужен кто-то более подходящий. Фрэнсис продолжал на него недоверчиво поглядывать, отчего Генри еще больше занервничал и стал теребить золотую цепочку на груди. — Кто-то подходящий — это ты, что ли? — Заткнись! Генри тут же брызнул ему в лицо водой, от чего Фрэнсис громко рассмеялся. — Гляди-ка, как надулся наш сыночек политика. — Что за шутки-то такие? Где твои манеры? — Задевает тебя? Да ладно, я приму тебя любым. Хоть свиньей в загоне будешь… Не успел договорить, как Генри уже пытался утопить его. Фрэнсис быстро выбрался из-под сильной хватки друга и побежал к берегу. — Ты за это ответишь, — пробурчал Генри, выбираясь на берег. Фрэнсис схватил свои трусы и стал махать ими перед собой. — Сейчас в лицо брошу… Или ты не против? — Иди сюда! — попытался его схватить Генри, но Фрэнсис быстро увернулся. Прыгая на одной ноге, он натягивал трусы, демонстративно оттянул резинку и отпустил — та звонко хлопнула его по животу. — Вход закрыт! — Уж больно надо было, — проворчал Генри, натягивая белье. — Ты носишь трусы в полоску? Как деревенщина, — посмеялся Фрэнсис. — То, что они у тебя белые, не значит, что ты аристократ. — Цвет-то какой благородный. — Само благородство, Фрэнсис Талли. Стоит и издевается над другом посреди леса. — Ты тоже благородный, — сжалился над ним Фрэнсис, накидывая рубашку на плечи. — Лицом получше меня вышел. Тебя бы в аристократы. Моя бабушка бы тебя приняла за своего внука. Глаза и волосы не такие темные как у меня. И нос без горбинки… — Фрэнк… — Что? Генри долго на него смотрел, держа брюки в руках, и после тихо, почти с жалостью сказал: — Ты же не принимаешь близко к сердцу последние слова бабушки? — Нет конечно, — отмахнулся он, — я ее никогда всерьез не воспринимал. Она обезумевшая старуха, которая не умела общаться с людьми. — Ты, когда мне рассказал об этом, выглядел разбитым. Я переживал за тебя… — Генри, — мягко начал Фрэнсис, подходя к нему, — спасибо за твою заботу. Но я в порядке. И я не врал, что выглядишь благороднее меня. Это сама природа тебя одарила. Генри смутился от его слов и быстро оделся. — А кто это у нас так засмущался? Неужели тебе не говорит твоя свита девушек, насколько ты красивый? — Говорит. Но от тебя это звучит как новый титул. — Польщен, что мои слова для тебя так важны, друг. Генри самодовольно провел рукой по вытянутому подбородку и широко улыбнулся, быстро закивав. — Как думаешь, титул барона мне бы подошел? — Еще как! Только сначала поменяй трусы в полоску на белый цвет, а потом мы с тобой обсудим твой новый титул. — Снова эти трусы, — проворчал Генри, ступая на тропинку, ведущую в лес. — Я от тебя не отстану! — засмеялся Фрэнсис, догоняя его. — Сейчас тебя ударю. — Все, молчу. — Ты всегда такой неугомонный? — А ты всегда такой серьезный? — Справедливо, — закивал Генри. Когда они вернулись в поместье, свет у Изабеллы уже был выключен, а Даниэль громко храпел на своей постели. Фрэнсис оглянулся по сторонам. Две аккуратно заправленные кровати, все та же обстановка. Ему бы хотелось веселиться, как в юности, но не было желания даже улыбнуться. Он поправил запонки и, с высоко поднятой головой вышел из комнаты. Он спустился на первый этаж. Чуть отойдя от лестницы, заметил комнату Джона. Его можно было бы назвать дворецким, но для семьи Талли он всегда был чем-то большим, чем простая прислуга. Он работал здесь уже давно, еще с тех пор, когда Фрэнсис был совсем ребенком. Двадцать лет назад он был высоким, крепким мужчиной с густой бородой и залысиной на затылке. Теперь он совсем облысел, а борода его поседела. Фрэнсис постучал в дверь и, не услышав ответа, заглянул внутрь. Комнатка была тесной, с крошечным окошком, сквозь которое с трудом пробивался дневной свет. Как только младший господин научился разговаривать, Джон научил его играть в шахматы. Он смеялся, иногда поддавался, чтобы мальчик не расстраивался, и всегда находил способ его подбодрить. После каждого скандала с Мариам Талли, Джон приводил ребенка к себе в комнату, сажал за шахматную доску и улыбался. Фрэнсис вытирал слезы, становился серьезным и принимал бой с достоинством. — Мой сын тоже хорошо играл в шахматы, — сказал однажды Джон, когда четырнадцатилетний Фрэнсис впервые обыграл его. — А сейчас он чем занимается? — с интересом спросил Фрэнсис. — Он погиб в Великой войне, — сказал Джон с натянутой улыбкой. — Вам не стоит портить себе настроение моим прошлым, молодой господин. — Извини за нетактичный вопрос. Я должен был быть аккуратнее, — виновато произнес юноша. — Давно это было. Конечно, сердце иногда болит, но я смирился с этой потерей, — Джон расставил фигуры на доске и, проведя рукой по бороде, заглянул в глаза Фрэнсису. — Вы очень похожи на него. — Правда? — Да. Такой же беззаботный, легкий, свободолюбивый, дерзкий. Днем гонял мяч с ребятами, а вечерами садился со мной за шахматы. Джон взглянул на часы, потом перевел взгляд на молодого господина. — Вы опаздываете в театр. Нам надо собираться. Фрэнсис задумчиво смотрел на фигуры и, решившись, сделал первый ход. — У меня нет настроения. Если бабка спросит, то скажите, что я наотрез отказался. Может, лучше сыграете со мной? Когда Фрэнсис повзрослел, отец рассказал ему, как Джон оказался в их доме. До гибели своего сына Джон работал грузчиком в Саутгемптоне, в доках, которые и по сей день принадлежат семье Талли. Дедушка Фрэнсиса, Ричард Талли, отличался добродушием. Узнав о его трагедии — о гибели сына и самоубийстве жены, Ричард пригласил Джона работать в своем доме. Он полагал, что общество его семьи поможет горюющему человеку прийти в чувство. Тогда Джон бросил выпивку, больше к ней не прикасаясь, а с появлением первого ребенка в поместье даже бросил курить. До отъезда в Соединенные Штаты Ричард любил подшучивать над женой, мол, даже бедняки способны меняться, а вот Мариам, как он выражался, оставалась все той же противной старухой. Фрэнсис прошел в пустующую гостиную. Длинный деревянный стол был убран, камин давно остыл. Он тяжело вздохнул, сжал за спиной руки в кулаки и вскинул голову. Воспоминания вновь накрыли его. Потухшие люстры загорелись, зал наполнился танцующими гостями. Аромат праздничных блюд, звуки фортепиано, скрипки и голоса людей сливались в единую симфонию жизни. Юноша оглядел гостей, заметил отца и бабушку, разговаривающих с давним другом семьи, представителем джентри[3], Уильямом Кроу. Дочь его, Анна, стояла рядом с ними и натянуто улыбалась, выслушивая речь Мариам Талли. Фрэнсис выпрямился, бросил последний взгляд на Изабеллу и быстро протиснулся сквозь гостей, занятых разговорами. — Прошу простить меня за мою наглость, но я украду у вас дочь, мистер Кроу, буквально ненадолго. — Конечно, — рассмеялся высокий мужчина. — Глядишь, и до свадьбы дело скорее дойдет. Фрэнсис поймал на себе холодный взгляд Мариам Талли и быстро увел девушку в сторонку. — Она наверняка говорила о том, что нам пора поскорее под венец, — прошептал ей на ухо Фрэнсис. — И о том, что такого, как ты, никто не рискнет звать в мужья, — виновато ответила Анна, оглядываясь по сторонам. — Не грусти. Я к таким речам привык давно. Он встал напротив нее и, выпрямившись, протянул руку. Девушка счастливо заулыбалась и, поправив перчатки, приняла его приглашение на танец. Они двигались механически; каждое движение было выверено еще в детстве и стало для них привычным ритуалом любого приема. Фрэнсис улыбался мягко, с хитрым прищуром, глядя на девушку. Анна Кроу, знакомая ему с раннего детства. Их родители наверняка уже тогда подумывали о возможном слиянии семей. Детям внушали с самого детства, что это их судьба, которой следует подчиниться. Юноша не питал к ней неприязни. Девушка была проста, красива, с рыжеватыми волосами и зелеными глазами. Она была миловидна и, конечно, привлекала взглядом многих молодых людей. Но Фрэнсис видел, что она смотрела только на него. Ему было тяжело осознавать, что к ней он испытывает лишь дружескую, хоть и нежную, привязанность. Но не ту любовь, которую с детства старались внушить к Анне. Он искренне жалел ее и, будь его воля, давно бы отказался брака. Но такой возможности не предвиделось, и все, что оставалось, — смириться с происходящим и подарить ей единственное — поддержку и свое присутствие. — Прекрасное платье, Анна, — сказал он с теплотой, двигаясь в медленном танце. — Тебе правда нравится? — Врать незачем. Такая пышнота, пожалуй, была в последний раз при дворе Виктории. — Слишком вульгарно? — Я бы так не сказал. В рамках дозволенного и при этом не так, как все. — Как думаешь, когда нас обвенчают? Фрэнсис замялся от такого неожиданного вопроса. Он вновь вгляделся в нее украдкой, но улыбки своей не стирал и лукаво ответил: — Полагаю, как решат наши родители. — А как хочешь ты? — Все, чего я хочу, Анна, — это не портить тебе жизнь. — Не говори таких слов! — прошептала она. — Как ты можешь испортить ее? — Своим присутствием рядом не как друг, а как супруг. Я слишком непокорный, да и свободолюбивый. — В чем заключается это свободолюбие? — с интересом спросила она, сильнее сжимая его ладонь. — Если бы не твое присутствие здесь, я бы с радостью сбежал с этого мероприятия. Отель «Риц» на Пикадилли, там бы снял номер на последнем этаже, выпивал бы и смотрел на Лондон. — Отель «Риц»… Я там никогда не была, — уклончиво ответила она и, немного поразмыслив, посмотрела на него горящими глазами, наклонилась ближе и тихо спросила: — А если мы сбежим вместе? — Ты этого хочешь? — Если ты решишь сбежать, значит, и я решусь. Фрэнсис огляделся: танцующие пары, музыканты в углу, за столом — Уильям Кроу и Кроуфорд Талли. — Тогда подожди меня у входа. Я заберу бумажник и ключи от машины. Так в тот вечер в Лондоне рассыпалась мечта двух семей — видеть своих детей мужем и женой. Наутро Фрэнсис Талли настоял на разрыве помолвки, считая себя недостойным Анны Кроу. О том, что случилось в отеле «Риц» на Пикадилли, он не решился рассказать даже Изабелле. Так силен был его стыд — и за себя, и за то, что он заставил пережить Анну. Звуки стихли. Люстры погасли. Фрэнсис остался один в пустом зале. Прошло столько лет с того дня, а он все еще винил себя в случившемся. Даже в мыслях он сразу отталкивал то воспоминание, где скромная Анна лишилась уверенности в себе, как в женщине. И все из-за его самонадеянной уверенности в собственной мужественности. Фрэнсис сжал переносицу и зажмурился. Ее образ был для него мучителен. В детстве она ходила за ним по пятам, боясь лишний раз заговорить, а он, будучи мальчиком уверенным в себе, всегда пытался приободрить ее, шутил и много рассказывал обо всем, что знал. Она неизменно приходила на его турниры по скачкам и игры в теннис. Даже когда он сердился на очередного заносчивого джентри, она смущенно слушала его тираду и всегда смеялась, испытывая щемящую нежность к каждому его движению и слову. Пока другие дарили ему клюшки для гольфа, деньги или картины, она дарила то, чего он действительно хотел. — Не может быть, — восхищенно прошептал он однажды, когда она подарила ему книгу. — Первое издание стихов Перси Шелли. Анна, как ты нашла его? Щеки ее порозовели, взгляд был опущен в ноги, а пальцы нервно перебирали звенья браслета на руке. — Ты говорил, что это твой любимый писатель. Вот я подумала, тебе понравится. — Анна, это же… — бормотал юноша, перелистывая хрупкие листы бумаги. — Это же чудо. Ты чудо! Она нервно рассмеялась и заглянула в его темные глаза. Фрэнсис помнил, как она терялась, разглядывая его лицо, и каким нежным становился ее взгляд, когда он задерживался на его волосах, губах, шее, руках. Он чувствовал, что она смотрела не на его внешность, которую все, кроме Мариам Талли, находили безупречной. В этом полном восхищения взгляде скрывалось нечто куда более глубокое. На него никто так не смотрел. Даже те мужчины, которые его желали, и которых он сам желал. Ее взгляд был бережным. Анна смотрела на него с такой аккуратностью, чистотой и уважением, что Фрэнсис ощущал это почти физически. Та же нежность слышалась и в ее словах. — Я заметила, что на скачках ты никогда не используешь плеть. Ты большой души человек, Фрэнк. — Не переживай, что проиграл. Ты же знаешь, что он сильнее тебя в теннисе, а ты показал лучшую свою игру. Ты сделал все возможное, и я горжусь тобой. — В Итоне ты получил медаль ученика года. Я знаю, что делал ты это не из большой любви к учебе. Твоя бабушка хотя бы на этот раз похвалила тебя? — Я видела, как ты изнурял себя для поступления в Оксфорд. Фрэнк, пожалуйста, ешь хотя бы побольше и спи хорошо. И та самая фраза, которая до сих пор не выходила из его головы: — Ты меня видишь, Фрэнк? Он был уверен, что в ту ночь запятнал ее невинность. Выпив для смелости, он уговорил ее на то, чего она не хотела, но на что соглашалась из страха потерять его. И когда даже этого он не смог довести до конца, смотрел на нее так, словно виновата была она. Будто вина была в ней, в ее неспособности вызвать в нем желание. Фрэнсис ударил себя по лицу несколько раз — так, как, по его мнению, должна была поступить она тогда. Но Анна лишь расплакалась в тот момент, постоянно извинялась. Фрэнсис оставил ее одну, и уже на следующий день расторг помолвку. Позднее, встретившись с ним на одном из приемов, она умоляла простить ее, вновь обвиняла себя и просила попробовать восстановить их отношения. Но Фрэнсис тяжело вздыхал, качал головой и уходил. Мужчина посмотрел на перстень и горько улыбнулся. Единственное украшение, которое он носил, было подарком Анны. Однажды он сказал, что хотел бы перстень с библейским смыслом — что-нибудь с антикварного рынка, простое и недорогое. Анна услышала это, и сама нашла такой перстень, преподнеся его в подарок. — Не мужчина, а убожество, — пробормотал он себе и повернулся к гостевой комнате. Это было самое светлое помещение в доме. Оно открывало вид на сад; на окнах вился плющ, переплетаясь с белыми цветами; в углу стоял запылившийся рояль; рядом кожаные кресла, между ними газетный столик с пепельницей и двумя стаканами. Все стены, от пола до потолка, были заставлены книжными шкафами. В этой комнате Фрэнсис часто сидел вместе с Даниэлем и слушал, как он играет на рояле. — И тебя не взяли? — спросил Фрэнсис после того, как Даниэль закончил играть. — Они начали спрашивать… — Даниэль осекся. Он достал из сумки бумаги и поднес их Фрэнсису. Тот сразу выпрямился, усаживаясь поудобнее в кресле, и стал рассматривать документы. — Абсурд какой. Чтобы поступить в Королевскую музыкальную академию[4], они спрашивают о твоем доходе? — потряс бумажками Фрэнсис. — Да ты играешь наверняка лучше, чем те, кто принимал у тебя вступительный экзамен! — Но факт есть факт, я не поступил. — Даниэль сел за рояль и взъерошил волосы. — А что ты им играл первое? Можешь показать? — Я выбрал одиннадцатый этюд из двадцать пятого опуса Шопена. Фрэнсис потушил сигарету, отложил стакан с пивом в сторону и внимательно стал смотреть на друга. Даниэль сделал глубокий вдох, выдох, поставил перед собой ноты. Отсчитал до четырех и стал медленно играть вступление. Сделав паузу, расправив плечи, он быстро пронесся пальцами по клавишам. Чем дальше он заходил в своей трагической игре, тем сильнее хмурился Фрэнсис. Даниэль не сбился, сосредоточенно играл, быстро перенося руки от одного края рояля к другому. Сыграв последние ноты, он резко отодвинулся от инструмента и, вытерев пот со лба, посмотрел на друга. — Плохо? Да? — Даниэль… они правда тебя не взяли? — хрипло пробормотал Фрэнсис. — Ну да, — горько улыбнулся парень. — Один преподаватель отвел меня в сторону и сказал как есть. Что Королевская академия ориентируется на буржуазию и аристократию. Он много говорил о стоимости частных занятий, о необходимости более подходящего костюма, о моем акценте. Сказал, что даже стипендиаты должны быть под чьим-то покровительством. А я… — он посмотрел на свою потрепанную бабочку и сорвал ее с груди, — катаюсь за твой счет то домой, то к тебе, то в Лондон. Меня все это раздражает, знал бы ты как… Чувствую себя беспомощным. Фрэнсис потянулся к пачке сигарет и закурил, откладывая на газетный столик бумаги из приемной комиссии. — То, что ты сейчас сыграл, я слышал лишь в больших театрах Лондона. — Я пытался устроиться хотя бы в малые театры, но похоже, все, что мне светит, — это наш любимый бар, где я буду получать за месяц столько, сколько получает докер у нас в Феликстоу. — Ладно. Не унывай, я что-нибудь придумаю… — Нет! — вскочил с места Даниэль. — Ты столько делаешь для меня. Я чувствую себя должным. — А вот не надо себя так чувствовать, — покачал головой Фрэнсис, закусив сигарету зубами. — Ты туда попадешь не потому, что у тебя есть богатый друг, а потому что ты талантливый и твое место рядом с роялем, а не с кораблями и вечно прибывающими грузами. — Нет, Фрэнк. На этот раз я должен сделать все сам. Фрэнсис, несмотря на просьбу друга, до конца августа 1939 года занимался этим делом, но с удивлением обнаружил, что и Изабелла тоже взялась за него. Она не сказала никому, даже родному брату. То ли стремилась, чтобы Даниэль ничего не узнал, то ли хотела сохранить тайну, чтобы окружающие верили: он поступил сам. Комната эта давно не слышала игры Даниэля. — Почти семь лет, — как молитву проговаривал Фрэнсис, выходя из комнаты. Он прошел к лестнице, ведущей в подвал, и прислушался. Такая же тишина, как и во всем доме. Он спустился вниз и открыл первую дверь. Кухня. Посуда вымыта, морозильный отсек заполнен мясными и молочными продуктами, а корзина ломилась от овощей. Он с усмешкой подметил про себя, что подобная роскошь в его подвале могла бы накормить целый бедный район Лондона в военные годы[5]. Фрэнсис взглянул в список, где числились только кухарка и служанка. Когда он покидал поместье для обучения в офицерской школе, включая Джона, в доме прислуживали семь человек. Теперь их было лишь трое. — Отец стал экономить, похвально, — помотал головой Фрэнсис и вошел в прачечную. Тазы с наполненной водой, корзины с грязным бельем и печка для кипячения воды. Старые порядки в доме оставались без изменений, как и привычные способы работы. Лишь маленькие лампочки — единственный признак будущего в подвале. Все остальное по-прежнему готовилось на печи, там же кипятили воду и стирали белье. Фрэнсис вышел из прачечной и, чуть нагнувшись, прошел по узкому, сырому коридору в винный погреб. Маленькая лампочка осветила бочки и бутылки из-под вина. Он подошел к полке с пивом и тут же налил себе немного в кружку. Фрэнсис сел на каменный пол, сделал пару глотков и довольно покачал головой. Вкус его порадовал и тут же вызвал воспоминания. — Хорошо, вот женишься ты, а куда вы переедете? — спросил Даниэль у Генри, сидевшего напротив и потягивавшего вино прямо из горла бутылки. — Не знаю, — пожал плечами Генри. — Я вообще думал бросить военную школу и уехать в Штаты вместе с Джоан. — Вот все вы стремитесь именно в Штаты, почему? — поинтересовался Фрэнсис, подсев ближе к Даниэлю. — Я думал о поступлении на политологический факультет. — Политиком хочешь сделаться? Будущий сенатор прямо перед нами! — Скорее дипломатом, — смутился Генри. — Но ведь это вполне возможно! Твои родители работают в мэрии Лондона, перед тобой любая дорога открыта, — сказал Даниэль. — Тем более, ты часто говоришь об этом. Наверняка это твоя мечта. Почему бы и нет? — Юрист, — ткнул пальцем на Фрэнсиса Генри, — музыкант, — указал на Даниэля, — и дипломат, — ткнул пальцем себе в грудь. — Лучшие друзья. — Возможно, не просто дипломат, а будущий отец, — подмигнул ему Фрэнсис. — Да причем здесь я? Перед нами сидит человек, который упрямо собирается во второй раз поступить в Королевскую академию! — хлопнул в ладоши Генри. — Ты мой личный герой, дружище. — Я должен это сделать сам, — пробормотал Даниэль. Фрэнсис пил пиво, улыбаясь, и наблюдал за смеющимися друзьями; насколько ему было известно, к этому моменту Изабелла тайно добилась анонимного покровительства в обучении Даниэля. Пока что друг не знал об этом и с усердием готовился ко второй попытке поступить. Лампочка в погребе дрогнула. Кружка опустела, и он вдруг остро ощутил, что остался один. Фрэнсис опустил взгляд на кружку и поставил ее в сторону. Поправил ремень на брюках и вышел из подвала на первый этаж. Он поспешил через гостиную, но вновь замер у комнаты отдыха. Мужчина, заглянув внутрь, затаил дыхание: сказанные тогда слова отозвались в нем болезненной дрожью. — Началась война. Мы обязаны идти на фронт! — вскочил на подоконник Генри. За роялем сидел Даниэль, хмуро переводя взгляд с клавиш на Изабеллу в кресле, сидящую рядом с братом. Долгое молчание прервал его хриплый голос: — А как же музыкальная академия? Все разом подняли на него глаза. — Дипломатия? — обернулся Даниэль к Генри. — Лондонская школа экономики? — обратился к Изабелле. — Юриспруденция в Оксфорде? — наконец встретился взглядом с Фрэнсисом. — Это все подождет, — сказал Генри, расправив плечи. — Академии, дипломы, сцены, законы... Что толку в этих мечтах, если завтра их раздавит танк? Если не будет Лондона, не будет и юриспруденции, и музыки, и Лондонской школы экономики. Нас с вами вообще не будет! Пока мы сидим и мечтаем о будущих стипендиях, кто-то на фронте уже умирает, защищая нас. Если мы хотим называть себя англичанами, то должны вести себя как англичане. С достоинством. С долгом. С честью. Я не хочу смотреть на себя в зеркало через год и видеть там труса. А вы? Вы вообще любите Родину? — Родину? — скептически отозвался Фрэнсис. — А у тебя нет гордости? Гордости за нашу страну? За нашу нацию?.. — Самая низкая гордость, которая может быть, — нахмурился Фрэнсис. — Тебе нечем больше гордиться? Ничего нет своего, и потому так кичишься Родиной? — А ты не любишь свою Родину? — спрыгнул с подоконника Генри. — Я люблю свою страну, и меня не надо заставлять ее любить. Но это не значит, что я обязан идти в Европу и доказывать оружием, кто прав, а кто нет. — Тебе никто не должен указывать, как любить страну? А если завтра ее не станет? Ты будешь продолжать любить руины и мертвых? Родина — это не только зеленые луга и шекспировские пьесы. Это и кровь, и грязь, и борьба. Не мы начали эту войну, но мы можем закончить ее. Мы можем показать, что мы не поколение поэтов и мечтателей, а поколение, которое умеет держать хватку. В тот момент это был сильный удар по самолюбию юного Фрэнсиса Талли. Он гордо вскинул голову, сцепил руки за спиной и с надменной усмешкой проговорил: — Не вижу смелости в том, чтобы убивать людей. — А когда на Лондон начнут падать первые бомбы? Тогда пойдешь? Или, может, поэтому нам надо сейчас всем собраться и пойти на службу, чтобы предотвратить это? — На Лондон не будут падать бомбы, — засмеялся Фрэнсис. — Это не имеет смысла, здесь живет столько гражданских… — Ты забыл, кому мы объявили войну? Улыбка с лица Фрэнсиса исчезла. Он посмотрел на сестру, которая внимательно слушала разговор. — Фрэнк, Даниэль, — Генри перевел взгляд на друзей. — Мы мужчины в конце концов! Мы носим их костюмы, читаем их книги, рассуждаем об их подвигах — а сами что? Прячемся за роялями, как будто в музыке можно спрятаться от пуль! Наши деды не спрашивали, нравится ли им стрелять. Они знали, что есть вещи важнее собственного комфорта, и, если мы сейчас не поднимемся, нас запомнят как поколение нерешительных и боязливых. А если поднимемся, о нас будут читать в учебниках и вспоминать с благодарностью. Нас будут благодарить!.. — Много ты видел ветеранов Великой войны, которые радостно вещают о начале новой? — Это будет быстро, — закивал Генри. — Я уверен, что мы быстро их одолеем. Годик — и все, вот увидите. — И потом вернемся домой и сможем продолжить учиться? — наивно спросил Даниэль. Фрэнсис с ужасом посмотрел на Даниэля, а затем на Генри. — Не втягивай его в это! — Перестань быть девчонкой и возьми на себя ответственность! — В чем здесь ответственность?! — Прекрати на меня орать! — Генри схватил Фрэнсиса за грудки. Даниэль тут же подскочил к ним, разнимая друзей. — Давайте не будем ссориться. Пожалуйста… — Не будем ссориться? — Генри тяжело выдохнул. — Мы уже живем в мире, где нельзя просто не ссориться. Эта война — она не ждет, пока мы договоримся. Пока мы спорим, кто готов, кто боится, кто думает о поступлении в университеты, зверства происходят уже сейчас. Мы мечтали быть музыкантами, дипломатами, учеными, и я мечтаю об этом так же, как вы. Но сейчас, именно сейчас, мы нужны не за кафедрой и не за роялем. Мы нужны там, где стреляют. Если мы скажем — пусть идут другие — завтра наш дом сгорит, и некому станет ни играть, ни учить, ни спорить в парламенте. Генри обернулся к Фрэнсису. — Ты не хочешь убивать, и это благородно. Но ты же понимаешь: есть люди, которые уже убивают. Они не спрашивают, достоин ли их враг пули. Они просто совершают свои гнусности. Если мы не встанем им поперек, то они придут к нам. В наш город, в наш дом. Генри посмотрел на Даниэля. — Я не говорю, что мне не страшно. Я сам боюсь. Но куда страшнее проснуться однажды и понять, что ты ничего не сделал. — Ты прав, — кивнул Даниэль. Генри подошел к Фрэнсису и, заглянув в глаза, прошептал: — Тот, кто в двадцать не хочет сражаться за свою страну, потом будет всю жизнь доказывать, что у него была причина. Изабелла подняла испуганный взгляд на Даниэля, затем умоляюще посмотрела на брата. Но сам Фрэнсис тоже задумался, тяжело опускаясь в кресло. Перед ним стоял Генри, уверенно говоривший о долге. Но что же такое долг перед Родиной? Фрэнсис в глубине души пытался оттолкнуть саму мысль о войне. И на университетских дебатах, и Генри твердили одно и то же: его слова трусливы. — Похоже… Учебе надо подождать немного. Годик, говоришь? Генри широко улыбнулся и запрыгнул на подлокотник кресла, крепко обнимая друга. — Я знал! Я знал, что тебя все-таки можно переубедить! В тот день каждый из них молчаливо решил идти на войну. Даже Изабелла, но лишь по одной единственной причине, о которой Фрэнсис узнал слишком поздно. Фрэнсис вышел из гостевой комнаты в коридор, проверил, все ли на месте: документы, ключи от автомобиля, письма. Затем покинул дом, закрыв за собой дверь. По небу быстро бежали облака, то скрывая солнце, то снова показывая его миру. Подойдя к машине, он поднял взгляд на окна родного жилища. Прежде чем окончательно покинуть поместье, в памяти всплыл разговор перед отправкой друзей на фронт. Даниэль, выбритый налысо и одетый в зеленую форму, с армейскими сумками, ждал, пока Джон заправит автомобиль. На Фрэнсисе была курсантская форма Королевского корпуса связи — аккуратный китель и фуражка с эмблемой Меркурия. — Что это за дом? — спросил он у Даниэля. Даниэль удивленно вскинул брови, почесал затылок и ответил: — Наверное, твой? — Нет, я не о том. Это ведь не просто дом. Домиком его не назовешь. И особняком — тоже, не те размеры. Виллой? Слишком строгий для виллы. Окошки обычные, кирпич желтый, крыша самая простая… Что это тогда? Ты знаешь? — Ну… — неуверенно протянул Даниэль, быстро думая над ответом. — Английский дом? Фрэнсис резко повернулся к другу и, не удержавшись от смеха, закивал: — Именно. Пусть будет так. Английский дом. Фрэнсис посмотрел на спокойного друга, но уловив в его глазах смятение, тихо проговорил: — Ты же хочешь на ней жениться. — Я такого не говорил. — Но ведь хочешь. — Думаю, она не хочет. — Я тебя умоляю, — возмутился Фрэнсис, нахмурившись, — зачем она тогда делит с тобой постель? — Тише ты, — шикнул Даниэль, толкнув друга в плечо. — И тем более, — наклонился он и прошептал, — у меня же нет никаких шансов. Я бедняк. Ни статуса, ни положения. Генри прав: единственный путь для такого бедняка — военная карьера. Вот дослужусь до лейтенанта, тогда и можно думать о будущем. А пока что я никто. — Не слушай этого идиота. Дальнейшая военная карьера тебе ни к чему. Жениться ты сможешь. Моя мама ведь смогла. — Но она женщина. А женщин выдают замуж по статусу мужчины. — Ты так сильно переживаешь из-за этого? — посмотрел Фрэнсис на друга и быстро поправил на нем зеленый галстук. — Конечно. Я и сам не понимаю, в каких мы отношениях. — Ну явно не в дружеских. — Да, но настоящими она это тоже не считает. Что-то среднее между любовью и дружбой. — Я всегда думал, что подобная середина присуща людям, которые прожили в браке больше двадцати лет. — И что же мне делать, Фрэнк? Сделать ей предложение? Прямо сейчас? — Она откажет. — Вот именно! Как мне показать, что я серьезен, и при этом не ставить ее в неловкое положение? — Настоящий джентльмен, — усмехнулся Фрэнсис, вскинув руку. — Я знаю точно, что она бы не стала тебя звать к себе в комнату, если бы не хотела быть с тобой. Просто у нас в семье никогда не было принято говорить о чувствах и тем более выражать их. Думаю, она сама боится того, что чувствует. Просто будь терпелив и учтив с ней… — Похоже, провода тебе милее винтовок, — ворвался в их разговор Генри, подходя со спины. — Решил использовать голову там, где меньше убивают. — отмахнулся Фрэнсис. — Правильно! — поддержал Даниэль. — Ты у нас самый смышленый. Я в тебе не сомневаюсь. — Ребята! — крикнул Джон, открывая багажник. — Машина готова к отправке! Даниэль и Генри направились к машине, а Фрэнсис задержался, глядя на дом. На втором этаже, у окна, стоял Кроуфорд Талли. Фрэнсис видел его густую бороду, пробитую сединой, и холодные серые глаза, сверкавшие то ли злостью, то ли негодованием. Тот, в свою очередь, смотрел на сына, который был не похож на него ни внешне, ни характером. Молодое лицо с темными глазами и гладко уложенными волосами. Только прямая спина и гордо расправленные плечи связывали их. — Почти семь лет прошло, — пробормотал Фрэнсис, ведя машину по пустынной дороге. Он выбрал объезд Лондона — боялся заблудиться и тратить лишнее время. Сегодня его ждало много дел: от встречи с деканом до ужина в семейном кругу. Отец был тем, кого он не видел дольше всех, и встреча с ним пугала больше всего. Фрэнсис посмотрел на зеленые холмы с пасущимися овцами и на далекие леса. Некоторые равнины покрывали лавандовые поля, столь привычные для Кента. Под серым небом они казались одинокими, совсем не такими, как во Франции, где поля заливало солнце. Здесь лаванды были молчаливы; вся природа будто скорбела под серым небом, молчала вместе со всеми живыми существами. Анна любила вить цветочные венки и всегда вплетала в них тонкие стебельки лаванды. Для себя она плела венки из цветов, а для Фрэнсиса, равнодушного к растениям, делала венки из темных веточек, украшая их еловыми прутиками. Анна брала только веточки с мягкой хвоей, чтобы не кололи кожу юноши. — Можно? — тихо спрашивала она. Фрэнсис с улыбкой послушно склонял голову. Она любила приглаживать его волосы и даже порой завивала пальцами выпрямленные локоны. — Тебе нравятся кудрявые юноши? — смеялся Фрэнсис. — Твоя бабушка слишком много дурного тебе привила, — осторожно отвечала она. — Ты мне нравишься настоящим, Фрэнк. Думать о лаванде не хотелось. Встряхнув головой, Фрэнсис посмотрел в сторону пустынных теннисных кортов и гольф-клубов. Люди еще не спешили возвращаться к привычной жизни, особенно те, кто только вернулся домой. Миновав поворот к ипподрому[6], он замедлил ход и посмотрел на пустые трибуны. Там также было пусто. Он вспомнил свой последний турнир по скачкам на скорость в 1938 году. Это был единственный спорт, задержавшийся в его жизни дольше гольфа, тенниса, поло и фехтования. Фрэнсис появлялся на тренировках в твиде[7] и бриджах, но как только он выходил на ипподром, облачался в яркий шелковый мундир жокея, с затянутыми крагами[8] и шлемом под мышкой. Его чистокровный английский жеребец, Ричард, была верным другом и лучшим подарком, который он получил от дедушки на одинадцатилетие. Черный жеребенок рос вместе с ним, и, хотя в возрасте семи лет Ричард считался непригодным для скачек, Фрэнсис оставался верен только ему. Он был уверен: его карьера закончится вместе с жизнью жеребца. С Ричардом его связывала дружба, а не просто спорт. Генри и Даниэль наблюдали финал турнира с трибун, рядом с Мариам и Кроуфордом Талли. Женщина мрачно глядела на внука, который, в отличие от остальных жокеев, не проверял ремни седла, а поднес коню миску с водой. Фрэнсис намеренно не смотрел наверх, не хотел видеть снова этот злобный, полный ненависти взгляд. Фрэнсис надел шлем, вскочил в седло и, поправив перчатки, ухватился за узды. Ипподром дрожал от голосов. Флаг дрогнул на ветру. Судья поднял руку и на ипподроме воцарилась тишина. Юноша наклонился к уху Ричарда. — Как всегда, старина. Мы не первые на старте, зато будем первыми на финише. Только давай не как Фрэнк Хэйс[9]. Фрэнсис ощущал, как под ним напрягались мощные мышцы Ричарда. Он, в отличие от остальных, не бил копытом. Конь устало смотрел перед собой, дожидаясь сигнала судьи и движения всадника. Сигнал. Боксы распахнулись. Пыль. Крики. Грохот. По первой прямой пошло новое поколение жокеев. Фрэнсис вел Ричарда ближе к краю трека, слегка придерживая повод. Темп был бешеный, судьба титула решалась за считанные минуты. Половина круга. Справа вырвалась вперед один из скакунов, а за ним гнедой жеребец на третьей дорожке. Трибуны завывали. Люди вставали на ноги, махали шляпами, выкрикивая слова поддержки своим фаворитам. Юноша был сосредоточен. Ричард ждал сигнала. Решающий рывок должен был последовать на последних секундах. Оставался последний поворот. Фрэнсис сжал бедром бок Ричарда и подал корпус вперед. — Сейчас! Старый конь рванул вперед. Ричард обошел одного. Второго. Догонял третьего. На выходе из поворота, когда финишная лента уже висела перед глазами, соперник по внутреннему радиусу резко отклонил корпус и локтем задел Фрэнсиса. Толчок. Седло качнулось. В одно мгновение его левая нога соскользнула со стремени. Пыль пошла в глаза, ветер ударил в висок, тело повело назад. Он бы упал, если бы не Ричард. Жеребец удержал равновесие. Он почувствовал, что всадник ослаб, и сам выровнял бег. Фрэнсис перехватил поводья. Пальцы дрожали, но хватка вернулась. Оставалось двадцать ярдов[10]. Пятнадцать. Ричард позабыл о своей старости и упрямо шел, словно снова стал молодым. Их соперник уже тянулся к ленте, но недооценил ветерана скачек. Финишный рывок, а вслед за ним взрыв криков и возгласов с трибун: — Он его толкнул! Я видел! — Старый Ричард! Да это же чудо! — Куда смотрит судья? Фрэнсис сидел в седле, тяжело дыша, ощущая, как сердце у коня и его собственное бьются в одном ритме. Юноша выпрямился, свесил ноги и снял шлем, встряхнув головой. Волосы взмокли, и от прежней укладки не осталось следа: пряди снова завивались в кудри. Он, стараясь скрыть раздражение, медленно зачесывал волосы назад. Оставив тщетные попытки уложить волосы, Фрэнсис посмотрел на трибуны, поднял руку в знак благодарности и натянуто улыбнулся. Он наклонился, прижался к шее животного и сказал громко: — Хороший мальчик. Черт тебя дери, Ричард. Мы это сделали. Ричард шагал вдоль забора. Пыль оседала на его гриве, на серой куртке Фрэнсиса. Кто-то звал судью. Кто-то кричал, что видел толчок. Однако голос в рупоре не заставил ждать: — Первый номер, Ричард. Всадник — Фрэнсис Талли. Победа. Юноша остался в седле и повел Ричарда к парадному кругу. Аплодисменты. Фотограф щелкнул камерой, и вспышка ослепила на мгновение. Фрэнсис спешился, поправил поводья и вместе со своим молчаливым другом ступил на трибуну для награждения. После незамысловатой речи худого джентльмена и объявления победителя, леди в шляпке протянула серебряный трофей. Фрэнсис почтительно поклонился, но прежде чем взять кубок, наклонился к уху лошади: — Ты все еще чемпион, старый друг. Фрэнсис достал из кармана пару кубиков сахара. Ричард охотно взял свое вознаграждение. Затем последовала череда официальных почестей: общение со спонсорами в первом ряду, благодарности и восторженные слова от поклонников. Не то чтобы он любил хвастаться, но автографы девушкам давал с особой трепетностью. И себе он не лгал: внимание было для него приятно и лестно. Увидев Анну среди остальных дам, Фрэнсис на мгновение помрачнел, но быстро вернул привычную маску спокойствия. Она ступала вниз по лестнице и, поспешно снимая перчатки с кистей, протянула ему руку. — Поздравляю с победой. Я всегда верила в тебя. — Благодарю, госпожа Кроу, — сделал легкий поклон юноша. Он услышал перешептывания, заметил любопытные взгляды и почувствовал замешательство перед тем, как взять ее ладонь. Фрэнсис чувствовал себя заложником ситуации. Принижать ее он не хотел, особенно после случившегося. Но и принять ее обнаженную руку значило бы дать знак совсем иного рода — куда ближе, чем просто дружеского[11]. Фрэнсис поправил волосы, вытер вспотевшие ладони о брюки и подошел к Анне вплотную. Закрыв ее от публики спиной, он аккуратно натянул перчатки обратно на ее пальцы. — Прошу простить меня, госпожа Кроу, но я не могу дать вам то, чего вы хотите. Он смело взял ее ладонь и поцеловал поверх перчатки, тут же отпустив. — Фрэнк… — виновато начала она, — …господин Талли, я провинилась перед вами как женщина, и мне стыдно… — Анна, — перебил ее шепотом Фрэнсис, побледнев. — Это не твоя вина ни в коем случае. Не смей даже винить себя. — Тогда если это не моя вина, то почему? Я не понимаю. У вас есть другая? Я приму это, закрою глаза, готова вытерпеть. — Никогда не терпите подобного отношения к себе, госпожа Кроу. Вы заслуживаете самого лучшего. — Но мне не нужен никто лучше вас. — Поверьте, рядом со мной вы будете несчастны. Прошу меня извинить, — он отступил на шаг назад и сделал короткий поклон. — Я вынужден покинуть вас. Хорошего вам дня. Она тоскливо смотрела ему в спину, а он не смел оборачиваться. Вспоминать произошедшее он хотел меньше всего. Еще тяжелее для него было видеть ее умоляющий, полный любви взгляд. Люди постепенно покидали ипподром. С трофеем в руках Фрэнсис поднимался по пустеющей трибуне к своей ложе. Даниэль все еще хлопал, ладони его покраснели, а Генри довольно улыбался. — Это мой друг! — воскликнул он и крепко обнял Фрэнсиса. — Дружище, как же ты стойко выстоял!.. А можно подержать? Фрэнсис посмеялся, давая ему трофей, и повернулся к отцу. Тот сдержанно стоял рядом с сидящей на скамье матерью. Юноша сделал неуверенный шаг к ним, но вдруг услышал противный голос женщины: — Ты чуть не упал с седла. Какой позор. Генри и Даниэль замолкли и перестали разглядывать трофей, посмотрев на друга. — Мы с Ричардом справились, взяли первое место. — Ни одна твоя скачка не обходится без происшествий. Слабак, весь в свою мать. Все время валишься, как ребенок. — Госпожа Талли, — хрипло начал Кроуфорд, — такой знаменательный день… — Хорошо, что Изабелла не смогла прийти. Увидела бы еще этого оборванца, и что бы подумала о тебе? Никогда не приводи его в наш дом, ясно тебе? Нищета не должна переступать наш порог, — взглянула она на Даниэля. — Даниэль, я там знаком с девятым номером, — быстро начал Генри. — Пойдем, он покажет тебе жеребца, сможешь на нем прокатиться… — Извинись немедленно, — резко сказал Фрэнсис бабушке, нахмурившись. Глаза женщины расширились от гнева. — Даниэль, пойдем… — начал было Генри, но Фрэнсис не позволил. — Даниэль останется здесь и ждет, когда эта старуха извинится перед ним. — Фрэнк, все в порядке, — начал Даниэль, — я пойду с Генри… — Нет, ты… — Я прошу извинить мою мать, Даниэль, — начал Кроуфорд, вмешиваясь в разговор и подходя к друзьям сына. — Ее болезнь лишает ее рассудка, прошу не держать зла. — Сэр, все в порядке. Вам не стоит передо мной… — Стоит! — уже выкрикнул Фрэнсис, не сводя взгляда с женщины. — Немедленно извинись! — Да как ты смеешь… — прошептала Мариам, поднимаясь с места, — так разговаривать со мной, еврейское отродье? Кроуфорд побледнел и быстро оглянулся, проверяя, не услышал ли кто. Генри раскрыл рот в удивлении. Даниэль виновато посмотрел на Фрэнсиса, а тот лишь хмурился, глядя на бабушку. — Простите, мадам. Если вы так боитесь бедняков, советую держаться подальше от зеркал. Нищета духа — самая страшная зараза. — Фрэнсис Талли… — прохрипел Кроуфорд, хватаясь за перила. — Фрэнк! — раздался торжественный мужской голос позади Мариам. Худощавый старик, опираясь о трость, шагал, переваливаясь с одной ноги на другую и озорно улыбался. Фрэнсис тут же широко улыбнулся. Плечи его расслабились, он едва удерживался, чтобы не подскочить и обнять дедушку, но приличия удержали от порыва. Ричард Талли, которому в этом году исполнилось девяносто один год, медленно прошел мимо своей супруги и бросил: — Уйди с дороги, старая ведьма, — усмехнулся он и распахнул руки, смотря на внука. Фрэнсис сдержанно шагнул вперед и крепко пожал руку дедушке. — Прекрасная гонка! Отличная езда! Иного от тебя я и не ждал! Видно, характером пошел в мать, — он потрепал Фрэнсиса по волосам. — Познакомишь? — спросил он, глядя на Даниэля. — Конечно! — Фрэнсис взял под локоть старика и подвел его к Даниэлю. Кроуфорд машинально отпрянул от отца и вернулся на место рядом с матерью. Та при виде супруга могла лишь молчать. — Это тот самый друг, о котором ты рассказывал в письмах? — Даниэль, — представился юноша и почтительно поклонился. — Ну и фамилию тоже надо, молодой человек. Кто же ты без фамилии? — Даниэль Сэмюэльс, — ответил он, смутившись. Ричард Талли протянул руку, и Даниэль, сперва не поняв, тоже неуверенно подставил свою. Старик громко рассмеялся, хватая юношу за ладонь, и затряс ее в крепком рукопожатии. — Не слушай мою супругу, — усмехнулся он, — она дура. — Отец… — А мой сын — бесхребетный. Даже такую сильную женщину, как Энн, сломили. Негодяи. — Энн — это… — посмотрел на Фрэнсиса Даниэль. — Моя мама. До замужества — Энн Фридман. — Тебе стоит немедленно познакомить Даниэля с Изабеллой. Ей нужно пообщаться с людьми из рабочего класса. Только такие и спасали нашу семью от тщеславия и гордости. Сам знаешь, воспитание от этой ведьмы к добру не приведут. — Обязательно, дедушка. — Генри Пауэлл! Вот это красавец! Скажи, используешь ли свои чары по достоинству? — похлопал Генри по плечу старик. — Еще бы, сэр. Как и положено в нашем обществе. — Помню твоего отца еще в том возрасте, когда он с овсянкой сопли жевал. Да, времена были те еще. Кстати, как поживает его импотенция? — Я не знал, что у него проблемы… — покраснел Генри, испуганно оглядевшись на друзей. — Ну ничего, дай бог, чтобы у него все сложилось. Теперь, прошу прощения, джентльмены, но я хотел бы украсть у вас друга на минут десять. — Сэр! — отдал честь Генри. — Мы доблестно доверяем вам нашего чемпиона! — Вот и славно. Покажешь мне коня, Фрэнк? Давно я его не видел. Фрэнсис взял деда под руку, но тот отмахнулся и медленно пошел по лестнице самостоятельно, не желая чужой помощи. — Как вы еще друг другу глотки не перегрызли? Фрэнсис посмеялся над его вопросом. Ричард Талли не был типичным представителем высшего общества, любил сквернословить и выражаться, как вздумается. Но в этом и заключалась его честность: ругался он по делу, как и хвалил лишь за то, что сам считал достойным. — Мы держим равновесие, как можем. Всегда хотел спросить, почему ты покинул дом, уехав в Штаты. Но повзрослев, понял почему. — Взгляни на нее, — кряхтел старик, ступая на землю. Запачкав туфли в грязи, он невозмутимо продолжил свой путь дальше. — Она в свои шестьдесят выглядит как ведьма. Вот что ненависть делает с человеком. — Ты в свои девяносто сможешь запрыгнуть на коня? — А то! — стукнул себя по груди старик. — Пошли, убедимся в моем здоровье! Они медленно шли к загону с лошадьми. Ричард весело напевал джазовый мотив и вдруг с размаху наступил на лужу. Грязь брызнула в лицо Фрэнсиса и окатила самого старика. — Оскорбился? — поинтересовался Ричард. — Ничуть, — пожал плечами Фрэнсис. — Детская забава всего лишь — прыгать по лужам. — Отлично. А Кроуфорд в детстве плакал, когда я прыгал с ним по лужам. Все твердил: «Я испачкался, папа! Что ты делаешь? Моя одежда!». — Мой отец? — посмеялся юноша. — Я допустил много ошибок в своей жизни. Ошибался и в том, как семью устроил. Женился на молодой девушке, непонятно чем оскорбленной. Легла со мной один раз, родила, потом у нее была целая вереница любовников. Развода я ей не давал. Говорил: у тебя сын растет, занимайся им, а не сваливай все на меня. — Изучая историю семьи, я понял, что единственными, кто не изменял своим супругам, были… — Энн и Кроуфорд, — мрачно заключил Ричард. — Она поменяла его к лучшему. Он был весь из себя гордецом, и слова бедняку не сказал бы, ведь так учила мать. А потом он приходит ко мне и говорит, что, похоже, будет ребенок, а он не женат даже. Представляешь, каким же он был глупцом, что даже не мог принять решение о женитьбе самостоятельно? Мариам была категорически против. А я сказал тогда, — не умолкал старик, — сказал, что он поступит по-мужски. Раз мужиком быть вздумал, пусть и отвечает за последствия! — снова стукнул тростью по луже Ричард. — Я не был примерным семьянином тоже. У меня было много любовниц, да что сказать, еще до сих пор есть. — Хорошо держишься. — Чтоб с тобой так в девяносто было, Фрэнк. Чтоб ты еще в девяносто девушек радовал. Я-то до сих пор — ого-го! — Это что еще значит? — сощурившись, спросил Фрэнсис, не скрывая ухмылки. — Мальчишка выводит меня на откровенные разговоры. Негодяй какой, — шутливо отозвался он. Они завернули в конюшни и шли вдоль лошадей и всадников, топча лужи и грязь. — Так что ты там говорил? Много любовниц, непримерный муж… — Да! Я не был хорошим примером для подражания Кроуфорду. Но Энн каким-то чудным образом держала его рядом. Справедливости ради… Улыбка с его лица исчезла. Он остановился, достал платок и протер выступивший пот на морщинистом лбу. — Эта прекрасная женщина делала все, чтобы Кроуфорд выглядел в обществе как мужчина. Одевала его, сопровождала на все мероприятия, любила всем сердцем. Она даже гладила его костюмы! Представь себе: в доме, полном слуг, она брала утюг в руки и гладила их сама. И твои тоже. Готовила она тоже только для вас обоих. С появлением Изабеллы стала стараться и для нее. Если бы эта старуха, которая видела, что сын уходит постепенно из-под ее контроля, не начала распускать этот грязный слух, все было бы иначе. А Кроуфорд, ты же его знаешь, неуверенный в себе мальчишка, стал верить этим бредням. Подал на развод — что неудивительно, им занялась Мариам. Очернила Энн, добилась запрета на ваши свидания. И выбросила как ненужный мусор. Тогда-то мое слово перестало что-то значить. И я, отвернувшись от сына, покинул Англию и начал дело со своим другом в Оклахоме — организовали рабочие места у нефтевышек. — Зачем? Денег у нас же всегда было много. — Наше имущество, по моей дурацкой ошибке, я переписал все на свою супругу. — Ну, это, конечно, было необдуманно, — скромно отозвался Фрэнсис. — Когда я умру, Фрэнк, — остановился у последней конюшни Ричард и посмотрел на внука, — ты станешь владельцем этого бизнеса. Ты думаешь, почему она так злится? Потому что после моей смерти тебе достанется намного больше, чем ей. — Она бы все равно переписала все на отца. — Нет. Она планировала продать доки в Саутгемптоне и передать в королевскую казну. После того как я в завещании написал твое имя на мастерские в Оклахоме, она уже переписала все на Кроуфорда. Поняла, глупая женщина, что план ее провалился. — Не говори, что ты построил бизнес исключительно из-за меня. — Ну, во-первых, в Оклахоме замечательные девушки. Это главное. А во-вторых, я хотел показать свое отношение к разводу Кроуфорда и Энн. И к тебе тоже. — А Изабелле? — Кроуфорд ее не бросит в беде. А тебя вполне может. Ричард прошел в конюшню, а Фрэнсис остался стоять на месте, рассматривая свои запачканные грязью сапоги. На мгновение его охватила тоска, но он быстро собрался с духом и пошел в конюшню за дедушкой. — Вот он, Ричард младший! — погладил жеребца по морде старик и всучил в руки Фрэнсису трость. Он подошел к ремням крепления, ухватился за седло и медленно поднял ногу. Сжав узды покрепче, резко дернулся вперед и уселся на коня. — Ну как? Я все еще молод? — Моложе меня, — восхищенно пробормотал Фрэнсис. — Я хотел спросить тебя. Брак с Анной провалился по вине Кроуфорда? — Нет, вовсе нет, — быстро покачал головой юноша. — Это моя вина. Точнее, мы не сошлись характерами, но виноват я. — Нечего жениться так рано, — фыркнул Ричард. — Идея бабки? — Да. — Очевидно, она тебя хотела устроить подальше от поместья. Так ей ненавистно твое лицо. Лицо, так похожее на женщину, которую она уничтожила. Дрянь… — Ну ладно тебе, даже я так не выражаюсь. — И не надо! Я могу все сваливать на старческий маразм, а ты вот будь настоящим джентльменом. Как говорил мой дедушка: о женщинах или хорошо, или никак. — Мне кажется, там не про женщин… — В любом случае, Фрэнк! — важно вскинул руку Ричард. — У тебя есть кто-то на примете? В университете, может? Я был таким же симпотягой, как ты, только чуть повыше и покрупнее. — Я бы не сказал, что у меня кто-то есть. Но девчонки бегают! — Фрэнсис подошел к жеребцу и погладил его по шее. — Ты только не хватай так сильно. — Почему? Это же конь! — Да. Но он все чувствует, — мягко отозвался юноша. Старик внимательно смотрел, как Фрэнсис взял расческу со столика и начал прочесывать гриву жеребца, после аккуратно поправлял ремни и проводил рукой по носу. — Фрэнк. — Да? — Знаешь, ты совсем не в меня пошел. Я грубоват был. Сил много, чутья не очень. А ты... ты даже к лошади прикасаешься так, будто извиняешься перед ней. — Просто я уважаю его. Он ведь все понимает. — Мариам сказала бы, что ты чересчур нежным вырос. Возможно, даже и говорит так. — Говорит, каждый день, наверное, — пожал плечами Фрэнсис, подняв на дедушку взгляд. — А ты не слушай. Мягкость — это не слабость. Просто не каждому дается. И не обязательно быть донжуаном, как я. — Да я вроде и не стремился, — посмеялся Фрэнсис. — Может, ты девчонок стесняешься? — Что? Нет! Ни в коем случае! Ричард долго молчал, подбирая следующие слова. Он внимательно наблюдал за внуком, который поднес жеребцу воды, держа в руках тяжелую миску. — На смертном одре, — сказал он негромко, — я, пожалуй, буду молиться только об одном. Чтобы отец тебя понял. — Тогда у тебя будет очень долгая молитва. Ричард громко рассмеялся, хлопнул жеребца по шее и попытался слезть. Фрэнсис тут же подскочил, поддержал старика и помог ступить на землю, протягивая трость. Ричард схватил внука за плечи и взглянул ему в глаза. — Ты очень добрый. И я тобой горжусь. Что бы ни произошло — кто бы тебя ни обидел или осудил, я всегда буду на твоей стороне, даже если это будет стоить репутации. И именно об этом я буду молиться: чтобы Кроуфорд унаследовал мою волю и в нужный момент сумел встать на твою сторону, ведь он твой отец. Фрэнсис задержал дыхание, раскрыв рот, чтобы начать расспрашивать дедушку что он имеет в виду. Но старик не дал ему сказать и сильно ударил ботинком в лужу. — Ха! Твое лицо в грязи. Позор! — театрально выразился он. — Позор! — Твое тоже, — улыбнулся юноша. — Дать салфетку? Ричард сделал вид, что тщательно раздумывал над этим предложением, а после снова рассмеялся. — Ни в коем случае! Ричард Талли умер в штате Оклахома через две недели после победы внука на скачках. Фрэнсис и Изабелла были единственными, кто отправились в Штаты, чтобы привезти тело на родину и похоронить в семейной усыпальнице. Впервые Фрэнсис горько заплакал на похоронах. Мариам с отвращением смотрела на внука, но Фрэнсис в тот вечер даже не взглянул на бабушку, несмотря на то, что она все время задевала его плечом, всячески толкала и пытаясь вывести из равновесия и без того ослабленного юношу. Силу ему придал тот, кто не мог сказать ни слова — его верный жеребец Ричард. Вечером на долгой прогулке после похорон, он внезапно встал на дыбы и ударил копытом по земле так резко, что волна грязи окатил брюки и пиджак Фрэнсиса. Пустой ипподром, серое небо, зеленые холмы и одинокая дорога. Фрэнсис достал из кармана пачку сигарет и, усмехнувшись, сел в машину. — Хорошо, что ты не дожил до момента, когда началась война, — пробормотал он, выводя машину на трассу и направляясь в маленький студенческий городок — Оксфорд. Он ехал по пустынной дороге, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида; воспоминания о дедушке обжигали не меньше, чем само прошлое. Тот, пожалуй, был единственным, кто относился к жизни с простотой и без излишеств. Он делал деньги легко, много шутил, щедро жертвовал на благотворительность. Во время Великой войны он сам ездил во Францию и раздавал помощь раненым и беднякам прямо в руки. Ричард был человеком, который знал в лицо своих работников в Саутгемптоне; посещал похороны каждого рабочего и щедро помогал их семьям. Денег он никогда не жалел. Ричард всегда говорил: — Деньги приходят и уходят. А поскольку я умею их делать, меня это вовсе не должно волновать! — Разоришь весь доблестный род Талли, — ворчала тогда Мариам. — Не волнуйся, ты и так бедна, — смеялся Ричард в ответ, подмигивая внуку. Он был одним из самых значимых людей рода, наравне со своим отцом, бароном[12] Эдмундом Уолтером Талли, единственным носителем цепи пэра[13][14] в семье. Ричард же в свое время сознательно отклонил рыцарское звание[15] и всецело посвятил себя бизнесу, так как человеком аристократии себя не считал. Выкупал доки, нанимал рабочих и получал прибыль, а после продажи овцеводческих ферм стал заниматься нефтяной промышленностью в Штатах. Он вкладывался в множество проектов, получал постоянный доход от них, и в высших кругах его считали миллионером. Половина чистого дохода всегда уходила на благотворительность, другая же распределялась между членами семьи или шла в оборот последующих проектов. Фрэнсис смутно помнил, как дедушка относился к Энн Талли. Он был единственным, кто любил с ней шутить, садился играть в карты, иногда даже выпивал. Ему было приятнее общество озорной невестки, чем ворчливой супруги. — Вы, Энн, самая прекрасная женщина, которая когда-либо была в нашем роду. В нашей семье никогда не было простых людей, но именно вы привнесли в это поместье нечто более важное, чем титулы или положение в обществе, — говорил он с теплотой, глядя на внуков. Когда Кроуфорд подал прошение о разводе и запрете на свидания с детьми, Ричард яростно рассорился с ним, встав на сторону Энн. — Единственное, что ты сделал правильное в этой жизни — это женился на ней! — кричал тогда Ричард на семейном собрании. — Как смеешь ты относиться так к женщине, родившей тебе прекрасных детей, верной и преданной до конца! — Она изменяла! Так сказала мама, и я верю ей! — осмелился тогда Кроуфорд повысить голос на отца. — Как же я разочарован… — бормотал старик. — Какой же недоносок наследник фамилии Талли. У всех наших наследников, и у женщин, и у мужчин, были заслуги. А ты все, что сделал, — это женился да обзавелся детьми. Ах да! Еще отвез на реставрацию семейные портреты и таблички. Браво! Ричард тогда хлопнул дверью так, что даже Мариам вздрогнула в испуге. Старик прошел мимо Фрэнсиса, который сидел у двери, поджав колени к груди. — Твой отец подлец. Ясно? — Да, — быстро закивал мальчик. — Береги сестру. И не падай духом. В вас течет кровь благороднее нашего рода. На следующий день он покинул Англию и появлялся лишь на праздниках и днях рождения внуков. Он пытался найти Энн Талли, но Кроуфорд не давал адреса ее проживания. Ричарду приходила в голову мысль, что Кроуфорд мог ее убить, но он гнал эти мысли прочь. Ему нужно было найти эту женщину лишь для того, чтобы дать ей возможность жить достойно. На семнадцатилетие Фрэнсиса, в конце лета 1937-го, он приехал с видимым воодушевлением. Зал, полный людей в строгих платьях и смокингах, напоминал о давно забытом духе английской аристократии. — Я читал ту статью в желтой газетенке, — осторожно начал Ричард, украдкой взглянув на внука. Фрэнсис напрягся, сцепил руки за спиной и, не глядя на дедушку, спросил, уставившись в потолок. — Что удалось вычитать? — Что мой внук домогался до второсортного джентльмена. Обвинения в неподобающем поведении[16], жалоба и твое собственноручное письмо, опровергающее это заявление. Ладно, что вы выплатили компенсацию… Не надо было тебе отвечать. Ты никогда не делал заявлений, и подобное сразу бросается в глаза. Это будут использовать против тебя до конца твоей жизни. — Бабушка сказала… — Эта дрянь так сказала, чтобы жизнь тебе испортить. Как же ты этого не понял? Фрэнсис виновато опустил голову и снял перчатку, показывая сломанный, загипсованный средний палец левой руки. В глазах Ричарда вспыхнула звериная ярость. Нижняя губа задрожала от злости. — Ладно, — тяжело вздохнул старик, — что есть, то есть. Ничего уже не исправить. Мог бы, конечно, и кого-нибудь повыше положением выбрать. — Дедушка!.. — Да, да. Все это вранье, — махнул рукой Ричард, — обо мне тоже желтые газетенки писали много чего. Даже считали моих любовниц. Говорили, что, мол, любовниц у меня было не больше двухсот. — Но это же вранье, ведь так? — Именно, — улыбнулся Ричард. — Их было больше пятисот. Газетчики занизили мое реноме. Надеюсь, твое тоже занизили. Рядовой джентри — абсурд. Вот если бы речь шла о принце… — Дедушка, — мягко перебил Фрэнсис. — Мелкий проказник, — по-доброму засмеялся Ричард, похлопав внука по плечу. — Мы с тобой похожи: я ведь тоже извращенец для высших кругов с моим женским полком. Фрэнсис замялся, долго раздумывая над ответом, но старик быстро перевел тему. Он не всегда был тактичным, но никогда не вытягивал из людей то, что причиняло им боль. Потому и уводил разговор в шутку. Ричард обеспокоенно бросил взгляд на левую руку Фрэнсиса, вспомнив, как Мариам долго переучивала внука правописанию именно правой рукой. Он улыбнулся, подумав, что хотя бы это она не смогла у него отнять. — Как, кстати, поживают семейные портреты? Кроуфорд так и не отреставрировал их? Портреты, о которых особенно заботился Ричард, были семейным достоянием. На втором этаже, от лестницы до рабочего кабинета, тянулся ряд из десяти портретов наследников семьи Талли. Десять поколений длиной почти в пятьсот лет, многие портреты к тому времени утратили цвет и живость. Они висели по порядку — от первого, Уолтера Талли, до последнего на тот момент, Кроуфорда Эдмунда Талли. Под каждым висела табличка. Это была давняя традиция семьи Талли: портрет являлся своеобразным объявлением будущего наследника, а родители писали под ним памятные слова. То, какими они видели своих детей. Каждый из рода, после основателя Уолтера носил по два имени, и лишь у Фрэнсиса останется только имя и фамилия. — Ты знаешь, почему у тебя нет второго имени, Фрэнк? — сказал однажды Ричард. — Потому что твоя бабка сочла, что ты не достоин. Второе имя в нашем роду — это знак признания. Вес, с которым тебя представляют, место, которое ты занимаешь за столом. А она предпочла, чтобы ты сидел в самом конце. Кроуфорду же дали имя моего отца — Эдмунда Талли, единственного из рода, кто получил титул барона. Как же она разочарована, что нашему сыну не за что давать этот титул. Даже во времена Великой войны он не сделал ничего, тогда как молодежь врала о возрасте и рвалась на фронт. Бездельник и трус. Фрэнсис не знал, оставит ли он после себя наследие, сумеет ли добиться таких же успехов, как его предки — судьи, юристы, землевладельцы, офицеры и даже генералы. Единственное, чего он хотел, — чтобы дедушка гордился им, а остальное для него было не столь важным. К одиннадцати часам Фрэнсис прибыл в Оксфорд. Город кипел жизнью, улицы шумели голосами. Это был не Лондон и не его родовое поместье, а место куда более значимое и старинное — городок, построенный из желтого камня и сохранивший свой первозданный облик. Вечные деревья, опадающие зеленые листья каштанов и дубов, шпили церквей и дома с историей, где до сих пор проживали люди. Фрэнсис погрузился с улыбкой во воспоминания о студенческих годах. Вспомнил и о последнем своем пребывании здесь. Это были дебаты, начавшиеся вскоре после того, как Британия объявила войну Германии. Он часто возвращался мыслями к тем дискуссиям. К словам Генри и к собственным речам, ведь Фрэнсис оказался почти единственным, кто осмелился выступить против объявления войны. Юноша стоял на трибуне перед оппонентом, и сам формат дебатов превратился в шумный спектакль с перекрикиванием в его адрес. — Британия же была связана англо-польским договором[17]. Ты же юрист — ты должен понимать, что мы обязаны были объявить войну после агрессии Германии. — Да, обязанность государственная была, — прочистив горло, отвечал Фрэнсис. — Но международный договор не приговор. Прежде чем посылать солдат, государство обязано задать себе вопрос о пропорциональности, эффективности и последствиях. Вопрос не в том, было ли объявление войны юридически допустимо, а было ли это необходимо. Международный договор — это акт государства, но личная совесть — это ответственность гражданина. Если государство обязано воевать, это не значит, что я обязан убивать. — Так ты считаешь, что Британия должна была нарушить договор и оставить Польшу одну? — саркастически рассмеялся его оппонент. — Я считаю, что долг перед Польшей не сводится к артобстрелу Берлина. Санкции, эмбарго, дипломатическое давление, международная коалиция с Францией — все это должно было быть исчерпано, прежде чем падет первый выстрел. Союзник обязан защищать, но не обязан губить себя. Мы бросили вызов тигру, не имея даже зубов! У нас даже нет эффективных союзников! Зал тогда замолчал на мгновение, но оппонент не сдавался. — Но ты ведь понимаешь, что без войны Германия не остановится. Мирные меры провалились еще в Мюнхене[18]! — Это вопрос не только политики, но и принципа: кто дает моральное право убивать? Если война — единственное, что осталось, значит, мы проиграли уже на этапе правовых механизмов. Это признание бессилия международного права. А если мы с этим соглашаемся, то перестаем быть юристами. Снова в зале раздались смешки. Фрэнсис быстро осушил стакан воды, поднимая на оппонента холодный взгляд, выжидая следующий вопрос. — Значит, ты не пойдешь на фронт даже после того, как объявили войну? — Я пошел бы в суд, не на поле боя. Если вы считаете это слабостью, значит, мы уже живем не в правовом государстве, а в казарме! — Не кажется ли тебе, что твоя позиция — роскошь человека, не прошедшего ни одной войны? Вопрос прозвучал как пощечина. Он широко раскрыл глаза и тихо ответил: — Возможно. Но молчать и повторять лозунги — это отказ от ответственности. А настоящий юрист отвечает за последствия своих убеждений, даже если они неудобны при нынешней власти. Война — это не защита Родины. Это ее ослепление. Когда пламя патриотизма разгорается до безумия, оно выжигает в человеке разум и оставляет лишь оболочку тела. Если мы хотим быть поколением, которое принесет справедливость, мы не имеем права становиться мясниками. Мы должны бороться не за флаг, а за право жить без страха быть убитым. Я не считаю, что любовь к Родине надо доказывать в каске и с винтовкой. Я бы предпочел доказывать ее справедливыми законами и разумной речью. В зале повисла пауза, кто-то громко фыркнул. За ним последовала волна хохота. — Справедливыми законами, слышали вы это? — раздалось из угла. — Он, видимо, хочет судиться с фюрером! — выкрикнул кто-то, и смех усилился. Фрэнсис встряхнул головой, останавливаясь у здания факультета юриспруденции. Легкий ветерок подул с юга, деревья зашелестели ветвями. Парадные двери то и дело открывались и закрывались от порывистого сквозняка. Мужчина, прижимая к боку дипломат, вошел внутрь. У консьержа он представился и предъявил документы. Господин средних лет проводил его на второй этаж, постучал в дверь и впустил внутрь. — Доброе утро, сэр, — поклонился Фрэнсис. — Я пришел по поводу письма, — он достал его из дипломата и протянул декану. Пожилой мужчина, поправив очки, быстро пробежался глазами по тексту и активно закивал головой. С кивка декана Фрэнсис сел напротив. — На сорок пятый-сорок шестой учебный год не откроется ваш третий курс, сэр. Многие не вернулись с войны, наши классы разрозненные, и мы стараемся укомплектовать их так, чтобы каждый студент получил хоть какое-то образование. Может, вы бы хотели перейти на факультет экономики? Если нет, подайте документы в следующем году. Фрэнсис нахмурился, поджав губы, и, недолго раздумывая, ответил: — На самом деле, сэр, я пришел сказать, что не хочу продолжать обучение. Я хочу забрать документы. — Как же так! Вы так хорошо учились: лучшие отметки, активное участие в жизни университета… — Простите, сэр, но прошу меня понять. Многое изменилось за эти шесть лет. Декан озадаченно взглянул на мужчину, и, помедлив, кивнул. — Что же, ваш запрос принят. Мы вышлем вам документы по почте. Сразу, как сможем. — Благодарю вас, — Фрэнсис поднялся и протянул декану руку. — Я хотел спросить: профессор Ноа Дэвис все еще работает у вас? — Ноа? Конечно, сэр! Он прямо сейчас принимает работы у студентов в колледже Крайст-Черч[19]. — Благодарю вас, — поклонился Фрэнсис. — Прошу меня еще раз извинить. — Что вы! Мы будем ждать вас с нетерпением, если передумаете! Фрэнсис вышел из комнаты и двинулся по коридорам университета. За годы многое изменилось, но прохлада камня, приглушенное эхо шагов и сквозной запах старого известняка остались прежними. Он свернул направо, миновал высокое окно, за которым скрывался сад, и вышел во внутренний двор колледжа. Под ногами хрустел гравий, отдаваясь в тишине двора. В центре располагался круглый фонтан, выложенный серым камнем, окруженный тяжелыми, почти средневековыми зданиями с галереями, башенками и сводами. Камень темнел от сырости, заросший мхом в углах. Окна с мелкими стеклянными ромбами отсвечивали мутным блеском. Фрэнсис прошел по тропинке мимо фонтана, оглядывая массивные фасады, выстроенные в строгой симметрии, тронутые временем и утратившие ровность. Колледж напоминал крепость, в которой стены помнили королей, епископов и упрямых студентов. Когда-то он бегал здесь, опаздывая на занятия, подскакивая на гравии вместе с однокурсниками соревнуясь, кто добежит до галереи первым. И тогда жизнь казалась проще, словно весь мир сводился к камушкам под ногами и смеху учеников. Миновав здание столовой с высокими готическими окнами, за которыми по вечерам зажигались свечи, он свернул к жилым корпусам преподавателей. Здесь все было строже: узкие проходы, деревянные двери с коваными ручками и небольшие бронзовые таблички. Чем ближе он подходил к нужной двери, тем сильнее билось его сердце. Он прошел мимо кабинетов: кто-то негромко смеялся, за одной из дверей кто-то читал вслух, и голоса звучали обрывками. У нужной двери он остановился. Табличка гласила: Н. Дэвис, философия и право. Изнутри доносились приглушенные голоса. Тьютор[20], скорее всего, обсуждал эссе с другим студентом. Фрэнсис не стал стучать. Он отступил на шаг, прислонился к стене, глядя в мутное окно с облупленной деревянной рамой. Все здесь дышало памятью, и сам он в этом воздухе был лишь возвращенным призраком. Дверь отворилась через полчаса, и счастливый студент с охапкой записей выбежал в коридор, подпрыгивая от радости. Фрэнсис невольно улыбнулся, провожая взглядом его легкую, почти танцующую фигуру. Сердце забилось быстрее, стоило ему лишь взглянуть на дверь. В коридоре стало тихо. Следующих студентов не виднелось. Фрэнсис тяжело выдохнул и наконец постучал. — Прошу, входите, — раздался знакомый голос из-за двери. Фрэнсис поправил дрожащими пальцами пуговицы жилета, резко выдохнул и, не позволяя себе медлить дольше, открыл дверь. Ноа Дэвис. Мужчина с мягкими чертами лица, густой светлой бородой и круглыми очками. Он сидел за столом, склонившись над страницей и аккуратными чернильными линиями вписывал результат приема эссе[21]. Фрэнсис не издал ни звука, рассматривая преподавателя. Все та же клетчатая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, те же густые, не искаженные суровостью брови и взъерошенные волосы. Юноша стоял в Бодлианской библиотеке[22], перебирая книги по философии, когда рядом остановился мужчина. Ноа с легкой улыбкой рассматривал корешки и вдруг тихо рассмеялся над одной из книг. Фрэнсис поднял взгляд, и на мгновение их глаза встретились. Мужчина улыбнулся ему по-доброму, на что юноша смутился, отвел глаза и углубился в поиск. Преподаватель едва заметно замешкался и убрал левую руку в карман пиджака. — Вы с философского факультета, молодой человек? — мягко спросил он, подходя ближе. — О, нет, — Фрэнсис выпрямился, вскинув голову. — Готовлюсь к первому занятию по философии. Я с первого курса права. — Что же, странное совпадение. Я как раз готовлю первую лекцию для будущих юристов. Фрэнсис поймал его взгляд, и мужчина негромко рассмеялся, протягивая руку: — Ноа Дэвис. Преподаю философию. Юноша смотрел на протянутую ладонь и ответил на жест мягким рукопожатием: — Фрэнсис Талли. Студент первого курса юриспруденции. — Рад знакомству, мистер Талли. Могу ли я вам чем-нибудь помочь? Их руки оставались сомкнутыми. Первым отступил Фрэнсис, почувствовав, как щеки мгновенно вспыхнули от неловкости. — Да… я искал Платона. — Что же, — Ноа протянул книгу, лежавшую на столе. — Все это время он был у меня. Фрэнсис сделал шаг вперед и принял книгу из его рук. Ноа смотрел на него пристально. — Благодарю, профессор. — У вас очень тихий голос, Фрэнсис Талли, — сказал мужчина. — Думаю, вы умеете быть резким, когда этого требует аргумент. Фрэнсис чуть опустил глаза, сдерживая улыбку. — Иногда. Особенно когда кто-то защищает Гроция. — Интересно… — Ноа приподнял брови. — Тогда я точно хочу услышать, как вы спорите. На этом их разговор тогда и закончился. Фрэнсис ушел, сжимая книгу и пряча щеки в воротник плаща. Он не знал, почему простая встреча в библиотеке не давала покоя. Наверное, потому что ничто в ней не было случайным. Ни улыбка, ни рукопожатие, ни то, как Ноа задержал на нем взгляд чуть дольше, чем позволено преподавателю. Они не виделись почти месяц, до ежегодного ужина в честь начала учебного года 1937–1938. Большая трапезная Крайст-Черч, освещенная сотнями свечей, будто сошла со страниц книги о рыцарстве. Длинные дубовые столы, серебряные канделябры, залитый светом витражный свод, под которым множились эхом отзвуки смеха и голосов. Фрэнсис сидел ближе к центру, в ряду студентов первого курса. Ноа пришел с опозданием. Он прошел вдоль рядов в темном бархатном пиджаке, поверх которого была накинута мантия. Его взгляд скользнул по залу, и остановился на Фрэнсисе. Они оба едва заметно кивнули в знак приветствия. Позже, уже после речи декана, когда вино согрело кровь и шум в зале стал уютным фоном, Фрэнсис заметил, что Ноа стоял в самом углу зала с бокалом в руке. Юноша медленно подошел к нему, сцепив руки за спиной. — Вы уверены, что среди всех философов именно Платон ваш выбор? — спросил Ноа, глядя на него поверх очков. — Я уже не так уверен, как месяц назад, — улыбнулся Фрэнсис. — А кто теперь? — Может быть, Спиноза. Он хотя бы честен. — Хороший выбор. Но к нему редко приходят сразу. Обычно через разочарование в других. — А вы? — Я? Думаю, я еще в поиске. — Говорят, вы назначены моим тьютором. — Страшно, мистер Талли? — улыбнулся мужчина. — Надеюсь, бить вы меня не собираетесь. — Надеюсь это была шутка, — покачал головой профессор, делая шаг к нему. — Насилие не может привести ни к чему хорошему. Тем более в отношении такого способного ученика, как вы. — Я? Хороший ученик? — смущенно повел плечами Фрэнсис, сразу опустив взгляд вниз. Ноа положил руку ему на плечо и, слегка сжав, тепло проговорил: — Вы блестяще окончили Итон, мистер Талли. Ваши познания в философии я заметил сразу. Иногда и без цитат понятно, что человек разбирается в теме. — Удивительно, — покачал головой юноша. — Я-то думал, что безнадежен. Мужчина сузил глаза, несколько секунд всматриваясь в лицо студента, и его взгляд озарился легким огоньком. Он расслабил руку и скользнул ладонью по плечу юноши. — Я уверен в твоем потенциале, — хрипло сказал Ноа. — И сейчас могу сказать, что ты можешь гордиться собой. Молодец. — Преподаватель похлопал его по затылку и медленно удалился. Фрэнсис остался стоять в ступоре. Слова похвалы, жесты поддержки и добрый взгляд пробудили в его сердце давно утраченное тепло. Он думал, что студенческие годы будут для него одинокими даже в кругу однокурсников. Но в этот момент, на этом ужине он перестал быть один. Первый месяц после начала учебы был полон радостей. Они все чаще пересекались — в коридоре, в библиотеке, в зале для утреннего кофе преподавателей. Ноа всегда здоровался первым, легко, чуть иронично. Юноша отвечал легким поклоном, а когда людей вокруг было не так много, с радостью принимал рукопожатие. На консультациях профессор не спешил заканчивать разговор. Иногда беседа уводила далеко от темы — от правовых трактатов к литературе, от Аристотеля к Блейку[23]. Ноа позволял студенту говорить ровно столько, сколько вздумается, слушая его внимательно и покуривая сигарету. Фрэнсису поначалу было непривычно, что ему уделяют столько внимания в положительном ключе, но вскоре он привык и с удовольствием приходил к Ноа в комнату, чтобы обсудить очередной спорный тезис. Ноа касался его — по плечу, по спине, если тот проходил мимо в узком проходе. Когда они сидели друг напротив друга, мужчина не сводил взгляда с молодого человека. Часто он вставал первым, становился напротив Фрэнсиса и пронзительно смотрел на него сверху вниз. Юноша замолкал, поднимал испуганный взгляд на преподавателя, дожидаясь осуждения или критики, но вместо этого получал поощрение — тихий смех, легкое касание по волосам и похвалу. Фрэнсис чувствовал себя счастливым. Столь добродетельное отношение он воспринимал лишь как наставническую заботу. Порог был пройден, когда он стал замечать, что расстояние между ними постепенно сокращается. Касания перестали быть мимолетными. Когда Фрэнсис сидел за рабочим столом и записывал под диктовку слова профессора, тот наклонялся к его уху, гладил по спине, опуская руку к талии и быстро возвращая ее к шее, с придыханием говорил: — У тебя красивый почерк, Фрэнсис Талли. Мужчина долго смотрел на левую кисть юноши и тихо продолжил, повернувшись к нему лицом: — Играешь на пианино? Прекрасная анатомия рук. Юноша тяжело сглотнул, встречаясь с ним взглядом. Он чувствовал его дыхание на своем лице, и это пугало. Что-то в этой близости одновременно казалось ему неправильным и, вместе с тем, до приятной боли в животе необходимым. Переступать черту он не собирался, потому не поддавался и, стараясь сохранить ровность голоса, отвечал: — Благодарю, сэр. Нет, к сожалению, с музыкой у меня не сложилось. Я в этом не силен. — Столь прекрасному юноше, — медленно начал Ноа, — с очаровательной улыбкой Аполлона[24] и внешним обликом Антиноя[25] можно простить отсутствие навыков в игре на музыкальных инструментах. Фрэнсис не выдержал близости и быстро отвернулся к листам бумаги, хватая карандаш и нервно почесывая шею. — Вы меня только что Антиноем назвали? — Если будет угодно, могу быть императором Адрианом. Но только для тебя, — прошептав последние слова ему на ухо, он взял лист бумаги, выпрямился и медленно уселся напротив студента. Фрэнсис завороженно следил, как сильные руки закатывают рукава до локтей, как от духоты расстегиваются верхние пуговицы, как он бережно поправляет очки и вальяжно поправляет волосы. Юноша не мог пошевелиться от неизведанных чувств и необъяснимого желания застыть навечно перед Ноа. Последние слова повторялись в его голове снова и снова, вместе с фантомным ощущением поглаживания по спине, талии и теплого дыхания. — Ты уверен, что Сократ действительно искал истину, а не просто провоцировал? — спросил Ноа, щурясь поверх очков. Фрэнсис, едва заметно дрожа, пытался собрать свои мысли воедино. — Он, скорее, искал путь. — Путь к чему? — К человеку? — Ты только что сформулировал одну из самых сложных вещей в философии. — Он провел рукой по столу, смахивая остатки пепла. — Но не бойся думать и говорить. Никогда. Даже если звучите глупо — глупость честнее догм. Ноа наклонился над столом, чтобы взять карандаш, и намеренно коснулся руки Фрэнсиса. Юноша едва не отдернул запястье. — Действительно, Антиной: волосы так и норовят вырваться на свободу, — сказал преподаватель. Мужчина протянул руку, убрал прядь со лба Фрэнсиса. — У тебя всегда такое выражение лица, когда ты думаешь. Словно мир слишком громоздкий, и приходится сдерживать себя, чтобы контроль не вышел за пределы разумного. Фрэнсис растерялся от его слов и принялся снова и снова перечитывать одну и ту же строчку, стараясь уловить смысл написанного. — Ты ведь недавно снова был в Бодлианской библиотеке? — спросил Ноа. — Я заметил тебя. Все искал «Государство»? — Да. Я хотел перечитать одну часть. Про устройство души. — Нашел то, что искал? — Почти. — А ты знаешь, что Платон сравнивал душу с колесницей, запряженной двумя лошадьми: благородной и неукротимой. И только возничий — разум — способен ими управлять. — Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки за головой. — Так вот. Иногда лошади тащат человека в разные стороны, и это делает колесницу живой. — Вы… — Я, — сказал Ноа спокойно, — просто предлагаю не бояться вопросов. Даже самых неуютных. В особенности — их. Он поднялся с места и обогнув рабочее место, уселся на край стола. Фрэнсис не поднимал взгляда и сильно нервничал, дергая ногой под столом. Впервые он не знал, как поддержать разговор. Преподаватель стоял, глядя на него сверху вниз и, почти небрежно, тихо спросил: — Что ты думаешь о влечении одного мужчины к другому? — Это считается извращением. Так написано в кодексе … — Но разве закон — мерило истины? — перебил его Ноа. — Ты читал Сафо[26] и стоиков[27]. Ты знаешь, что дружба в греческом смысле — это философское и телесное явление. Даже Пифагор говорил, что разум соединяется с телом только через любовь. Прости, если я забегаю вперед. Иногда с умными студентами скучно говорить лишь на безопасные темы. Я вижу, как ты смущаешься комплиментов, но не бойся, я не обманываю. Ты умен, проницателен, прекрасен… — Я не уверен, что правильно понимаю вас. — Но мы ведь оба читаем между строк, не так ли? На следующий день Фрэнсису пришло письмо: «Хотел бы показать одну рукопись. Думаю, она тебя заинтересует. Буду рад разговору вне формальной обстановки». И уже поздним вечером юноша стоял перед дверью, стараясь дышать ровно. В руках подрагивали тетрадь и том Платона. Он не был уверен, зачем пришел, но, учитывая прошедший месяц и их встречи, был убежден: за этим приглашением скрывается куда более серьезная причина, чем изучение философии. Дверь юноша распахнул быстро. Ноа стоял у камина босиком, в рубашке с засученными рукавами. Ремень небрежно болтался на брюках, воротник рубахи был распахнут. Внутри помещения было тепло; пахло кофе, табаком и сандалом. Приглушенный свет от настольной лампы у окна мягко окрашивал умиротворенное лицо мужчины. — Проходи, — сказал Ноа, не глядя на Фрэнсиса. — Не бойся, в кабинете никого, кроме меня и моей вечной «Республики»[28]. Профессор рассмеялся, и Фрэнсис, чуть улыбнувшись, вошел. Они сели рядом — не лицом к лицу, как обычно, а на диване напротив тлеющих углей. Рядом лежали бумаги с эссе. Ноа взял одну, прочитал пару строк и кивнул. — У тебя мысль не до конца раскрыта здесь, — сказал он. — Вот ты пишешь: «справедливость — это соответствие природе». Но как ты понимаешь саму природу? — Стоики утверждали… — дрожащим голосом начал юноша. Его речь оборвал легкий толчок коленом о его ногу. Фрэнсис вжался в спинку дивана и не сводил взгляда с руки мужчины, которая покоилась на диване между ними. — Стоики утверждали, что природа — это разумный порядок всего сущего. Человек, как ее часть, должен жить в согласии с этим порядком. Справедливость — значит действовать разумно и на благо целого, а не только ради себя. — Ты очень быстро растешь. Больше, чем многие за целый год. Ты удивительный человек, Фрэнсис Талли. Я никогда не встречал таких. Эти слова отозвались в нем болью, почти физической; дома его рост никогда не замечали и не измеряли — ни умственный, ни внутренний. Учеба существовала лишь как обязанность и доказательство приличия. Никто не спрашивал, что ему интересно, что волнует, что заставляет не спать по ночам. Бабушка и вовсе называла его еврейским отродьем и уродом, словно само его существование было ошибкой. Услышав слова, в которых его видели — не результат, не фамилию, а его самого, — он почувствовал, как сердце тянется к этому человеку, болезненно и бесстыдно, будто нашло наконец то место, где его действительно заметили. Ноа взял карандаш и подвинулся вплотную. Мужчина осторожно взял Фрэнсиса за запястье, разжал его напряженные пальцы и вложил в них карандаш. Юноша испуганно посмотрел в глаза мужчине, но тот продолжал добродушно улыбаться, не отпуская его руки. — Ты дрожишь, — тихо сказал Ноа. Фрэнсис не ответил. — Боишься? Я могу прекратить… — Нет! Я не об этом… — Тогда почему стал бояться смотреть на меня? Ноа провел ладонью по его волосам, поправляя упавшие на лоб пряди. — Ты до безумия красив, Фрэнсис. Даже представить себе не можешь. — Мужчина внимательно разглядывал его лицо, проводя костяшками пальцев по его бледной коже. — У греков и римлян был период идеализации юности[29]. Я много размышлял об этом и, кажется, передо мной стоит тот самый идеал, за который в те времена были готовы устраивать войны, сжигать города, подносить к ногам богатства, исследовать моря и океаны в поиске того самого острова, где тебя можно было бы спрятать от всего мира. — Я не так красив, как вы говорите, — быстро замотал головой Фрэнсис, в смущении прикрыв глаза. — Не говори так о себе, — не дал ему отстраниться, взяв за подбородок и развернув к себе. — Не худощав, но и не чрезмерно маскулинен; не тот идеал с обложек, но и не классический образ мужского лица. Мягкие, но при этом выразительные черты. Легкая асимметрия губ, вытянутое лицо, а эти скулы… Скульпторы того времени отдали бы все, чтобы ты был их натурщиком. — Приятно осознавать, что, хотя бы в другом веке меня бы восхваляли за это. — В этом нет ничего постыдного; ты должен использовать все, что дала тебе природа: красоту, ум, силу, внутренний стержень. — Ноа опустил руку с его лица на шею и, притянув к себе, прошептал: — Я пригласил тебя не только ради философии. Хотя это… и есть философия. Ты ведь тоже думал об этом, да? — Я… Не знаю. Я… Ноа покачал головой и прижался к губам юноши. Поцелуй был неожиданно мягким, но решительным. Ноа знал, что делает. Фрэнсис — нет. Он не ответил, но и не отстранился. Юноша застыл, но позволил мужчине взять над собой верх, завладеть им и его слабостями. Может, оттого что уважал его. Или оттого, что слишком сильно не хотел терять то восхищение, с которым Ноа смотрел на него. Слова больше не звучали. Только дыхание, бережные прикосновения, тепло, доверие. После проведенной ночи Фрэнсис долго не мог смотреть ему в глаза. Ноа лежал рядом, не касаясь юноши и с волнением смотрел на него. Свет из окна падал полосами на пол. Фрэнсис лежал на спине. Одна рука покоилась на груди, вторая на лице. Тело было обмякшим. Даже после долгих соревнований он не чувствовал себя настолько измотанным и в то же время приятно усталым. Юноша не знал, дышать быстро или медленно, чтобы не показать, как дрожит внутри. — Было больно? Если я старался недостаточно, то ты скажи. — Нет. Немного странно… но не больно. Он замолчал. Потом, сам не зная почему, добавил: — Один раз уже почти случилось. Фрэнсис думал, что Ноа что-то скажет, но тот молчаливо ждал продолжения. — Это был один из джентри. Мы с ним сдружились достаточно быстро, что для меня бывает редко. Проводили вечера вместе в библиотеке; иногда он приезжал ко мне, иногда я к нему. Помню, как он восхищенно говорил о родовом поместье, оценивал, сколько могла бы стоить одна из люстр в гостиной. Тогда я не сильно придавал значения его словам. В один из вечеров он поцеловал меня, и я, даже не задумываясь, ответил. Он не особенно нравился мне, но было в нем что-то притягательное. До конца мы не дошли: он быстро покинул поместье, а на следующий день в газете появились обвинения в неподобающем поведении. Мой отец смог уладить все, заплатив компенсацию их семье и заплатив газете, чтобы больше не смели распространять слухи. Прошло столько времени, а я все еще ношу в сердце это чувство предательства. — Ты боялся, что я сделаю то же? — Когда мы стали слишком близки, да. Не буду даже отрицать: я до сих пор боюсь. Ноа сел, подтянул простыню на пояс, взял сигарету, но не зажег. — В античной Греции отношения между мужчинами не считались извращением. Это была форма передачи знаний, любви и стремления к прекрасному. Платон не отвергал плоть. Все дело в искренних чувствах, если в них есть равенство и уважение. Ты не преступник и не грешник. Ты — человек. И у тебя есть право быть любимым — телом и разумом, вместе. Фрэнсис перевернулся на бок лицом к нему. — Вы действительно верите, что двое мужчин могут… жить вместе? Не просто встречаться ночью? А жить в одном доме, делить быт, любить друг друга, разделять интересы и так на протяжении всей жизни? — Да. — А если все зайдет слишком далеко? Если я не смогу остановиться? Если захочу, чтобы вы жили со мной всегда? — Тогда я буду жить с тобой. Столько, сколько потребуется. Фрэнсис закрыл глаза. Он снова не знал, что сказать. Только почувствовал, как Ноа лег рядом, обнял его и медленно провел носом по его шее. В этой тишине Фрэнсис впервые за много лет почувствовал себя любимым. — Прошу прощения, профессор Дэвис, — прохрипел Фрэнсис, быстро спрятав руки за спиной. Мужчина резко поднял взгляд к двери и подскочил с места. Сердце Фрэнсиса безвозвратно оторвалось и рухнуло в ноги. Теперь он отчетливо видел отсутствие левой руки. Рукав рубашки был плотно завязан на локте. Фрэнсис не мог оторвать взгляда, а отчаяние выдало себя в его резком движении рукой по щеке. Еще одно напоминание о войне, которую Фрэнсис хотел забыть всем сердцем. Она коснулась даже такого ученого человека, и Фрэнсис мысленно поблагодарил небеса хотя бы за то, что мужчина остался жив. — Фрэнк… Ты живой… — прошептал Ноа, медленно обходя рабочий стол. — Я каждый день открывал газету и проверял некрологи. Фрэнсис смотрел на него. Все лицо Ноа было напряжено. Он не протягивал руки, не делал шагов, не молил, лишь стоял и с надеждой смотрел на некогда молодого человека. — Ты можешь остаться. Это не значит ничего… Я просто… я рад, что ты пришел. — Я не могу. Простите. — Это не… — Это именно то. Я пришел, чтобы вас увидеть. Только увидеть. — Я не хотел причинить тебе боль. — Но причинили. Когда говорили, что можно жить так, как жили мы. — Мне жаль, — пробормотал Ноа. — Я бы хотел вам поверить. Фрэнсис стоял у двери. Одна рука уже лежала на ручке, вторая — сжата в кулак за спиной. — Сердце имеет доводы, которых не знает разум, — тихо произнес Ноа. Это была фраза, которую он когда-то уже слышал. В другой жизни. Он обернулся. Ноа стоял на том же месте. Фрэнсис хотел бы остаться, ради того юноши, который верил мужчине, снова ощутить тот самый миг — не только близости, но и чего-то куда более глубокого и сокровенного. Ради того, кем он мог бы стать, если бы жизнь сложилась иначе. — Если ты лжешь однажды, ты уничтожаешь в себе достоинство быть искренним когда-либо, — сказал Фрэнсис. — Ваш любимый Кант. Вы не лгали словами, профессор, но лгали выбором. И теперь ни одно ваше слово не может быть доказательством. — Тогда… спасибо, что все же пришел. — Я бы пришел еще, если бы вы были тем, кем я восхищался, — сказал он на прощание. Фрэнсис вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Сердце стучало так быстро, что дышать становилось тяжелее с каждым вдохом. Он оперся руками о колени и зажмурился. Теплая простыня скомкана под рукой, и ощущение соприкосновения с грубой кожей Ноа. Мужчина лежал ближе к стене, чуть выше подушки, а Фрэнсис ниже, на боку, вытянув руку под щекой. Ноа зажег сигарету и поднес ее к губам юноши. Тот несколько раз затянулся, выпуская дым через нос, на что Ноа мягко улыбнулся, закусывая сигарету зубами. Ноа смотрел в потолок. Его рука покоилась на волосах Фрэнсиса, перебирая грубыми пальцами мягкие, кудрявые пряди и задумчиво напевал, выпуская клубы дыма. — Форма определяет суть, — произнес он негромко. — Ты как статуя. Плоть, в которой скрыта идея. — Какая идея? — лениво спросил Фрэнсис, поворачиваясь на спину и подставляя руки под голову. Ноа медленно сполз на постель, вновь приставляя сигарету к губам юноши. — Нежелание подчиняться. Ты хочешь отдаться, но не умеешь признать это. Твоя спина тянется ко мне, даже когда ты отворачиваешься. Фрэнсис затянулся и с интересом посмотрел на мужчину. — А вы… умеете подчиняться? Ноа усмехнулся на его вопрос и наклонился ближе к его лицу, коснувшись ладонью его живота. — Я умею управлять. А подчинение для тех, кто хочет быть понят. Мужчина забрал окурок из рук юноши и потушил в пепельнице, стоящей на тумбочке, не отводя взгляда. Затем он вернул руку на живот и, ухватив крепче, придвинул его ближе к себе. — Когда ты расслабляешься, ты перестаешь защищать себя спиной. Это хорошо. Ты наконец решил быть настоящим. Ноа наклонился над ним и поцеловал долгим касанием губ в висок. Фрэнсис издал тихий стон, но ему сильнее хотелось услышать продолжение мысли. Юноша коснулся его щеки и отодвинул от себя, заглядывая в голубые глаза мужчины. — У Платона это называлось anamnesis[30] — припоминание. Душа вспоминает то, что уже знала. Ты не первый раз рядом со мной. Просто впервые ты без страха это делаешь. Это относилось к одному из периодов их жизни. Другой начинался там, где любое воспоминание было короче дыхания и точнее расчета. Темный коридор. Каменные стены, сырые от ночного воздуха. За углом раздались шаги. Они затаились у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Фрэнсис чувствовал, как ткань мантии прилипла к спине, а дыхание стало рваным. Удары сердца постепенно поднимались к горлу. — Может не стоит? Я не уверен… — пробормотал юноша. Рука Ноа медленно скользнула к его запястью. Он сжал пальцы Фрэнсиса, глядя вперед, на силуэт, проходящий мимо. Студент даже не взглянул на них. Он пошатывался и, несмотря на опьянение, спешил к своей комнате. Когда незнакомец скрылся в конце коридора, Ноа, не отпуская его руки, встал перед ним. Юноша хотел было отступить, но Ноа не позволил. Он шагнул вплотную, прижимая Фрэнсиса к стене. В груди вспыхнуло тепло, слабость мягко разошлась по телу. Он чувствовал дыхание Ноа на шее, за ухом, на своих губах. Остался только камень под ладонью и голос, шепчущий в темноте: — Ты не боишься, когда я рядом. После слов последовал невесомый поцелуй в шею. Фрэнсис прикрыл глаза, сильнее прижимаясь к стене. Ноа крепко обхватил его за талию и стоял так, как будто всегда имел на это право. Фрэнсис нашел лицо мужчины в темноте вслепую, ладонями, пальцами по щетине, по скулам, по вискам. Их губы встретились резко. В этом животном, все еще новом для него чувстве, разгоралось пламя по груди, медленно спускаясь к низу живота. Ноа удерживал его за затылок, дыша в поцелуй. Их тела были прижаты вплотную. Когда они отстранились, оба молчали. В темноте было видно только зрачки и блеск пота на виске. — Ты хотел этого? — выдохнул Ноа. Фрэнсис кивнул. — Тогда не пытайся больше делать вид, что ты не принадлежишь мне. Потому что просто любить никогда не будет достаточно для меня. Спустя время это стало частью их обычных дней. Утро. Комната прибывала в полутьме. Шторы не задвинуты до конца, и теплый свет ложился на край стола, на стопку книг, на распахнутую рубашку. Ноа сидел, закинув ногу на ногу, спиной к кровати, и лениво кури; пальцы крепко держат сигарету в левой руке, сильной, с чуть выступающими венами. Юноша наблюдал за ним. Видел, как ткань рубашки скользит с плеча, как углы ключиц тонут в тени. Ноа читал, чуть прищурившись, стряхивая пепел. Фрэнсис запоминал все, что бросалось в глаза; изгиб спины, свет на коже, движение глаз по странице. Ноа не поворачивался. Он знал, что за ним смотрят. Мужчина сделал затяжку и заговорил, не меняя положения тела: — Почему ты не спишь? — С вами забываешь, что сон необходимость. Юноша сел на край постели, прикрываясь одеялом, и взял сигарету с прикроватной тумбочки. Ноа протянул зажигалку через плечо, не оборачиваясь. — Ты слишком наблюдателен, — сказал он, когда пламя погасло. — Это делает тебя уязвимым. — Или сильным, — возразил Фрэнсис. Мужчина затушил сигарету, наконец поднялся, подошел к кровати и сел рядом с ним. — Сила не в наблюдении, а в том, что ты делаешь с тем, что увидел. Ноа мягко надавил на плечи юноши, и тот тут же лег обратно на подушку, откладывая сигарету в пепельницу. Мужчина подсел ближе, наклонился и медленно повел пальцами по груди Фрэнсиса. — Один, — шепнул он, чуть сильнее надавив под ключицей. — Два. Три. Четыре… Фрэнсис чувствовал, как пальцы скользят вдоль ребер почти в ритуальном обряде, касаясь бережно и с изучением. Ноа сосредоточенно вел пальцами по телу, не отводя взгляда от бледной кожи и тяжело вздымающейся груди. — Пять. Шесть. Семь. — Он склонился к его груди ухом, прислушиваясь к стуку сердца, ведя пальцами дальше. — Гиппократ не знал точно, но у человека ребер двадцать четыре, — произнес он, почти с усмешкой. — Но у некоторых меньше. — Вы… у всех это проверяете? — выдохнул Фрэнсис, с трудом сдерживая напряженный смех. Ноа задержал пальцы чуть ниже реберной дуги, нажал почти болезненно, и тут же убрал руку. Мужчина лег рядом, оперся локтем о подушку, и посмотрел в глаза: — «И создал Господь Бог жену из ребра, взятого у человека…»[31]. Фрэнсис не знал, что ответить. Его тело было под этим взглядом не объектом, а пространством понимания, что до безумия нравилось ему. — Вы пытаетесь найти у меня недостающее ребро? — хрипло спросил он. Ноа провел пальцами по груди вверх, проходя ключицы и кадык. Остановился у шеи, когда почувствовал пульс. — Хочу убедиться, что его у тебя никто не отбирал. Ноа всегда касался его без спешки, отмечая пальцами отдельные точки, не задерживаясь там, где не находил интереса. Он гладил его по груди, а Фрэнсис думал о прикосновениях как о чтении книги. Для Ноа его тело было не просто плотью, а текстом. Каждая косточка, изгиб, вена: строка за строкой. Каждое касание — запятая. На ключице, запястье и висках он задерживал внимание; по плечам, бедрам и щиколоткам проходил вскользь. Фрэнсис лежал молча, с закрытыми глазами, дыша тяжело и думая, что же на этот раз он хотел вычитать из этого тела, уже изученного вдоль и поперек. — Ты несовершенен. Но только потому, что живой, — произнес Ноа. Голос его был низким, осевшим, почти хриплым от усталости. Фрэнсис хотел сказать что-то остроумное, как обычно, но не смог. Губы были сухими, мысли еле тянулись. Все внимание было приковано к грубой коже и волосам на руках, касавшимся его мягкой кожи. Фрэнсис лениво коснулся его шеи и притянул к себе, медленно целуя.  Когда он отстранился, Ноа продолжал смотреть на него. Ладонь легла ниже, на живот. — Знаешь, как греки понимали это? — спросил он, не отводя взгляда. Фрэнсис кивнул, позволяя мужчине продолжить. — Это было не просто соединение, не просто страсть. Для них секс был способом преодолеть границы тела, добраться до сути — до души, постичь пути богов. Оргазм был для них лишь малой тенью того, как чувствуют себя боги в своем обычном состоянии. Поэтому люди того времени отдавались полностью ради нескольких секунд равенства с богами. Мужчина провел пальцами по ребрам, остановившись на секунды, опустил руку под одеяло. — Эрос у Платона про стремление к совершенству. Через другого человека, его форму, дыхание, касания определенных точек. — Вы читали Платона в постели с другими? — тяжело дыша спросил Фрэнсис, зажмурившись и прижавшись лицом к его шее. — Нет, — ответил Ноа, томно выдыхая. — Только с тобой. Остальным хватало тела. Фрэнсис крепко обнял его, прижимая к себе, и сдавленный стон заглушил изгиб его шеи. Ноа продолжал, с легкой улыбкой на губах, прерывая слова короткими поцелуями: — Плоть — это храм. Но его стены не из мрамора, а из жара. Пот, дыхание, дрожь в мышцах — это тоже философия. Просто ее извратили и упростили до примитивной болезненной фантазии. Любовное соединение перестало быть искусством, когда человек сосредоточился лишь на пике, а не на том, к чему оно приводит. Ноа вытащил руку из-под одеяла, поправляя ее края и отпрянув, заглянул в глаза Фрэнсису. — Я бы хотел остаться здесь навсегда. В моменте, где ты не боишься себя. Май тридцать девятого. Оксфорд. Город дышал иначе — воздух был суше, разговоры тише, а в глазах студентов читалось предвкушение лета и в то же время тревога из-за событий на континенте. Говорили о границах, о вывозе золота, о немецкой прессе, но никто еще не верил, что будет настоящая война. Лето казалось временным спасением. Перед отъездом домой Фрэнсис заглянул на внутренний базарчик университета. Во внутреннем дворе стояли полукруглые палатки: лавки с шерстяными галстуками в цветах факультетов, папки из телячьей кожи, чернильницы с гербами. Это было место для своих. Он выбирал блокнот для Генри, нотные тетради для Даниэля и серебряную книжную закладку для сестры. Юноша уже собирался уходить, когда заметил знакомый силуэт. Ноа стоял у витрины с фарфоровыми чернильницами, слегка нагнувшись. Сердце Фрэнсиса тут же сорвалось в привычной дрожи — ему хотелось подойти, сказать что-то, может быть, поприветствовать его философским изречением: мужчина всегда хвалил его за подобное приветствие. Он подошел, но прежде чем успел заговорить, увидел женщину рядом с ним. Она стояла рядом, чуть в стороне, в шляпке, обтянутой голубой лентой. Рядом с ней — девушка, с виду младше его всего на несколько лет. Глаза внимательные, лицо еще детское, но с уже узнаваемыми чертами. И тогда он увидел обручальное кольцо на левой руке Ноа. Его не было раньше. Он был в этом уверен. Юноша замер. Потом все же произнес: — Я не знал, что у вас есть… Ноа обернулся, и Фрэнсис впервые увидел страх в его глазах. Зрачки расширились, взгляд застыл; он не двигался, лишь сильнее сжимал фарфоровую чернильницу. — …такая прекрасная дочь, — договорил юноша. Голос звучал уверенно, но в груди царствовал ураган. Все тепло, накопленное за эти годы, все разговоры, смысл сказанных слов — все это мгновенно потеряло силу. Оно сгнило за считанные секунды, оставив на сердце лишь язву. И голубые глаза мужчины уже не казались ему такими добрыми. Женщина обернулась на слова незнакомца и натянуто улыбнулась. Девушка покраснела. Фрэнсис склонился, взял ее ладонь и коснулся губами поверх перчатки. — Фрэнсис Талли. Приятно познакомиться. — Лили, — прошептала она. Увидев, что Ноа собирается заговорить, Фрэнсис тут же молча поклонился и быстро ушел. Он не видел дороги, сталкивался с прохожими, торопливо бормоча извинения; тетради то и дело падали из рук. Не присущая ему рассеянность стала его спутником. Под аркой университетского двора он быстро обернулся, но, увидев, что Ноа целует супругу и вновь возвращается к витрине, сорвался на бег. В тот вечер шел тихий весенний дождик. Вода стекала по стеклу, капала с рамы на землю. Языки пламени из камина вырезали из темноты профиль: стол, стопку книг, силуэт человека у стены. Фрэнсис стоял посреди комнаты. Ноа молчал у камина. Сигарета дымилась в пальцах, но он даже не смотрел на нее. Только иногда подносил к губам. Юноша долго смотрел на него. Сделал нерешительный шаг, но начать спокойно он не смог, и вместо сдержанных слов сорвалось: — Ты говорил, что мы можем жить вместе. Что все, что мы делаем, нормально, что не стоит бояться того, что между нами. Ты мне разглагольствовал об этом так, что я начинал верить всему, что ты говорил! Я, да я… Фрэнсис запнулся, прочищая горло и быстро метался взглядом по комнате. Мужчина стоял хмурый, не отрывая взгляда от огня. — Почему ты мне не сказал раньше?! Зачем надо было снимать это дрянное кольцо каждый раз! Не носить его на лекциях, на наших занятиях, или, когда мы были вместе. Зачем ты врал? Кого ты пытался обмануть, Ноа?! Себя или меня?! Ноа не ответил. — Ты лгал мне? — голос уже дрожал, как и все тело. Он нервно запустил пальцы в волосы, сжал так, будто хотел вырвать. — Ты лгал, когда говорил, что это не стыдно и делал вид, что это не игра образованного мужчины? Ноа резко обернулся в его сторону, и в глазах был тот же испуг, смешанный с еле заметной виной. — Не говори мне, что все, что здесь было, это лишь… — заикаясь, говорил юноша, выдыхая приглушенно последние слова: — … что ты просто помешан на юнцах, и я просто очередной студент. Ты думал: я выпущусь, вернусь домой, забуду тебя? А ты найдешь себе следующего? Ну же, скажи, что ты так не делал, что ты об этом не думал. Ноа потянулся к пепельнице. Молчание окончательно сломило Фрэнсиса. Рвущийся плач исчез, а ему на смену внезапно загорелась ярость. Не дождавшись ответа, юноша шагнул ближе, схватил его за ворот рубашки. Тот вздрогнул, но не сопротивлялся. Только поднял глаза и встретил его взгляд с виноватым упорством. — Ответь мне! Хоть что-то скажи! Скажи, что я ничего не значил. Что это все просто случайность. Что ты просто хотел попробовать… Скажи что-нибудь… Хоть что-нибудь. Ты молчишь, как будто тебя здесь нет. А я здесь. И я люблю тебя, черт побери. Я… Скажи, что все твои слова обо мне, все твои похвалы, комплименты, слова любви — это были слова искренние, от чистого сердца. Ну же, Ноа, это же так просто. Сделай мне хоть чуть легче! — Ты не понимаешь… — А ты понимаешь меня? Ноа зажмурился, взял за запястья и мягко отстранил его. — У меня есть долг быть мужем и отцом. Я не могу отказаться от этого. Ты понимаешь, что моя репутация, моя кафедра, все будет уничтожено, если… Фрэнсис в ужасе посмотрел на него, ожидая каких угодно слов, но только не этих. Он медленно мотал головой, отказываясь принимать услышанное, и пятился, оступаясь на каждом шагу. — Ты самый настоящий трус, Ноа. Говорил красиво, пока это было безопасно. Пока я был мальчишкой, которого можно погладить по голове для собственных потребностей. Так может, все же то, что было между нами, — это самое настоящее извращение? И не зря ведь придумали эти законы? Тебя бы первым отправить на каторгу. Ноа так и не произнес ни слова, больше не решаясь поднять на него взгляд. Фрэнсис медленно подходил к двери и, опершись спиной о нее, прохрипел: — Ты предал все, что мы строили. Ты предавал своей ложью, думая, что, если сохранишь свой брак в тайне, мне будет легче делить с тобой постель. Ты просто использовал меня в своих целях, а я был готов жить с тобой, неважно как… В доме, в подвале, в изгнании — черт с ним! Я бы ушел с тобой, я бы… Голос сорвался, и дальше каждое слово давалось с болью не только душевной, но и физической. Ноа смотрел на огонь, скрестив руки на груди, и не оборачивался. — Ты не выбрал меня. И никогда бы не выбрал. Ты говорил, что любишь меня, когда я сплю. Знаешь, почему? Потому что тогда я молчу. Он хлопнул дверью так, что в комнате поднялась пыль. И покидал он университет в тот день с мыслью о том, что не смог услышать ничего от мужчины, кроме: «Ты не понимаешь…». — Фрэнк… Могу ли я попросить прощения? Раздался голос позади, и Фрэнсис тут же выпрямился. Он поправил жилетку, провел рукой по коротким волосам и оглянулся на Ноа, который, как в ту ночь, все так же виновато смотрел на него. — Можешь. Но это не значит, что я его приму, — холодно отозвался он, гордо вскидывая голову. — Профессор Дэвис. Желаю вам оправиться после войны как должно. У вас есть супруга, дочь, и они нуждаются в вас. С этими словами Фрэнсис двинулся по длинному коридору и не обернулся, хоть ему и хотелось снова заглянуть в некогда полные доброты и понимания глаза. Оксфорд остался позади. Для него это стало точкой в прошлом и началом нового будущего. [1] Больница Святого Варфоломея — старейшая клиника Лондона, основанная еще в XII веке. [2] В Британии 1930–40-х годов гашиш и каннабис не были распространены и оставались экзотикой, привезенной в страну из колоний. [3] Джентри — земельная знать без наследственных титулов; прослойка между аристократией и зажиточными горожанами в британском обществе. [4] Королевская музыкальная академия — старейшая консерватория Великобритании, основана в 1822 году. В межвоенный период обучение оставалось элитарным. [5] В Великобритании с января 1940 года действовала система продуктовых карточек. В рацион входили ограниченные количества мяса, жиров, сахара, сыра, яиц и чая. Алкоголь также продавался по ограниченным нормам. [6] Ипподром — место для проведения конных скачек. [7] Твид — плотный шерстяной материал, из которого шили костюмы и пиджаки. [8] Краги — длинные кожаные перчатки или нарукавники, защищающие руки всадника во время езды. [9] Фрэнк Хэйс (1901–1923) — американский жокей, умерший от сердечного приступа во время скачек. Его лошадь Sweet Kiss пришла к финишу первой, сделав его единственным победителем, который умер еще до конца заезда. [10] Ярд — британская единица длины, равная примерно 0,91 метра. [11] В то время прикосновение к женской руке без перчатки считалось жестом особой близости. Поцелуй руки поверх перчатки был знаком галантности и вежливости, тогда как поцеловать или даже коснуться обнаженной ладони значило перейти грань допустимого и продемонстрировать интимное расположение. [12] Барон — самый младший титул в британской системе пэрства. Несмотря на низший ранг, он относился к высшей знати и давал право заседать в Палате лордов. Титул могли не только унаследовать, но и получить за особые заслуги перед короной — военные, политические или финансовые. [13] Пэр — титулованный представитель британской аристократии, входящий в систему пэрства Великобритании. Существовали разные ранги пэрства: герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. [14] Цепь пэра — это церемониальный знак принадлежности к высшей знати Великобритании. [15] Рыцарство в Британии XX века — это личный почетный титул, присуждавшийся монархом за военные, государственные или культурные заслуги. В отличие от пэрства (барон, виконт, граф и др.), которое связано с наследуемым дворянским статусом и местом в Палате лордов, рыцарство не передавалось по наследству и не давало аристократических привилегий. [16] В британской прессе первой половины XX века выражение «improper behaviour» («неподобающее поведение») или «indecent behaviour/assault» было эвфемизмом, которым нередко обозначали гомосексуальные связи, приставания или действия, нарушающие нормы общественной морали. [17] Англо-польский военный союз был подписан 25 августа 1939 года. Он предусматривал взаимную помощь в случае нападения Германии. [18] Мюнхенское соглашение (сентябрь 1938 года) — договор между Британией, Францией, Германией и Италией, разрешавший Германии присоединить Судетскую область Чехословакии. Гитлер вскоре нарушил его, оккупировав всю страну. [19] Крайст-Черч — один из самых престижных колледжей Оксфорда, основанный в 1546 году. Там традиционно преподавали право, теологию и гуманитарные науки. [20] В Оксфорде и Кембридже тьютор — наставник, закрепленный за студентом. Он отвечает не только за обучение, но и за общее развитие, дисциплину и даже бытовые вопросы ученика. [21] В британских университетах эссе было главным учебным жанром: каждую неделю студент обязан был готовить письменную работу, которую затем обсуждал с тьютором на встрече. [22] Бодлеанская библиотека — главная библиотека Оксфордского университета и одна из старейших в Европе. [23] Уильям Блейк (1757–1827) — английский поэт, художник и гравер. Его творчество сочетало мистику, религиозные мотивы и социальную критику. При жизни оставался малоизвестным, но позже стал культовой фигурой английской литературы и искусства. [24] «Улыбка Аполлона» — устойчивый образ, идущий от античной скульптуры бога Аполлона. Так называют легкую, едва заметную улыбку, выражающую спокойствие, внутреннюю гармонию и классическую красоту. [25] Антиной (ок. 110–130 н. э.) — фаворит и возлюбленный римского императора Адриана. После его ранней смерти Адриан обожествил Антиноя, и его образ стал одним из важнейших канонов мужской красоты в античности и европейском искусстве. [26] Сафо (ок. 630–570 до н. э.) — древнегреческая поэтесса с острова Лесбос, чьи стихи воспевали любовь и дружбу между женщинами. [27] Стоики (III в. до н. э.) — философская школа, основанная Зеноном из Китиона в Афинах; учили жить в согласии с природой и разумом. [28] «Республика» (ок. 380 до н. э.) — философский диалог Платона, в котором обсуждаются справедливость, природа власти, устройство идеального государства и души человека. [29] В античной культуре юность рассматривалась как высшее проявление красоты и гармонии. В скульптуре и поэзии воспевались образы юношей как воплощение силы, чистоты и божественного порядка. [30] Anamnesis — философское понятие Платона, означающее «припоминание». В диалогах «Менон» и «Федон» он утверждает, что душа до рождения обладала знанием, а обучение — это процесс воспоминания того, что уже известно душе. Таким образом, познание понимается не как получение нового, а как восстановление утраченного знания. [31] Книга Бытия 2:21–22: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребер его и закрыл то место плотью. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену…».