Гроза на заре

Долг звал его туда, куда он не хотел возвращаться. В штаб-квартиру SOE на Бейкер-стрит. Как всегда, у входа были проведены короткий допрос и проверка документов. Он торопливо поднялся на пятый этаж, постучал и вошел внутрь. — Доброе утро, сэр. Генерал Кларк, завидев молодого человека в дверях, тут же поднялся и направился к шкафу. — Все же явился. Я-то думал, ты не придешь. — Почему Гарет Хоуп отказался прийти на награждение? — Он в больнице: запущенный сепсис[1], лишь изредка поднимается с кровати. — Вы мне не говорили этого, — побледнел Фрэнсис. — Да? — удивился генерал, положив на стол бархатную коробочку с наградой. — Прошу прощения, запамятовал. Когда к нему приходили в больницу, он отказался принять награду. Резко высказался о британской власти и заявил, что не возьмет ее из наших рук. — И где он лечится? — В лазарете в Мэрилебоне[2]. Фрэнсис нахмурился и долго молчал, стараясь поймать взгляд генерала. Тот тем временем снова уселся за стол и принялся разбирать бумаги. — Вы же знаете, что там не лечат. — Если у него нет денег на лечение, что я могу поделать? Служить он перестал после потери ноги, еще в сорок втором. Он получает компенсации. — Это же копейки. Он не может устроиться на работу, компенсации мизерные, а у него еще дочь на плечах! — Фрэнсис, что ты хочешь от меня? — Кларк устало прикрыл глаза. — Мне пойти в Вестминстер[3] и заявить, что министерство здравоохранения работает плохо? — Да хоть что-то сделайте! — Никто его не просил записываться добровольцем, — холодно бросил генерал, подняв на него суровый взгляд. Фрэнсис отступать не намеревался. Он оперся о стол и, нагнувшись, прошептал: — Никто не просил Черчилля говорить, что тот, кто не служил, не мужчина. — Эта речь для простых людей, чтобы поднять дух! Ты же исполнил свой и остался со своими двумя ногами и руками. — Это возмутительно… — тяжело сглотнул он и схватил награду со стола, пряча в карман. — Вам самому не стыдно говорить такие вещи? — Я тебя не выгоняю только потому, что ты оказал большую услугу во время войны и потому, что ты сын моего друга. Переведи дух, соберись. Через три дня награждение в Букингеме[4]. — Я не приду туда, — резко покачал головой Фрэнсис, развернувшись и направляясь на выход. — Придешь. Сам его высочество Георг VI[5] назначил список награждаемых за отвагу и службу короне. — Мне теперь сломя голову бежать туда только потому, что его высочество соизволил внести меня в список, но не соизволил помочь отцу вылечиться от сепсиса? — Это неуважение к короне. — Я не должен уважать корону только за то, что она существует. С этими словами Фрэнсис вышел из кабинета, хлопнув дверью. Он чувствовал, как неконтролируемый гнев рвался наружу, а обида и отчаяние меркли на фоне ярости. Только сидя в машине, немного остыв, Фрэнсис понял, насколько грубо общался с высокопоставленным генералом. Он пообещал себе написать письмо с извинениями и ради сохранения отношений явиться на награждение. Фрэнсис за несколько минут доехал до района Мэрилебон и, проехав несколько зажиточных улиц, остановился за углом, где через дорогу стоял лазарет. Снаружи здание было неприметным и даже не походило на трущобы, но внутри сразу становилось ясно: вид обманчив. Внутри было тепло, влажно и пахло смесью лизола[6], старой одежды и тошнотворно-сладких медикаментов. Плитка под ногами была стерта до серого основания, кое-где скользкая. Под потолком мигали лампы: одна погасла совсем, еще две работали с перебоями. Рядом с дверью стояла скамья, на ней старик в пальто без пуговиц и женщина с перебинтованной рукой. Никто не говорил. По коридору прошла медсестра с подносом, не обратив на них внимания. За ней медленно везли каталку. Кто-то глухо стонал за стенами, не требуя помощи. Приемная была отделена перегородкой из грязного стекла. Медрегистратор — сутулая женщина в халате — не подняла взгляда, заносила что-то в тетрадь. На столе стояла бутылка с мутной водой и банка с бинтами; возле стены ждали трое: мальчик с запавшими щеками, женщина в ночной рубашке под пальто и мужчина с платком, мокрым от кашля. У потолка гудела вентиляция, но шума было больше, чем толку. Где-то в глубине хлопнула дверь, послышались шаги врача. Фрэнсис провел взглядом по стенам: облупленная краска, предупреждающие надписи, устаревшие схемы эвакуации. Лазарет не был местом страха, скорее забвения. Он подошел к уставшей женщине, поздоровался. Узнав, в какой палате находится Гарет, поднялся по лестнице. Фрэнсис шел по темному коридору мимо инвалидных колясок, медленно передвигающихся стариков и спешащих врачей, пока не остановился у палаты и не прислушался. Детский, неуверенный голос доносился изнутри, и в ответ ему отвечал давно забытый мягкий тембр. Фрэнсису было стыдно появляться перед Гаретом, тем более вручать ему награду. Но помощь он был обязан предложить; перешагнув через порог, остановился. Гарет лежал в постели, иссохший, заметно полысевший. Он мямлил, шепелявил из-за отсутствия зубов, руки его дрожали. Даже Ричард Талли в свои девяносто выглядел лучше того, кто медленно покидал этот мир в тридцать лет. На краю постели двухлетняя девочка в длинном сарафане завязывала отцу на руке браслетик. — Красиво, красиво будет, папа мой красивый будет, — бормотала она заботливо. Рядом с койкой сидела исхудавшая женщина с газетой на руках. Голова клевала на руку, тело вздрагивало, и она снова погружалась в сон. Его заметила девочка: она тут же сползла с кровати и подошла к маме, дергая ее за платье. — Мама, там дядя. Женщина вздрогнула, быстро поднялась и нахмурилась. — Вы из министерства? Нам не нужны ваши медали. Оставьте его наконец в покое. — Прошу прощения, — хрипло начал Фрэнсис, делая шаг вперед. — Вы меня не знаете, но я… — Лейтенант? — пробормотал Гарет, приоткрывая глаза. На краткий миг тело больного обрело силы, и он смог сесть без посторонней помощи. Гарет раскрывал рот, дрожал и, не выдержав, заплакал. — Лейтенант! Вы живой, сэр! С вами все хорошо! Хотя бы с вами все хорошо! Девочка, испугавшись, заплакала и крепко обняла маму за ноги, спрятав лицо в ее подоле. Фрэнсис медленно подошел к койке, опустился на колени на пол, чтобы заглянуть в глаза Гарету. — Гарет, привет. — Вы наверняка уже не лейтенант, — пробормотал он в ответ, вытирая слезы рукавом рубахи. — Простите за неподобающий вид, сэр. — Я все еще лейтенант, — улыбнулся Фрэнсис. Гарет тут же ухватился за его плечи и крепко обнял. Фрэнсис обнял его в ответ, сильно зажмурившись. Под руками чувствовались кости, подрагивающее тело и сильно бьющееся сердце. — Садитесь рядом, — отпустил его Гарет и дрожащими руками собрал бусинки в ладонь. Мать с дочкой помогли убрать украшения с кровати, и Фрэнсис сел рядом со своим другом. Гарет посмотрел на супругу, и женщина, взяв за руку дочку, вышла в коридор, оставив их наедине. — Ты меня, наверное, проклинать будешь, — иронично начал Фрэнсис. — Но мне вручили твою награду за отвагу. Сказали, что ты их тут палками гонял. — Простите, сэр, я должен был быть сдержаннее. — Позволишь наградить тебя? Конечно, я не герцог Глостерский[7] и не король Георг… — Награждайте! Только тряпье такое, — посмотрел на свою больничную рубаху, запачканную спиртом, зеленкой, йодом и пятнами от еды. — Давайте просто в руки. — Раз уж тебя это так заботит… — Фрэнсис быстро снял пиджак и накинул его на плечи Гарета. — Сэр, даже как-то неудобно. — Без возражений, — сказал он, доставая из кармана коробочку. — Готов? Гарет попытался выпрямиться и гордо приподнял подбородок. — Рядовой Гарет Хоуп, медицинский санитар взвода связи. По решению командования и от имени Его Величества короля Георга VI вы награждаетесь этой медалью. За действия, совершенные при исполнении долга во время североафриканской кампании. За мужество под огнем. За личную инициативу в критической ситуации и за сохранение боеспособности личного состава. Он сделал короткую паузу, прикрепляя на грудь орден. — С честью нес службу. Оказывал помощь тем, кто не смог бы выйти сам. Поддерживал дисциплину, когда было не до слов. Твоя работа одна из тех, без которых не было бы остальных. — Ваш пиджак большая награда для меня. — Как ты, Гарет? Я только сегодня узнал о сепсисе. Если бы мне сказали раньше — сразу пришел бы помочь. — Не стоит, сэр, — мужчина лег на подушку, простонав и прикрыв лицо рукой. — Единственное, о чем я осмелюсь попросить… чтобы у моей дочери всегда были туфельки, карандаши для рисования и куклы. — Я обещаю, что сделаю все возможное. — Сэр, помните, как мы шутили, что вы научите меня танцевать, чтобы я смог станцевать с Викторией на выпускном? А теперь у меня даже нет сил ее обнять… Гарет скорчился в болезненной гримасе, вдавил пальцы в глаза и глухо прохрипел. Его плечи задрожали, а он продолжал бормотать: — Никчемный отец… неудавшийся врач… ненадежный супруг… Фрэнсис виновато склонил голову, слушая самобичевание Гарета. Он поймал на себе тоскливый взгляд супруги Гарета, которая стояла в дверях, держа девочку на руках. Усталый взгляд женщины был для него настолько невыносим, что Фрэнсис едва не расплакался. Но сдержал внутренний порыв, прикусив щеку изнутри. — Почему папа плачет? — тихо спросила девочка. Гарет услышал это и быстро вытер лицо одеялом. — Папа не плачет, — ответил он. — Просто вспоминал. Юная леди, подойдешь? Нужно представиться. Девочка слезла с рук матери и с опаской подошла к постели, то и дело ковыряя ладошки пальчиками. — Виктория Хоуп, — протянула ладошку Фрэнсису, и он, взяв ее двумя пальцами, склонил голову. — Фрэнсис Талли, очень приятно. — А я пойду в детский сад, — начала хвастаться она и крутиться на одном месте, сцепив руки за спиной. — А вы были в детском саду? — К сожалению, нет, — улыбнулся Фрэнсис. — Такого счастья я не познал. — А в школе? — Вот в школу смог попасть, к счастью. — А у вас там были подруги? — Были, — уверенно закивал Фрэнсис. — Очень много. И у тебя тоже будет. — Мой папа врач. А вы кто? — Никто. Просто Фрэнк. — Замучила бедного господина вопросами, — прохрипел Гарет. Фрэнсис задумчиво посмотрел на костыли, прислоненные к облупленной стене. Потом взглянул на Гарета и поднялся с места. — Часто ходишь? — Стараюсь хотя бы два раза в день. Сегодня еще не поднимался. — Какая удача, что я рядом. — Фрэнсис взял костыли и подставил их к койке. Он молча помог Гарету сесть и выждал, пока тот медленно поднимется, опираясь на костыли. Гарет пошатнулся, но Фрэнсис тут же встал рядом с ним. — Смотри! Бегаешь, как за водой в Александрии. Еще силенки у тебя остались. — Да ну вас, сэр, — посмеялся Гарет. — Меньше отчаяния и больше действия. Зачем ждать выпускного дочери, если можно станцевать сейчас? — Вы, должно быть, шутите… — Ничуть! Я тебя держу. Буду твоей второй ногой, давай. Разнообразь свои больничные будни, рядовой Хоуп. Гарет не возражал, хотя смущался своего вида, и тем, что делал лейтенант. Фрэнсис откинул первый костыль, закинул руку Гарета себе на плечо и крепко ухватил его за запястье. — Давай, оставь второй, я держу тебя крепко. — Фрэнсис ухватил его за талию второй рукой. Гарет неуверенно отставил костыль и освободил руку. — И как же мы будем танцевать? — громко рассмеялся Гарет, и к нему присоединились супруга и Фрэнсис. — Она танцует, а ты веди ее. — Лейтенант, вы, смотрю, находчивый. — Поэтому я и лейтенант. — Ну, Виктория, цепляйся, — сказал отец, протянув руку. Девочка, краснея, все же вложила в нее свою ладонь. — Под все, что хорошо звучит. Здесь науки большой не надо. Знаешь «Барбару Аллен»[8]? — Ох, да, — смутился Гарет, украдкой посмотрев на супругу. — Кажется, я пел что-то такое под окнами. — Я начну, а ты подхватывай! Фрэнсис отсчитал несколько тактов и продемонстрировал свои худшие вокальные навыки. Гарет басисто перехватил инициативу и запел куда лучше лейтенанта, глянув на него с насмешкой. Они медленно покачивались из стороны в сторону, пока девочка, ведомая рукой отца, прыгала и кружилась, стараясь попадать под мелодию. Мария Хоуп скрестила руки на груди, усмехнулась и со следующего куплета запела нежным, чистым голосом. Гарет не замолкал, стараясь петь не хуже супруги. Фрэнсис же прислушивался и пытался хотя бы превзойти ребенка, крутившегося у их ног. На эти минуты лицо каждого окрасила улыбка. Печаль отступила. Когда песня закончилась, девочка радостно захлопала в ладоши и крепко обняла отца за ногу. — Ты очень сильный! — Петь только не научился, — виновато отозвался он, взглянув на Марию. — Если бы твой лейтенант пришел ко мне под окна, я бы даже ставни не распахнула. — Вы жестоки, миледи, — отозвался Фрэнсис, усаживая Гарета обратно в постель. — А я бы себе открыл. — Но я правда старался тогда, — засмеялся Гарет, поглядывая то на Фрэнсиса, то на присевшую рядом супругу. — Думал, вот, сейчас спою и она будет моей. — По сути так и получилось, — заметил Фрэнсис. — Не тут-то было! Она тогда послушала и вроде хотела что-то сказать. Но она злобно захлопнула окна. Мария тыльной стороной ладони проверила его температуру, поправила воротник и пиджак на его плечах. — Отец сказал мне, что если это вновь ты, то он сейчас выйдет и заколет тебя вилами. Я должна была сделать вид, что мне все равно. — А я все равно остался ждать под окном. И ты потом вышла. — Я лежала в кровати больше часа, думая над этим. Сказала себе: если он все еще стоит, я дам согласие. — На свадьбу? — поинтересовался Фрэнсис. — Что вы! — засмеялся Гарет. — Я даже о таком и просить тогда не мог. Хотел лишь, чтобы она приняла цветы. — Между прочим, я уже тогда решила, что выйду за тебя. Я говорила тебе это много раз. — Правда? Прости. Я как вспоминаю, сразу нервничаю, как в тот день. Знаете, сэр, такая женщина, самая красивая на наших улицах. Все за ней ухаживали. И тут я из Манчестера. Гарет заметно оживился: почувствовал прилив сил, жестикулировал и то и дело поправлял на руке браслет дочери или обручальное кольцо. — И как скоро вы сошлись? — продолжал поддерживать разговор Фрэнсис. — Ох, — виновато опустил взгляд Гарет. — Не помню… — В тот же день, — констатировала женщина. — Точно! Ты тогда вышла, я повел тебя в паб, где мы плясали и пили до утра. Потом провела меня к себе домой. Ой как злился твой отец. — Я из небогатой семьи, но мой отец был часовщиком с хорошей репутацией. Он выгнал Гарета веником из дома, а я потом через окно бросала ему вещи, чтобы он не стоял на улице голышом. — Нижнее белье так и не было найдено, — мрачно пробормотал Гарет. — Как не было? Его нашел отец и сжег в камине, читая при этом молитву от злых духов. — Ты мне это не рассказывала. — Ну, — загадочно протянула Мария, — тогда это тебе знать не надо было. — Дядя Фрэнк, — дернула его за рукав рубашки девочка. Фрэнсис обернулся к Виктории, улыбнулся и посмотрел на нее внимательно. — Это вам, — протянула ему браслетик. Фрэнсис присел на корточки и протянул ей руку, закатав рукав рубашки. Она осторожно надела на запястье свой подарок и долго возилась с узелком, затягивая его, чтобы тот точно не упал. — Благодарю вас, — учтиво склонил голову Фрэнсис, выпрямляясь. Он посмотрел на часы и тяжело вздохнул. До встречи с Изабеллой оставался всего час. Гарет заметил это и, прокашлявшись, сказал: — Спасибо вам, лейтенант, за то, что пришли. Я безумно вам благодарен. — Уже выглядишь лучше, — сказал Фрэнсис, хлопнув его по плечу. — Продолжай держаться. — Сэр. Еще раз спасибо вам. — Госпожа Хоуп, я оставлю в регистратуре номер телефона и адрес своего поместья. Позвоните мне, если что-то случится. Я займусь его переводом в другую больницу на этой неделе. Кощунство оставлять героя войны здесь умирать. — Сэр, вы не должны… — Это будет за счет министерства обороны. Так что не переживайте: пишите сразу, и я все устрою. — Спасибо вам, — улыбнулась ему женщина. — С вашего позволения, — Фрэнсис сделал короткий поклон. Гарет по привычке потянулся рукой к голове и отдал честь. Фрэнсис не растерялся и, вскинув голову, отдал ему ответное прощание. Он помахал рукой девочке и покинул палату. Как и обещал, оставил адрес в регистратуре, а затем, выйдя из больницы, вдохнул свежий воздух полной грудью. Фрэнсис чувствовал усталость, бродя по шумным улицам Лондона. День начался с похмелья, воспоминаний, разъездов. Он вспомнил, что толком даже ничего не ел. Глянув на часы, он вздохнул с досадой: у него оставалось еще полчаса, чтобы хотя бы перекусить. Фрэнсис был готов съесть даже свиную шкурку или же обычный хлеб с сыром и луком. На горячее он не надеялся. В заведениях сейчас это была большая редкость. Доехав до улицы Веллингтон[9] и выйдя из машины, он бегло осматривал дома, которые поднимались из руин. Старый викторианский камень вновь вставал кирпичик к кирпичику. Пахло свежей кладкой и известняком. Он узнавал углы, эркеры[10], балконы с облупленными колоннами. Эта улица навевала воспоминания: он, Даниэль и Генри почти всегда оказывались здесь, у одного и того же паба — Coach and Horses[11]. Он замедлил шаг. Плечи понуро опустились, улыбка исчезла. Бар на углу все еще стоял, но крыша обрушилась, витрина была выбита, а фасад покрыли черные подпалины пожара. Над входом покачивалась полусгоревшая вывеска, на которой уцелели лишь буквы C и H. Внутри все было черным и пустым. На полу лежала зола и обугленные балки, стойка провалилась, а табуреты были разбросаны по всему помещению. Когда-то тут пахло элем и жаренными орехами. Стены были зелеными, с деревянными панелями, над баром висела медная лампа. За углом стояла банка с маринованными яйцами, и каждый вечер старик за стойкой кряхтел, поднимая бочку с элем. — Давай я тебе покажу, как надо ухаживать за женщинами! — громко промямлил пьяный Генри. — Не смей, — покачал головой Фрэнсис. Но его было не остановить. Когда мимо проходила официантка, он выждал момента и легонько шлепнул ее по ягодицам. Девушка возмутилась, пробормотав ругательства под нос. — Давай теперь ты, Даниэль. Даниэль упрямо смотрел в одну точку на столе, не поднимая глаз. — Здесь очень много девушек. Мне нельзя на них смотреть. — Это еще почему? — посмеялся Генри, вальяжно откинувшись на стуле. — Не хочет он, — вступился Фрэнсис. — Зачем заставлять-то? — А ты? — Я не буду этого делать. — Почему? Ну же, докажи свою любовь к женщинам. Тебя с барной стойки уже все официантки глазами сожрали. — Я не буду никого шлепать без их разрешения. — А если они разрешат? — Тоже не буду. — Браво, само благородство, — хлопнул в ладоши Генри. — Может, ты из этих?.. — А может, ты из этих? — Я?! — вскрикнул Генри. — Ты стрелки переводишь? Да как ты вообще посмел подумать обо мне такое! — А что? — хитро улыбнулся Фрэнсис, закинув ногу на ногу, — наблюдаешь за теми, кто меня взглядом пожирает. Может, я тебе нравлюсь? За этот вопрос Генри швырнул в лицо друга жареный орех. Фрэнсис тихо рассмеялся, поймав его и быстро съел. — Благодарю за подношение, милорд. Буду считать это признанием в любви. — Ты меня оскорбил, понимаешь? Таким обвинением ты просто взял и нагло унизил меня! — Как можно оскорбиться от правды? Фрэнсис, не дожидаясь следующего ореха, тут же нырнул под стол. Орех пролетел над его спиной. Фрэнсис не вылезал — он видел, как Генри поднялся и навис над столом, и понимал, что проиграл. Но признавать поражение он не хотел. Фрэнсис резко вскочил, получил орех по макушке и тут же заключил Генри в крепкие объятия, перетянув его через стол. — Разобьете же… — Даниэль быстро убирал бокалы, придвигая их ближе к себе. — Я буду любить тебя до скончания жизни, о мой Генри, о мой Генри! — напевал ему Фрэнсис. — Отпусти немедленно! Посягательство на честь и достоинство сына политика! Фрэнсис отпустил друга и рухнул на стул, быстро осушая стакан пива и хитро посматривая на него. Генри метнул на него злобный взгляд и резко выпил рюмку джина. — Я дам тебе совет: если хочешь быть ближе ко мне, то женись на Изабелле. Будешь частью моей семьи. Даниэль бросил на Фрэнсиса осуждающий взгляд и наигранно рассмеялся: — Ха! Смешно! — Ну ладно, она тебе никогда не скажет «да». — Это еще с чего вдруг, друг? — нахмурился Генри. — Ты, конечно, самый симпатичный из нас, но девушек меняешь как нижнее белье. Она до свадьбы тебя не подпустит ближе расстояния вытянутой руки. А ты такое не любишь. Слушай, а может, у тебя много девушек потому что тебе нравятся… Фрэнсис вскочил с места, не договорив. В него тут же полетели жареные орехи один за другим. Он бежал по бару, а Генри пытался нагнать его с миской в руках. Даниэль тихо сидел за столом и продолжал смотреть в стол. Фрэнсис не стал подходить ближе. С противоположной стороны улицы он вглядывался в руины, где еще недавно там звучали их голоса. Он двинулся в сторону больницы святого Варфоломея. Больше всего в этом воспоминании его цеплял Даниэль, сосредоточенный лишь на одной мысли. Зная Изабеллу, Фрэнсис понимал: Даниэль наверняка не догадывался, что она думала о своем возлюбленном. После светских вечеров она молча, с отвращением на лице, смотрела в окно автомобиля. Потом часами сидела в ванной, словно пытаясь смыть с себя даже чужой взгляд. Как брат, он пытался понять, что она на самом деле чувствовала к Даниэлю. Но Изабелла хранила хладнокровное молчание, пока не началась война. Фрэнсис стоял в порту и смотрел на корабли, уходившие во Францию с военными на борту. Он собирался стоять, пока не проводит своих друзей взглядом до конца. Лишь через час он отступил от перил, поправив на голове берет, и медленно направился по дороге прочь, но знакомый голос вырвал его из раздумий. Изабелла подбегала к военным и портовым работникам, громко что-то говоря и указывая в сторону Ла-Манша. Фрэнсис быстро подбежал к ней, хватая за плечи и поворачивая к себе лицом. Он не знал, как реагировать, увидев впервые на ее лице слезы и смятение, потому быстро отступил, спрятав руки за спиной. — Даниэль… Скажи, что корабль еще не ушел, прошу, скажи… Я достала справку о том, что он может отказаться от службы, — протянула ему дрожащей рукой заключение врача. — Пускай лживое, но он не должен идти туда. Это же не на один год, Фрэнк. Он же там умрет… Фрэнсис аккуратно сложил лист бумаги и спрятал в карман военных брюк, после чего сделал шаг к ней, крепко обнял, прижимая ее голову к своей груди. — Они, должно быть, уже во Франции. Тот плач, что раздался после его слов, до сих пор звучал у него в ушах. Он вспоминал его еще отчетливее, когда смотрел, как Изабелла, прихрамывая, спускается по ступеням. Она выглядела уставшей, измученной, и даже улыбка, которую она подарила ему сейчас, казалась фальшивой. Совсем не той, что была до войны. — Фрэнк, — осторожно позвала она. — Прости, задумался, — сказал он, подходя ближе и беря ее под руку. — Я машину оставил недалеко. Можем поехать в «Риц» и посидеть там. — Замечательная идея. — Как прошла смена? Ты выглядишь уставшей, даже болезненно. — То же самое могу сказать и про тебя. Фрэнсис взглянул на ее лицо. Серые глаза не выдавали ничего, кроме опустошенности. Она не изменилась так сильно, как он. Если его черты лица потеряли юношеские очертания, став немного грубее, то у Изабеллы всегда была вечная молодость. Кожа ухоженная, легкий макияж: припудренный нос и щеки. Но даже в косметике она старалась держать сдержанность, присущую ее холодному взгляду. Иногда его бросало в дрожь, когда в ее словах или взгляде он узнавал Мариам Талли. — Даниэль писал тебе? — Да. Они с Генри сейчас в Берлине. Оба восстановились и просили не переживать за них. — Я думала, что он умер. Фрэнсис еле сдержался от желания резко остановиться. Фраза ударила ему в грудь, выбивая любую стойкость и выправку. — Я тоже думал. Но, слава богам, с ними все в порядке. Они хорошо едят, пишут письма домой. Ты разве не рада? — Ясно. Фрэнсис озадаченно взглянул на нее снова. Изабелла смотрела в сторону, отвернувшись от брата. — Снова что-то скрываешь. Поделись со мной, я попробую помочь. Что случилось? — Когда Даниэль был ранен во Франции, его отправили обратно в Англию. — Было дело, — закивал он. — Он через год снова был на ногах. — Я знаю. Я работала в этом госпитале. — Но это же хорошо, правда? Наверняка поэтому он и восстановился быстрее. — Это было странно, — продолжала она, — мы общались с ним так, будто ничего не было в Англии. Будто встретились впервые и построили все так, как должны были с самого начала. — Ты стыдишься этого? Или тебя… ты… — Фрэнсис нахмурился, сдерживаясь от нетактичного вопроса. — Говори. — Тебя мучает то, что после его возвращения на фронт и твоего выздоровления, с тобой произошло то, что произошло? Это тебя до сих пор гложет? Девушка молчала, не прерывая своего шага. В сердце Фрэнсиса зародилась тревога. — Изабелла, я не смогу тебе помочь, если ты мне не расскажешь. — Фрэнк. Он получал мои письма? — Да! Я даю тебе свое слово, что получал. — Посмотри мне в глаза и скажи, что это правда. Фрэнсис отпустил ее руку, встал перед ней и с ободряющей улыбкой сказал: — Я, Фрэнсис Талли из графства Кент, клянусь тебе, своей единственной младшей сестре: Даниэль Сэмюэльс, твой возлюбленный, получил каждое твое письмо. Изабелла поджала дрожащие губы, тяжело выдохнула и не сводила с него глаз, полных слез. Фрэнсис слегка нагнулся, испуганно спрашивая: — Боги, Изабелла, скажи же, что случилось? — Как часто он писал тебе? — Изабелла… — Как часто? — Примерно раз в два месяца я получал от него письма. Девушка зажмурилась и отвернулась от брата. Фрэнсис чувствовал себя бессильным перед ней, словно перед крепостью, возведенной из боли; он хотел разрушить ее и дать возможность вздохнуть полной грудью. Но она вновь повернулась к нему спиной, не позволяя помочь. — Всегда проще промолчать, чем сказать о болезненном вслух. — Дело не в этом, — она повернулась к нему, взяла его под руку и пошла вперед. — А в отношении. — Вы все построили заново, как ты сама сказала. Он любит тебя всем сердцем. Он выслушает и поймет. — Он не любит меня. — Началось… — простонал он. — И с чего ты это взяла? — Три письма за пять лет, Фрэнк. — Ну, Даниэль не всегда был общительным. — Это не оправдание. — Верно, но его можно понять. Ты должна его понять, Изабелла. Он был на фронте. Ты когда-нибудь была на передовой? Это ад, самый настоящий ад. — Фрэнк… Она не смогла продолжить, вновь отвернув взгляд. Фрэнсис крепче сжал ее руку и промолвил: — Прости. — Люди часто думают: если уж что-то заполучили и уверены, что это принадлежит им всецело, то делать для сохранения ничего не нужно. Это грубая ошибка, сродни предательству и обесцениванию дорогих твоему сердцу вещей. Иногда даже неосознанное молчание может заставить сомневаться в том, что все это было по-настоящему. — Хорошо, я, кажется, понял, — кивнул Фрэнсис. — Тогда так: как он приедет домой, сразу приезжай к нему. Поговорите, объяснитесь. Просто дай ему время. — Если это окажется неправдой… — Только без глупостей, — нахмурился он. — Я прекращу это моментально. — Если надо будет, помни: я всегда рядом с тобой. — Как всегда, — мягко улыбнулась она. Они прибыли на Пикадилли вечером и уселись за самый дальний столик, освещенном приглушенным светом люстр. В зале царила суматоха. Военные в парадных формах танцевали со своими дамами, одинокие джентльмены сидели в кругу товарищей, потягивая дорогой и редкий для того времени алкоголь, закуривая трубки и сигареты. Фрэнсис тоже закурил, сделал глоток пива прямо из бутылки и посмотрел на сестру, которая задумчиво разглядывала присутствующих. В ее взгляде он угадывал то же, что чувствовал сам. — Непривычно, правда? — Не то слово, Фрэнк. Будто это все неправильно. — Будто война должна продолжаться? — он склонил голову вбок и отставил пустую бутылку. — Нет, я про то, что наше присутствие здесь неправильно. Я не чувствую себя своей. Даже рада, что переехала в Лондон и живу теперь среди обычных людей. — Ты стыдишься своей хромоты? — Я, как и ты, когда-то жила одними светскими вечерами. А теперь сама мысль, что я могла бы вновь танцевать как в те дни, вызывает во мне отвращение. Мне не стыдно, просто так даже лучше. Фрэнсис хмыкнул, покачал головой, пробормотал что-то про упрямство и поднялся, застегивая жилет. — Я за пивом. Тебе что-то принести? — Нет, — кивнула она в сторону стакана, наполненного водой, — у меня свои прелести жизни. — Как же скучно, — бросил он с нарочитой учтивостью и направился к бару, заказывая бутылку пива и ром. Он осушил стакан крепкого алкоголя залпом, взял бутылку пива и быстро оглядел зал, где царили веселье и пиршество. Многие уже были изрядно пьяны, шатались по сторонам, но еще держались, стараясь сохранить хоть видимость достоинства в приличном месте. Фрэнсис вспомнил свой взвод и обещание: после войны привезти их в поместье и угостить дорогой выпивкой, но были вещи, которым не суждено было сбыться по воле судьбы. Он грустно вздохнул, выпрямился и провел рукой по волосам. Сосредоточив взгляд, словно стряхивая наваждение опьянения, он направился к столику. Фрэнсис медленно остановился, увидев перед Изабеллой двух мужчин: один уселся рядом с ней, другой встал, опершись рукой о спинку ее стула. Они выглядели вальяжно, несмотря на деловой вид, и это только усилило вспыхнувшую в Фрэнсисе злость и настороженность. Он подошел к столику и с грохотом поставил бутылку на стол; хмуро оглядел незнакомцев, уперев руки в бока. Фрэнсис встретился с почти умоляющим взглядом Изабеллы и нахмурился еще сильнее. — Джентльмены, это место занято. Прошу покинуть этот столик. — Такая прекрасная леди не должна сидеть одна. Раз вы, сэр, оставили ее без внимания, позвольте нам скрасить ее вечер. — Я вас вежливо попросил, — натянуто улыбнулся Фрэнсис, вскидывая подбородок вверх. — Мы лишь хотели познакомиться с прекрасной девушкой, ничего более, — заговорил второй мужчина. Стоящий рядом с Изабеллой потянул руку к ее плечу, и это мгновенно превратило гнев Фрэнсиса в действие. Он рывком преодолел расстояние между ними и несильно оттолкнул незнакомца от сестры. — Просто убирайся уже наконец. Ошеломленный, мужчина огляделся по сторонам и, нахмурившись, шагнул вплотную к нему. Изабелла и не предполагала, что брат позволит себе потерять контроль. Она вскочила с места и положила руку ему на грудь, стараясь жестом удержать от применения силы. — Как ты смеешь распускать руки в таких местах? — процедил незнакомец, сжимая его плечо. Фрэнсис проследил за движением его руки и заглянул незнакомцу в глаза. — Немедленно убери руку. — В героя вздумал поиграть? — он сильнее сжал пальцы на его пиджаке. — Думаешь, ты здесь единственный, кто может применить силу? — Я сказал немедленно убери от меня руку. — А что ты сделаешь? Здесь полно господ из высших кругов. Ну же, что ты сделаешь? — он неожиданно похлопал Фрэнсиса по щеке, ухмыляясь. — Фрэнк, давай уйдем, — умоляюще произнесла Изабелла. — Да, Фрэнк, уходи, — мужчина снова похлопал его по щеке. — Ну же, леди умоляет. — И вдруг ударил сильнее. Фрэнсис схватил пустую бутылку и резким движением ударил ею по голове незнакомца, разбив дно. Мужчина повалился на пол, хватаясь за голову. Фрэнсис замахнулся снова уже острием разбитой бутылки. Его схватили двое мужчин, бросившись сзади. Они не дали завершить смертельный удар и оттащили его в сторону. Фрэнсис яростно вырывался и даже почти освободился, но к ним подоспели еще двое мужчин в форме и помогли удержать его. Четверо удерживали одного, пока он метался по полу, требуя дать ему закончить начатое. Так Фрэнсис Талли оказался в участке, в обезьяннике за решеткой. Он нервно шагал взад-вперед, оглядывая серые стены, вдыхая сырой запах помещения. Он изредка поглядывал на Изабеллу, которая сидела напротив следователя и давала показания о произошедшем. Фрэнсис не унимался, бранясь себе под нос, что его выставили виноватым. Изабелла считала, что его гнев был необоснован: незнакомцы не сделали ничего такого, ради чего стоило срываться, а Фрэнсис был убежден в своей правоте. Кроуфорд Талли прибыл спустя час после поступившего звонка из Скотленд-Ярда. Он подписал бумаги о залоге и мрачно смотрел на сына, с которого снимали наручники. Не так он представлял первую встречу с сыном после долгих лет разлуки. Фрэнсис, проходя мимо отца, быстро бросил: — Я не считаю себя виноватым. — Другого ответа от тебя я и не ждал, — холодно сказал Кроуфорд, глядя на сына. Кроуфорд посмотрел на дочь, сидевшую на скамье, и подал ей локоть. Он сопроводил ее к выходу, где уже стоял Фрэнсис, неистово затягиваясь третьей сигаретой. Дорога до дома прошла в гробовом молчании. Кроуфорд кипел от злости: сын опозорил его в роскошном месте, на глазах у высокопоставленных лиц и джентльменов Лондона. Сам он держался до последнего, но, когда они оказались дома, он схватил Фрэнсиса за руку и повернул лицом к себе. — Ты даже не попросишь прощения за то, что сделал? — Только не начинай, — бросил Фрэнсис с отвращением, выдергивая руку. — Иди займись делом. Кроуфорд шумно выдохнул через нос, удерживаясь от того, чтобы отвесить за такие слова пощечину, но присутствие Изабеллы сдерживало его. — Почему все разговаривают со своими отцами как положено, по этикету, а ты умудряешься язвить и хамить мне? Сколько я должен терпеть это неуважение? Почему ты ведешь себя так же вызывающе, как твоя мать?! Фрэнсис подлетел, схватил его за грудки и встряхнул изо всей силы. — Ты не имеешь права говорить о ней что-либо, Кроуфорд Эдмунд Талли. Изабелла быстро встала между ними, разняла и, бросив на отца виноватый взгляд, увела брата к лестнице. Кроуфорд сжал челюсти, провел рукой по усам и крикнул ему вслед: — С завтрашнего дня, Фрэнсис Талли, ты обязан являться к специалисту! Твой неконтролируемый гнев никуда не годится! Фрэнсис только махнул рукой и грубо рассмеялся в ответ. Это разозлило Кроуфорда, но поддаваться гневу, как его сын, он не собирался. Мужчина громко хлопнул дверью комнаты отдыха. Фрэнсис вырвал руку из хватки сестры и резким движением расстегнул пуговицы рубашки. Он смотрел на стены, где еще оставались темные следы от когда-то висящих портретов семьи Талли. — Фрэнк? — осторожно позвала его Изабелла. — Оставь меня, — тихо сказал он, отступая от сестры. — Я спущусь к десяти на ужин. — Приведи себя в порядок, Фрэнк. Тебе нужно наладить отношения с отцом. Нельзя после стольких лет разлуки бросаться друг на друга с кулаками. Он кивнул ей в знак согласия и закрылся в своей комнате. Фрэнсис включил настольную лампу и уселся в кожаное кресло, приготовив бумаги, конверты и чернила. Первым делом он написал письмо в больницу Святого Варфоломея, добиваясь перевода Гарета Хоупа из лазарета. Прошение написано, упаковано в конверт и запечатано восковой печатью герба семьи Талли — голова овцы с короной на голове, держащая в зубах дубовую ветвь. Одно письмо было отправлено генералу Кларк с извинениями, и запечатал по всем стандартам. После написания официальных писем, он достал из ящика папку со своими банковскими выписками. Поверх папки была прикреплена записка от отца: «Как и договаривались: приглядел за бизнесом и акциями, пока ты служил». До совершеннолетия[12] сына Кроуфорд был его доверенным лицом, а позже они договорились, что он будет вести дела до окончания службы Фрэнсиса. Ричард Талли оставил одному Фрэнсису около миллиона долларов США. Сумма, какой мог достичь далеко не каждый успешный бизнесмен. — Ты умел владеть деньгами, — посмеялся Фрэнсис, взглянув на фотографию на столе. Снимок был сделан за день до смерти Ричарда Талли. Он, старый, но счастливый, сидел в компании четырех молодых девушек, держа сигару в руке, а во второй бокал с шампанским, и улыбался своей привычной широкой улыбкой. Фрэнсис не сомневался, что дедушка прожил счастливую жизнь и умер таким же человеком, которого он сам знал. На удивление, просмотрев документацию за шесть лет отсутствия, Кроуфорд вел бизнес грамотно, без рискованных вложений и без жадничества. Полмиллиона он оставил в бизнесе, где деньги продолжали приносить прибыль. Около трехсот тысяч вложил в акции, как долгосрочный доход. Двести тысяч держал в банковском резерве — это был личный счет Фрэнсиса до войны. Средняя годовая прибыль составляла около семидесяти тысяч, и за семь лет накопилось полмиллиона. Кроуфорд умело выводил бизнес в плюс и успел неплохо заработать денег для сына. По последнему отчету на начало июня на банковском счете Фрэнсиса после налогов и инфляции оставалось примерно сто двадцать тысяч фунтов стерлингов. — На них можно купить сто домов в Лондоне, — выдохнул Фрэнсис, откидывая папку на стол. Немного поразмыслив, он достал чековую книжку и выписал на талоны половину своего счета. — Британскому легиону[13] и Святому Данстону[14] — двадцать тысяч фунтов. Барнардос[15] — десять. Волонтерскому центру для женщин — восемь. И RSPCA[16] — четыре, — диктовал он, запечатывая конверты. В комнату постучал Джон и тихо вошел, прикрыв за собой дверь. — Молодой господин, письмо из Букингема. Приглашают на вечер награждения, — сказал он, подходя к столу. — Да, спасибо, Джон. Уинстон уже сообщил, — он быстро скомкал письмо с конвертом и бросил в урну. — Молодой господин, я хотел бы сделать вам подарок… Фрэнсис удивленно посмотрел на Джона, поднялся и подошел к нему. — Какой-то праздник? — Нет! Скорее, счастливое событие. Это вам от меня, — смущенно сказал он, протягивая виниловую пластинку. — Вы же любите музыку. Я подумал, вам понравится. Фрэнсис аккуратно принял подарок, раскрыл упаковку, и, подойдя к граммофону, запустил пластинку. Мягкая мелодия разнеслась по комнате, а за ней и нежный женский голос. — Чтоб мадам Вера Линн[17] жила долго, — перекрестился Джон. — Слушал ее, когда скучал по вам, молодой господин. — Спасибо, Джон, — улыбнулся Фрэнк. — Ужин готов? — Как раз хотел вам сказать, что кухарка приготовила и служанка подала все на стол. Старший господин и госпожа уже ждут вас. — Может, поужинаешь с нами? — предложил Фрэнсис, выходя из комнаты. — Вы же знаете, мое место с остальными слугами внизу, — торопливо сказал Джон, следуя за ним. — Даже если я буду настаивать? — Так любил поступать ваш дедушка, но не ваш отец. В доме главный он, и его слово для меня закон. — Ты не слуга, Джон, а часть нашей семьи. — Может быть, для вас да, но не для остальных. Они спустились вниз и разошлись в гостиной. Фрэнсис медленно подошел к длинному столу. Накрыт он был не весь, а лишь в первой трети, где стоял зажженный канделябр. Он опустился рядом с отцом, сидевшим во главе, бегло бросив взгляд на сестру напротив. Семья Талли принялась трапезничать. Долгое время они молчали. Напряжение витало в воздухе вместе со сквозняком, колышущим свечи и пламя в камине. Фрэнсис медленно перекладывал по тарелке запеченную картошку, заедая ее гуляшом. Он бросил взгляд на сестру, после на отца, который сосредоточенно резал свой пирог. Фрэнсис вспомнил, как похожий пирог ему достался в армии в консервной банке, и тогда та еда казалась ему божественной. Глава семьи молча ел и медленно пережевывал. Лицо его не выдавало ни радости, ни скорби; только задумчивость. Фрэнсис помнил, что лицо его всегда было таковым, но о чем он размышлял, наверное, даже Мариам Талли не знала. В свой последний месяц бабушка Фрэнсиса и Изабеллы доживала в мучениях. Ее возили в коляске, кормили кашами; зубы уже выпали, желудок отказывался переваривать пищу. Волосы выпали, и она стала носить платок. Лицо обвисло и утратило даже намек на прежнюю красоту. Холодное пренебрежение сменилось образом самой смерти воплоти, и вместе с переменами внешности рассудок тоже медленно покидал ее. Всю накопленную за годы ненависть она выплевывала на одного человека. — Ты знаешь, какой ты урод? — смеясь, говорила она за столом, пока молодая служанка рядом кормила ее с ложечки. Девушка была нанята сиделкой для пожилой женщины. Фрэнсису было ее жаль всем сердцем. Она была красива, и Мариам Талли подмечала это лишь в оскорблениях. Служанка молча терпела, продолжая умывать ее по вечерам, одевать, сопровождать на прогулки и кормить. — Жид, я обращаюсь к тебе, — проворчала Мариам, посмотрев на Фрэнсиса. Юноша оторвался от еды и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Сколько бы он ни твердил себе, что слова бабушки его не ранят, это было ложью. Фрэнсис попросту привык к оскорблениям и давно перестал считать их чем-то необычным для себя. Он посмотрел на взволнованную сиделку, на отца, который задумчиво рассматривал бокал с вином, и наконец на Мариам. Облегчением было лишь то, что Изабеллы не было рядом. Она не терпела таких слов и однажды вовсе перестала разговаривать с бабушкой, пускай их отношения были самыми стабильными в семье. — Жид выслушал вас, госпожа Талли, — отозвался юноша. — Уродец с гнилой душой… — кряхтела женщина. Каша со слюной стекала по уголкам губ. Девушка покорно вытирала их салфеткой. — Твой великодушный отец рассказал мне, что ты искал свою мать в Ист-Энде[18]. Ты знаешь, что она бросила и тебя, и сестру, и твоего отца, а ты все равно тянешься к грязи, как к своему источнику. Наверное, осознаешь, что это единственное место, которое ты заслужил. — Я должен был поговорить с ней, — Фрэнсис посмотрел на отца. Тот продолжал делать вид, что разговор его не касается. — Ты думаешь, что она хочет видеть то уродство, которое породила? — Это вы запретили ей видеться с детьми и приближаться к нашему дому. — Вот оно как, — женщина рассмеялась зловеще, так что юноше стало не по себе. Он не сводил взгляда с бабушки, ожидая очередной поток бранных слов. — Отродье, знаешь ли ты, что настоящая мать, даже под запретами, все равно бросилась бы к своим детям? Если бы она любила вас, пришла бы даже в ночи, невзирая ни на что. Кроме вас у нее ничего нет. Только дети Кроуфорда были лучшим приобретением в ее жизни. — Это вовсе не значит, что она нас не любила… — А деньги, которые она взяла от Кроуфорда, пообещав не приближаться к вам? И ее слова: что она никогда не хотела встретить Кроуфорда и жалеет, что не сделала аборт[19]? Фрэнсис резко повернулся к отцу и вопросительно посмотрел на него. — Это правда? Кроуфорд поднял взгляд на мать, затем перевел глаза на сына и молча кивнул. — Ищи ее сколько хочешь, — смеялась женщина, — но она тебя видеть не хочет. Она тебя ненавидит и за эти восемь лет это наглядно показала. Потаскуха. Мариам Талли громко рассмеялась и тут же закашляла. Сиделка хлопала ее по спине и протянула стакан воды. Пожилая женщина не приняла его, злобно взглянула и, скорчившись, плюнула ей на фартук. Фрэнсис и Кроуфорд поднялись со стола машинально. Юноша подошел к девушке и отвел ее в сторону. — Джози, пойдите отдохните. Госпоже Талли нездоровится, я позабочусь о ней. — Прошу прощения, — сдерживая слезы, пробормотала девушка и быстро покинула зал, попутно снимая с себя фартук. Фрэнсис вместе с отцом молча подхватили Мариам под руки и усадили ее в кресло. Женщина же не умолкала, продолжая гневную тираду, пока они поднимали ее на второй этаж. — Благодари отца за его благосклонность. Благодари за то, что он принимает такого урода, как ты, жид. Тебя бы в Германию. Вот они правильно делают: знают, что искоренять в обществе. Кроуфорд и Фрэнсис молча уложили Мариам в постель. — Жид, проверь свои книги. Некоторые я уже пустила на туалетные нужды. Тот том Шелли можешь не искать. Юноша отступил от постели, посмотрел на отца, но, не дождавшись ответа, бросился к себе. — Фрэнсис, — Кроуфорд догнал его в коридоре. — Книги, которые она взяла, я спрятал в твоем сейфе. Не оставляй ничего дорогого тебе на виду. Потерпи еще немного, — говорил он, не смотря сыну в глаза. — Скоро все закончится. Кроуфорд коснулся плеча юноши и ушел обратно в комнату матери. Это была ранняя весна 1939-го, и до смерти Мариам Талли оставался месяц. — Как поживает Лондон? — с легкой хрипотцой прервал молчание глава семейства, посмотрев на дочь. — Как квартира? Тебя устраивает все? Может, нанять личного водителя? — Не стоит, я обхожусь такси. — Сейчас в городе опасно. Я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло. Изабелла поймала прищуренный взгляд Фрэнсиса и натянуто улыбнулась. — Со мной ничего не произойдет. Я могу за себя постоять. Кроуфорд медленно кивнул и осторожно стал поглядывать на сына. — Фрэнсис. Я слышал, что ты делал большие успехи на войне. Блистательная карьера связиста, преподавателя, да еще службой в разведке отличился. Я горжусь тобой. — Это ты попросил Уинстона Кларка вернуть меня домой? — Я лишь хотел, чтобы ты остался живым… Фрэнсис с силой скрипнул ножом по тарелке. Изабелла испуганно взглянула на брата, Кроуфорд же устало прикрыл лицо рукой. — Сначала мешал мне попасть на фронт, потом отослал обратно домой. Не учел лишь, что тогда уже готовили высадку в Нормандии. Ты решил, что пронесло, ведь я уже был майором. — Но во Франции с тобой ничего не произошло. Фрэнсис сразу понял: Уинстон не сказал отцу ни о делах разведки, ни о том нападении. И это его не удивило, скорее он был благодарен за молчание. — Мама жива? Теперь скрипнула тарелка Кроуфорда. Он сделал быстрый глоток вина, вытер губы салфеткой и продолжил есть. — Зачем тебе знать? — Я хочу встретиться с ней. — Этому не бывать. — Значит, она жива. Будь она в могиле, ты бы уже прокричал об этом на весь Лондон. Лучше скажи сам, иначе я узнаю это другим путем. — Не узнаешь, — напряженно сказал мужчина. — Никто не даст тебе ее адреса. — Боишься, что она расскажет правду? — хмыкнул Фрэнсис, откидываясь на спинку стула. — Боюсь, что ты нахватаешься ее грязи. — Какой же ты мерзкий, Кроуфорд. Мужчина замер и укоризненно взглянул на сына. Они не отводили взгляда друг от друга. Изабелла с удивлением наблюдала за ними и поспешно придвинулась ближе к столу. — Фрэнк, у тебя награждение в Букингеме через два дня. Должно быть волнительно? Говорят, сам король явится. — У меня есть возможность пойти с кем-то. Пойдешь со мной? — улыбнулся он сестре. — Я работаю в этот день, но… Папа, сходишь, пожалуйста, с Фрэнком? Изабелла положила руку на руку отца. Он перестал хмуриться, задумался и тяжело сглотнул, затем коротко кивнул. — С радостью. — Она, должно быть, в гробу перевернется, — усмехнулся Фрэнсис. — Фрэнсис Талли, не смей так говорить о членах своей семьи. Она твоя бабушка. — Удивительно, что я даже имени не назвал, а все поняли, о ком речь. — Он вытер рот салфеткой и резко поднялся из-за стола. — Прошу простить. День был слишком долгим. С вашего позволения, я покину вас. Фрэнсис обошел стол, поцеловал сестру в щеку и поднялся наверх, останавливаясь у комнаты отца. Он нахмурился, задержав взгляд на двери и ее потертой ручке. В этой комнате Мариам Талли провела последние дни своей жизни. Кроуфорд Талли решил, что так будет лучше, точнее, это было последним желанием самой женщины. Спали они на двух разных постелях, расставленных по углам комнаты; Кроуфорд по каждому зову просыпался и, как к младенцу, подбегал к больной матери. Фрэнсис облегченно вспоминал, что в те дни жил в Оксфорде, сдавая экзамены второго курса. Изабелла рассказывала ему, как бабушка по ночам стонала от боли, лишая дом покоя. Когда наступил момент прощания, Кроуфорд попросил сына приехать домой. Фрэнсис не сопротивлялся. Он видел в этом возможность отпустить обиды и позволить бабушке уйти со спокойной душой. Он хотел сказать ей, что не злится. Их оставили наедине. Фрэнсис медленно присел на край кровати, но за руку бабушку так и не решился взять — слишком велика была пропасть между ними. Мариам смотрела на него сквозь полуопущенные веки, хрипела, но холодного взгляда не сводила. — Я опечалена. — Чем же? — тихо спросил он после короткой паузы. — Тем, что, глядя на тебя, Кроуфорд всегда будет видеть лицо своей бывшей жены. Юноша горько усмехнулся и резко покачал головой, не веря своим ушам. — Я хочу дать тебе напутствие. Фрэнсис наклонился ближе, ожидая следующих слов. Она, с кривой улыбкой, схватила его за шею, впиваясь ногтями в кожу и притянув к себе, прошептала: — Сдохни. Я хочу, чтобы ты умер самой мучительной смертью. Не доживи до двадцати. А если доживешь — мучайся до ста лет. Пусть твоя жизнь станет проклятьем, а душа не найдет покоя. Фрэнсис попытался выпрямиться, но женщина ухватила его второй рукой за шею. — Ты должен гореть. Сдохни. Сдохни. Сдохни. Юноша впервые применил силу против бабушки: резко оттолкнул ее и поднялся. С ужасом в глазах он выбежал из комнаты и поспешил в свою. Кроуфорд перехватил его за локоть, развернув к себе, и обеспокоенно спросил: — Что она тебе сказала? Вы смогли попрощаться? — Ничего такого, — натянул улыбку Фрэнсис. — Ее душа будет спокойна, поверь мне. Фрэнсис взглянул на свои ботинки и сильно зажмурился. Скоро ему исполнится двадцать пять, и, если верить проклятию Мариам Талли, он доживет до ста лет, полных мучений и страданий. Пока что все сбывалось с пугающей точностью. Он устал за этот день. Пускай особых дел он не сделал, но воспоминания давили, как неделя на фронте, когда они изнуренно ждали резервистов. Последующие два дня он занимался письмами, звонками с благотворительными центрами. Ко дню награждения он чувствовал себя совершенно не готовым. Ему не хотелось идти, но, увидев отца, который, казалось, сам спешил в зал награждения Букингема, пришлось привести себя в порядок. Он с отвращением надел парадный мундир, пригладил волосы и поехал с отцом в Лондон. Они даже словом не перекинулись. Оба молча уставились в окна. Фрэнсис заметил, что отец немного нервничал. Это удивляло: обычно самый сдержанный в семье, отец теперь, не скрываясь, потряхивал ногой и грыз ногти. Черный автомобиль остановился у восточного крыла Букингемского дворца, рядом с проходным павильоном и решеткой ворот. Стража в шотландских бердах[20] и темных мундирах, со штыками при ружьях, стояла по стойке смирно. Фрэнсис вышел первым в парадной форме, с офицерскими нашивками и аккуратно отполированными сапогами. Кроуфорд, следовал за ним, поправляя лацкан дорогого шерстяного пиджака. Дул пронизывающий ветер, но у стен дворца все казалось отгороженным от остального мира. У входа их встретил офицер в темно-красном сюртуке с золотыми пуговицами. Он поклонился и произнес, не глядя в глаза: — Мистер Талли, подполковник Талли. Прошу, следуйте за мной. Они вошли под своды Гранд-вестибюля, где массивные бронзовые канделябры отбрасывали теплый свет. На полу покоился восточный ковер ручной работы, а вдоль стен — темные, глянцевые деревянные панели. Потолок украшала лепнина с гербами английских округов; в нишах стояли античные статуи в римских тогах[21]. Их провели по длинному коридору, где висели зеркала в золотых рамах, картины времен Георга III[22] и бюсты королевских особ. Тишину нарушали только шаги по мягкому ковру. У двери их попросили остановиться, пока гости выстраивались в очередь: всех сопровождали камер-юнкеры[23] Кроуфорд и Фрэнсис вошли в широкий зал с высокими окнами, занавешенными красными шторами с золотой бахромой. Огромная люстра в три яруса, похожая на перевернутую лодку из света, нависла над ними, и Фрэнсиса невольно передернуло от величественного светильника. Вдоль стен стояли стулья с красной обивкой, уже частично занятые. На помосте стояли офицеры и представитель герольдии с длинным списком в руках. — Вот, пожалуйста, — тихо сказал дворцовый служащий. — Ваша фамилия под номером двадцать семь. Прошу занять место в левом ряду, по алфавиту. Фрэнсис посмотрел на отца, и Кроуфорд молча кивнул. Они прошли мимо гостей — одних сопровождали жены, других братья или сестры, некоторые пришли с пожилыми родителями. Стул был узким, с прямой спинкой, словно специально созданным, чтобы ни один гость не расслаблялся. Фрэнсис сел и положил руки на колени. Офицер из свиты короля вышел вперед и громко объявил: — Его Величество, король Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии — Георг Шестой! Зал мгновенно поднялся на ноги. Дверь отворилась, и монарх уверенной походкой зашагал вдоль рядов. Только когда он поднялся по ступеням к своей свите и отдал жест, все смиренно заняли свои места. Король шагнул вперед, принял первую награду от герольда и с улыбкой выжидал первого награждаемого. Зал притих. Легкое покашливание кого-то на дальнем ряду эхом отразилось от сводов потолка. На сцену вышел герольд[24]. — Лейтенант Джейкоб Харрис, Королевская артиллерия… Чтение началось; один за другим люди выходили на ковровую дорожку и принимали награды из рук короля. Фрэнсис знал почти каждого: с одними учился в академии, других встречал на фронте или через рукопожатия, третьи были старшими по званию. Он всматривался в их лица, пытаясь уловить следы усталости и отчаяния — шрамы, синяки под глазами, впалые щеки. Все они выглядели бодро, с улыбками на лицах, ухоженные и державшие спину прямо. С каждым награжденным он все сильнее ощущал себя чужим среди богатых и высокопоставленных людей, когда оглядывался на гостей — прекрасные платья, ухоженный вид девушек, деловой вид мужчин. Герольд отступил, объявляя: — Подполковник Фрэнсис Талли, Королевский корпус связи! Фрэнсис расправил плечи и сделал шаг вперед, чувствуя, как взгляды ложатся на спину. Отец оставался на месте, и не скрывая улыбки, подался вперед. Подполковник связи шел по ковровой дорожке, стараясь держать шаг ровным, не слишком быстрым и не слишком медленным: протокол требовал выдержки. Когда Фрэнсис приблизился, монарх начал речь. Это было редкостью — далеко не каждого сопровождали словами. Но эту фразу он явно читал не впервые: бумага в его руке была потрепанной, а интонация выверенной. — За образцовое исполнение долга в условиях боевых действий, за личную храбрость при спасении соединения связи в ходе Североафриканской кампании, за отказ покинуть позицию под вражеским огнем и восстановление линии, от которой зависело командование союзных сил. За все это подполковник Талли удостаивается ордена «За выдающиеся заслуги»[25] — в знак благодарности Короны и всей армии Соединенного Королевства. Фрэнсис застыл, лишь глаза его на мгновение метнулись в сторону. Георг Шестой приблизился, держа в руках бархатную коробочку. Он открыл ее, вынул крест на ленте с пурпурной каймой и, не торопясь, приколол награду к груди Фрэнсиса. Потом чуть отступил, посмотрел ему в глаза и коротко кивнул: — Спасибо за службу, подполковник. Королевство помнит. Фрэнсис чувствовал, как непонятный стыд поднимается к горлу, обжигая шею. Ему становилось неуютно, а чувство несправедливости сковывало его целиком. Он учтиво поклонился и хотел было уже уйти к своему месту, но неожиданно его окликнул герольд: — Прошу остаться, подполковник. Он замер. Пальцы сжались в кулак. Фрэнсис обернулся и неуверенно сделал шаг к королю. Взгляд его скользнул по рядам, остановился на отце. Кроуфорд, не вставая, кивнул и улыбнулся. Герольд, взяв свиток, развернул его и зачитал: — По воле Его Величества, по согласию Совета пэров, и в знак признания доблести, преданности и заслуг, явленных в служении Короне и Отечеству, да будет восстановлен титул, некогда принадлежавший дому Талли. С правом ношения цепи барона и с возвращением всех почестей, утраченных, но не забытых. Мы признаем не только военные заслуги подполковника Фрэнсиса Талли, проявленные в сражениях, миссиях разведки, в служении чести и справедливости. Но и благородство рода, что на протяжении веков был опорой юга королевства. От имени Короны и по праву пэрства мы вручаем Фрэнсису Талли цепь барона, дабы имя его вновь звучало в Палате лордов, а честь его рода сияла среди иных. Фрэнсис стоял бледный, не слыша никого вокруг, опустив взгляд. Он тяжело дышал, когда король подошел и повесил на его шею цепь из золота, с медальонами и гербом семьи Талли. Ему казалось все это неправильно. Он чувствовал, что не заслужил ни этого титула, ни награды за службу короне. Перед глазами пронеслись оторванные руки и ноги, в ушах загремели танки и артиллерия, а за ними слова из далекого прошлого: «За мертвого маме заплатят больше». — С этого дня и навеки впредь — милорд Талли, — сказал король, отступая в сторону. Фрэнсис почувствовал, как у него закружилась голова. В глазах потемнело, в ушах разом загремела канонада артиллерийских орудий. Он схватился за горло, будто чужая петля стянула дыхание. — С вами все в порядке, лорд Талли? — тихо спросил герольд, подходя ближе. Фрэнсис закашлялся, сильнее сжимая шею. Выстрелы в ушах сменились тянущимся металлическим звоном, от которого он зажмурился. Когда же Фрэнсис открыл глаза, пелена исчезла. Рука медленно опустилась, а глаза расширились от ужаса. На громадной люстре висела веревка. В петле был солдат в зеленой, потертой форме; тело не шевелилось, лишь медленно проворачивалось вокруг своей оси, показывая лицо. Но его не было — только гнилое мясо, в котором копошились черви. На плече у повешенного сидел черный ворон с золотым венцом на голове. Он медленно и неотвратимо клевал глазницу мертвеца, вытаскивая и пожирая личинок. Фрэнсис, не замечая, задел короля локтем и сделал шаг вниз. Из-за спины монарха рванулись два офицера из свиты, явно собираясь схватить подполковника за руки и вывести его из зала. Но Георг VI поднял ладонь, останавливая их. — Довольно, — тихо сказал он. — Лорд Талли взволнован. Дайте ему прийти в себя.[26] Фрэнсис спустился и застыл под люстрой, не отрывая взгляда от мертвеца. Зал загудел — гости перешептывались, кто-то ахнул, журналисты защелкали фотоаппаратами и лихорадочно заносили в блокноты каждую деталь. Он поднял голову, заглянув в глаза ворона. Птица каркнула, и он снова зажмурился. Когда открыл глаза, ни петли, ни солдата больше не было. Остался лишь гул толпы. Фрэнсис резко обернулся к королю, поправил на запястье детский браслетик Виктории Хоуп и дрожащим голосом спросил: — Эмиль Боннель… его будут награждать? Герольд и король переглянулись. Служащий пробежался глазами по списку и, наклонившись, шепнул монарху несколько слов на ухо. — Прошу простить меня, лорд Талли, — громко произнес монарх, — но его нет в списке. Фрэнсис ощутил такую ненависть, что, с отвращением на лице, не поклонившись королю, зашагал прочь. Люди не знали, как реагировать: они готовы были вскочить, возмущаясь нарушением регламента, но любое движение тоже нарушило бы правила. Фрэнсис с грохотом раскрыл двери, покидая зал, и пока он шел по золотому коридору, быстро снимал с себя цепь пэра и срывал с красной ленты орден. Он выскочил из Букингема взъерошенным, с расстегнутыми пуговицами на мундире. Красная лента уже лежала на гравии. Фрэнсис подошел к машине, у которой стоял Джон, и быстро закурил. — Ого, какая красота, — пробормотал мужчина, смотря на цепь. — Знаешь, сколько людей можно вылечить, если ее продать? — горько усмехнулся он, делая глубокую затяжку. — А что это за украшение такое? — Цепь пэра. Теперь я барон. Милорд, — театрально кривлялся Фрэнсис, смотря на затянутое небо. — Милорд, — тут же опустился на одно колено Джон. Фрэнсис резко подхватил его за локти и поднял обратно на ноги. — Не смей меня так называть. Никогда. Ясно? — Прошу прощения, мило… молодой господин. Кроуфорд стремительно вышел из Букингема и, подойдя к ним, даже не успел открыть рта. Фрэнсис швырнул отцу цепь пэра вместе с орденом и, собираясь сесть на переднее сиденье, сказал: — Положи ей это на могилу. — Фрэнсис Талли! Что ты натворил? Я ради тебя отправил письмо о возвращении титула семье, а ты показал себя неблагодарным! Да еще перед Его Величеством! Такое неуважение!.. Фрэнсис выскочил из машины, рванул отца за грудки и впечатал в автомобиль. — Еще раз заикнешься про неуважение, и ты меня больше никогда не увидишь. — Молодой господин! — Джон бросился к ним, пытаясь оттащить Фрэнсиса. — Ты неблагодарный, Фрэнк! Я делал это не ради Мариам Талли, а ради тебя, потому что ты заслужил орден и баронский титул! Но ты даже королю не поклонился! — Я поклонюсь ему только тогда, когда он посетит семьи каждого из моего взвода. Разговор окончен. Фрэнсис сел в машину, хлопнув дверью. Джон виновато поклонился Кроуфорду, распахнул перед ним дверь и, едва они сели, поспешил вывезти машину с территории Букингема. С отцом Фрэнсис не разговаривал целую неделю. Изабелла, узнав обо всем со слов Джона, приехала в поместье, отпросившись с работы. Она разговаривала с каждым, словно дипломат, курсировавший между комнатами двух враждующих сторон. Только после долгих уговоров со стороны сестры Фрэнсис решился зайти в кабинет к отцу. Он коротко постучал, зашел внутрь и сел в кресло у камина. Кроуфорд несколько раз кашлянул и взглядом указал на стул перед своим столом. Фрэнсис нарочито медленно поднялся с места, опустился напротив отца и, наклонившись над столом, долго смотрел Кроуфорду в глаза. — Ты теперь барон. У лорда есть обязанности: приемы, вечерние выезды, встречи… — Зачем? — Я хочу, Фрэнсис, чтобы тебя уважали. — А я не хочу, чтобы меня уважали за нее, — бросил он взгляд на цепь пэра, лежащую на столе у отца. — Ее дали не просто так, а за твои заслуги, за службу, какой не знала вся наша семья. Ты войдешь в историю, твои дети будут гордиться тобой… — А ты? — Фрэнк, я горжусь тобой. И я хочу для тебя всего самого лучшего. — Кроуфорд откинул очки и сцепил руки на груди. — Тебе надо знакомиться с прелестными дамами. Ты не ловелас, как Ричард, но все шансы у тебя есть: лицо, харизма, статус, образование, доблесть… — Еврейский выродок, — прошептал Фрэнсис. — Я никогда тебя так не называл. И слова Мариам Талли для меня никогда не были истиной. — Тогда почему ни разу не сказал ей об этом? Ты всегда стоял в стороне и наблюдал за тем, как она меня унижала. О каком достоинстве может идти речь, если ты не был способен на защиту? Тебе понадобились орден, цепь пэра и звание подполковника. Только это заставило тебя хоть немного уважать меня. Скажи, отец, ты по-настоящему гордился мной до войны? Кроуфорд долго смотрел на сына, который постепенно вскипал от злости. После паузы он надел очки, вернулся к бумагам и спокойно констатировал: — Тебе нужна жена. — Боги, помогите, — простонал Фрэнсис, прикрывая лицо руками. — Причем здесь вообще женитьба?! — Женщины из хороших семей стали ходить по многим клубам, тебе стоит туда заглядывать. — Мы с тобой вообще о разном думаем. Просто прелестно! Восклицания Фрэнсиса прервал телефонный звонок. Кроуфорд поднял трубку. — Добрый день… Лейтенант Талли? Проявите уважение: барон и подполковник Талли.… Кроуфорд не успел договорить, как Фрэнсис выхватил телефон из рук отца. — Младший лейтенант Талли слушает! Гарет? Это ты? Тебя перевели в больницу? — Простите, — хрипло начала Мария на том конце. — Я звоню сказать вам… Гарет скончался сегодня утром. — Госпожа Хоуп… примите мои соболезнования. — Фрэнсис медленно опустился на стул, сжимая трубку. — Я могу быть для вас полезен? — Я хотела вам сказать спасибо за тот день. Вы подарили ему целую счастливую неделю жизни. — Можете назвать свой адрес? Фрэнсис быстро взял у отца записную книжку с карандашом. — Не думаю, что это необходимо. — Я хотел бы вам передать то, что может помочь. Не хочу навязываться, но когда будут похоро… — Родители Гарета категорически отказываются вас видеть. Я пыталась уговорить, но они стоят на своем. — Я понимаю, госпожа Хоуп. Не оправдывайтесь. Мария дрожащим голосом назвала адрес, который Фрэнсис быстро записал. — Спасибо вам еще раз, лейтенант Талли. Спасибо, что сделали все возможное, чтобы мой супруг прожил дольше. Раздались гудки. Фрэнсис медленно вернул телефон отцу, выдернув лист из блокнота с адресом и поднялся на ноги. Он перевел взгляд на цепь пэра, потом на отца и язвительно бросил: — Смотри, не задуши себя этим во сне. Через неделю, в промозглое утро июня, у скромного дома на окраине Лондона остановился автомобиль. Фрэнсис вышел один. В руках он нес две тяжелые сумки, перевязанные бечевкой. В одной лежала теплая одежда: шерстяные носки, пальтишко, синие варежки. В другой — кукла с подвижными руками и сверток цветных карандашей в кожаном пенале. Мария открыла дверь сама. Лицо осунулось, но взгляд ее был тверд, показывая силу характера, несмотря на недавнюю потерю. Фрэнсис молча кивнул и передал ей сумки, не входя в дом. — Она сможет ходить в хорошую школу, — сказал он, не решаясь заглянуть в глаза. — Я записал ее. Генерал подтвердил, все оформлено. Он протянул конверт, но Мария не взяла, молча покачала головой. В этот момент подошла к входу девочка и сразу же обняла маму за ногу, прижимая к груди грязного плюшевого мишку с оторванной лапой. — Здравствуйте. Мама мне не говорит, но вы не знаете, когда папу откопают, и он снова вернется домой? Фрэнсис опустился на одно колено перед ней и протянул конверт. — Я тоже не знаю, Виктория. Но он всегда рядом. — Но я его не вижу. — Нужно время. А если он не появится, знай: он будет говорить с тобой через других людей. Пусть каждое «я люблю тебя» в твоей жизни будет его словами. Фрэнсис поднялся и, посмотрев на Марию, сделал низкий поклон. — Спасибо, — тихо сказала она. — За все. — Не благодарите. Это я должен благодарить вас. Когда автомобиль отъехал, Виктория побежала к матери и протянула конверт, который все это время сжимала в ладошках. Мария развернула его. Внутри лежали банкноты на сумму две тысячи фунтов и короткое письмо на плотной бумаге без подписи. В письме не было ни обращения, ни даты. Только одна строчка и несколько куплетов, выведенные знакомым, уверенным почерком: Скажите Виктории, что эти деньги от ее отца. «Когда он умер и был похоронен, Сердце ее наполнилось скорбью. «О, мама, мама, постели мне постель, Я умру завтра». И лежа на смертном одре, Она молила похоронить ее рядом с ним И горько жалела о том дне, Когда отказала ему. «Прощайте, — сказала она, — все девы, И не повторите моей ошибки. Пусть гибель жестокой Барбары Аллен Станет для вас предостережением».[27] [1] Сепсис — тяжелое инфекционное осложнение, сопровождающееся заражением крови. [2] Мэрилебон — район в центре Лондона, к северу от Оксфорд-стрит. [3] Вестминстер — административный центр Лондона, где расположены парламент, правительственные учреждения и министерства. [4] Букингемский дворец — официальная лондонская резиденция британских монархов. [5] Георг VI (1895–1952) — король Великобритании и доминионов Британского Содружества в 1936–1952 годах, отец королевы Елизаветы II. [6] Лизол — дезинфицирующее средство на основе фенола. [7] Герцог Глостерский — Принц Генри (1900–1974), герцог Глостерский, брат короля Георга VI. [8] Барбара Аллен —  традиционная английская баллада XVII века. [9] Вэллингтон — улица в районе Ковент-Гарден в Лондоне. [10] Эркер — архитектурный элемент в виде выступающей из плоскости стены части здания с окнами.. [11] «Coach and Horses» (Экипаж и лошади) — одно из традиционных названий английских пабов. [12] В первой половине XX века в Великобритании возраст совершеннолетия составлял 21 год. [13] Британский легион — объединение нескольких ветеранских организаций после Первой мировой войны. К 1940-м годам стал крупнейшей благотворительной структурой Великобритании, оказывавшей помощь ветеранам, их семьям, а также семьям погибших солдат. [14] Святой Данстон — благотворительная организация, основанная в 1915 году для помощи солдатам, потерявшим зрение на фронте. [15] Барнардос — крупнейший детский фонд Великобритании, основанный в 1866 году доктором Томасом Барнардо. К середине XX века организация содержала приюты, школы и программы помощи детям-сиротам и детям из малоимущих семей. [16] RSPCA — общество защиты животных. [17] Вера Линн (1917–2020) — британская певица, прозванная «любимой девушкой нации». Во время Второй мировой ее песни («We’ll Meet Again», «The White Cliffs of Dover») поднимали моральный дух армии и гражданского населения. Ее голос звучал на радиостанциях и в госпиталях, а в Британии считался символом надежды. [18] Ист-Энд — район на востоке Лондона, известный в XIX–XX веках бедностью, трущобами, криминалом и большим количеством эмигрантов. [19] Аборт считался уголовным преступлением и разрешен был только в редких случаях для спасения жизни матери. [20] Шотландские берды — высокие меховые головные уборы, часть парадной формы гвардейцев британской армии. [21] Тога — традиционная верхняя одежда граждан Древнего Рима. [22] Георг III (1738–1820) — один из самых долго правивших британских монархов. Его эпоха связана с важнейшими событиями: потерей североамериканских колоний, Наполеоновскими войнами и расцветом промышленной революции. [23] Камер-юнкер — традиционный придворный чин. [24] Герольд — официальное должностное лицо в системе британской геральдии. [25] Орден «За выдающиеся заслуги» —  британская военная награда, учрежденная в 1886 году королевой Викторией. Вручалась офицерам за личную храбрость и умелое руководство в боевых условиях. Во Второй мировой войне стала одной из самых престижных наград, особенно для офицеров среднего звена. [26] Современники отмечали, что Георг VI отличался редкой для монарха способностью проявлять такт и сочувствие: он считал, что ветеранам и пострадавшим нужна не строгость, а понимание. [27] Отрывок из народной баллады «Барбара Аллен».