Гроза на заре

Июль 1945 года. Лондон, Англия Фрэнсис Талли. Имя и фамилия, вместе с родом и поместьем, с титулами и наследием, — все, от чего нельзя избавиться, вызывало только отвращение. В каждом слоге имени слышалась навязанная судьба. Не им выбранная, но вписанная в его шаги и поступки. Сбросить эту ношу невозможно, и все, что оставалось, нести ее дальше, пока тело еще подчиняется воле. «Эта ненавистная жизнь», — подумал он, глядя на то, как работники кладбища засыпают землю в свежую могилу. Каждый взмах лопаты сопровождался глухим ударом. Он не отводил взгляда, наблюдая, как пустой гроб исчезает под влажной рыхлой землей. Иен Лоуренс. Не просто имя в списке, а часть памяти, которая остается с человеком до конца жизни. Малый взвод, с которого все началось. Девять молодых ребят, еще не знавших страха, смотревших на него с надеждой и веривших не только в его командование, но и в него самого. Дождь не прекращался. Холодная вода стекала по лицу, забивалась в складки одежды, проникала под воротник. Волосы прилипли к лбу, скрывая усталый взгляд. На выгравированном камне было выведено имя, которое он не мог забыть. Перед глазами вновь был 1942 год. Северная Африка. Вторая битва при Эль-Аламейне — его первая победа, за которую пришлось заплатить слишком высокую цену. Он вспомнил жар пустыни, вкус пыли во рту, тяжесть винтовки на плечах, запах гари и пота, смешанных с кровью. Губы дрогнули, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее улыбку без радости и облегчения. Фрэнсис вспоминал обгоревшие руки, слоившуюся кожу на шее, боль в спине, сопровождавшую каждый шаг. Он не мог укрыться от палящего солнца, и через несколько дней кожа сходила клочьями, открывая тонкую, уязвимую поверхность, чувствительную к каждому прикосновению. Теперь там остались мелкие, почти незаметные шрамы. Они напоминали о днях, когда жизнь балансировала на грани, смерть стояла на расстоянии вытянутой руки, а каждый день казался незаслуженным чудом. Резкий порыв ветра и усилившийся дождь вернули его в холодные, сырые английские края. — Нас осталось двое из десяти… — выдохнул он. Фрэнсис опустился на колени в мокрую землю, тяжелую от дождя, и склонил голову, позволяя каплям стекать по лицу. — Господин! — донесся позади прерывистый, надломленный голос. Женщина, чье лицо исказилось от горя, стояла, крепко сжимая в пальцах промокший платок. Ее черное платье липло к телу под тяжестью дождя. Это была мать Иена. Фрэнсис ощутил, как сердце болезненно сжалось. Он подумал о своей матери. О той, что давно ушла из его жизни, оставив в нем пустоту, которую он так и не смог заполнить. Фрэнсис поднялся с колен и, не думая о приличиях, обнял женщину. — Вы не должны, сэр, — прошептала она, отстраняясь. — Вы господин, а я… — Вы мать солдата, погибшего за свою страну, — тихо ответил он, не ослабляя объятий. — И ничто не делает вас менее достойной. Он отступил на шаг, бросил взгляд на испачканные колени и машинально отряхнул брюки. — Всего лишь грязь, — пробормотал он и вновь посмотрел ей в глаза. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь или поддержка, просто напишите. Или пришлите кого-нибудь. Я отвечу. Фрэнсис замолчал, лицо потемнело, и каждая морщина на лбу казалась следом еще одного имени, вычеркнутого из жизни. — Мой взвод сделал из меня человека, — произнес он тихо. — А теперь мне остается лишь приходить на могилы тех, кто был мне близок, как братья. — Я благодарна вам, сэр, — прошептала она, едва справляясь с дрожью. — За то, что вы приехали. Он бы обрадовался. Он так уважал вас и часто писал о вас… Фрэнсис поджал губы, стараясь не поддаться нахлынувшей волне воспоминаний. Он снова взглянул на рыхлую землю, руки сжались в кулаки. — Жаль, что только такие обстоятельства позволяют нам встретиться. Я буду молиться за вас, миссис Лоуренс. И за Иена. Он сделал шаг назад, низко поклонился и, не оглядываясь, пошел прочь. Холодные капли дождя текли по его лицу, смешиваясь со слезами. Пройдя до середины кладбища, Фрэнсис остановился. Его взгляд поднялся к серому, бесконечно печальному небу. — Нас осталось двое, Эмиль Боннель, — прошептал он. — Прошу, не дай мне больше получать письма о смерти. Он глубоко вдохнул, потряс головой, отгоняя нахлынувшие чувства. Затем, собравшись с духом, направился к ожидавшей его машине. — Вы весь промокли, господин, — заметил Джон, открывая для него дверь. — В Дом офицеров, — тихо велел Фрэнсис, усаживаясь на заднее сиденье. — Может, вам лучше переодеться? Или вы хотите явиться в Дом офицеров в траурном виде? — с ноткой беспокойства уточнил водитель, усаживаясь за руль. — Джон, — резко перебил Фрэнсис, прокашлявшись, — чего заладил? Я сказал — в Дом офицеров. Водитель кивнул, завел мотор и тронулся с места. — Простите, молодой господин… я беспокоюсь за вас, — тихо сказал Джон, не отрывая глаз от дороги. Фрэнсис сидел на заднем сиденье, бросив взгляд в окно, за которым тянулись залитые дождем улицы. Его пальцы нервно сжимали ткань брюк, но лицо оставалось непроницаемым. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоить стягивающее грудь напряжение. — Знаешь, иногда кажется, что ты беспокоишься обо мне больше, чем мой собственный отец. — Не стоит так говорить, молодой господин, — осторожно возразил Джон, крепче сжимая руль. — Он вас любит. Просто показывает это по-своему. Вот, даже от вашего имени отправил извинения королю. — Говоришь как настоящий дипломат. А ведь ты знал меня, когда я был всего лишь ребенком. — Так и есть, молодой господин. Но вы были необычным ребенком, — ответил Джон, сдержанно улыбнувшись. — Уже тогда вы держались с достоинством, хоть и не любили лишнего внимания. — Достоинство? В ребенке? — усмехнулся Фрэнсис. — Да брось. Я всего лишь сын аристократа и ничего более. — Господин, вы говорите так, будто это что-то малозначительное. В ваших чертах есть благородство и выдержка. Простите мою смелость, но во всем вашем облике есть что-то ангельское. Фрэнсис рассмеялся уже искренне, покачал головой и с легкой насмешкой посмотрел на Джона, закинув ногу на ногу. — И что же, по-твоему, делает меня ангелом? — Все, господин. Черты лица выразительные и чистые. — Ты преувеличиваешь, — усмехнулся Фрэнсис. — Прямо Давид Микеланджело, да? Продолжай. Даже интересно, что скажешь дальше. — Волосы, господин, — не сбавляя тона, продолжил Джон. — Когда вы не стрижетесь, они начинают слегка виться. Эта волна делает вас моложе. Почти возвращает в те годы, когда вы были подростком. Фраза повисла в воздухе, и лицо Фрэнсиса помрачнело. Он сжал кулаки и закрыл глаза, стараясь вытеснить воспоминания. Его голос стал сухим, почти отрешенным: — Долго нам еще ехать? Джон бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и уловил перемену в лице пассажира. — Немного, молодой господин. Осталось всего несколько минут. Дом, куда прибывали офицеры, был наполнен шумом голосов, звоном бокалов, запахом дорогих духов и блеском полированных туфель. Его построили еще в девятнадцатом веке, и сейчас он снова стал местом собраний для высшего офицерства. У входа его встретили напряженные взгляды, не скрывающие осуждения. Один смерил его взглядом, задержавшись на промокших брюках и грязных ботинках. Другой шепнул соседу, откровенно удивляясь его виду. Фрэнсис произнес свое имя, предъявил документы и молча прошел внутрь, не удостоив их ни словом, ни взглядом. Прислуживающие поспешно сменили выражение лиц на почтительное, склонились и отворили перед ним двери. Он снял промокший пиджак, повесил его и направился по длинному, ярко освещенному коридору. Люстры свисали с высокого потолка, отбрасывая свет на натертый до блеска пол и стены, украшенные портретами генералов. Чем ближе он подходил к залу, тем громче становился смех. Звонкий, но неестественный, будто каждый был обязан смеяться сильнее, чем хотелось. Фрэнсис остановился у порога; взгляд скользнул по залу, по собравшимся в парадных фраках, с сверкающими погонами и в лакированных ботинках. Женщины, щеголяя в платьях, громко смеялись. Мужчины, держась уверенно, обсуждали последние новости, хватались за бокалы с шампанским и быстро их осушали. Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул и прислонился лбом к дверному косяку. — Несправедливо, — тихо пробормотал он, проведя рукой по влажным волосам, и с трудом подавил сдавленный стон. — Подполковник Талли! — раздался за спиной грубый, узнаваемый голос. Фрэнсис мгновенно выпрямился, развернулся и встал по стойке смирно, чтобы отдать честь. — Ну что ты, — с легкой улыбкой отозвался генерал Кларк, приближаясь. — Это ведь светское мероприятие, а не передовая. Он окинул Фрэнсиса внимательным взглядом с головы до ног, не скрывая своего изучения. — Не стоило тебе приходить в такой день, — тихо сказал он, прикуривая сигарету. Огонек на секунду осветил его лицо, подчеркнув морщины, тени под глазами и напряжение в челюсти. Генерал протянул сигарету Фрэнсису, и тот, не раздумывая, принял ее. — Несмотря на свое хладнокровие, я тоже помню своих первых бойцов, — продолжил Кларк, выдыхая клуб дыма. — Со стороны кажется, что управлять людьми просто. Но когда ты несешь ответственность за каждого, каждый врезается в память. А потом, когда переходишь к батальонам, к полкам, к армии: значимость одной жизни растворяется. Это все еще жизнь. Но ее вес ты перестаешь ощущать. — Он замолчал, отводя взгляд. — Может, я просто стал жестоким. Фрэнсис сделал глубокую затяжку, позволяя табаку обжечь горло горечью. — Нет, сэр. Война сделала нас такими. — Войны устраивают люди. Вдалеке по-прежнему звучали музыка и смех, звенели бокалы в руках офицеров и их жен. Этот мир, наполненный светом и движением, не замечал их двоих. — Кстати, — сказал Кларк после паузы, с легким удивлением. — Зачем тебе понадобилось расписание остановок часов Вестминстерского дворца[1]? Просьба, признаюсь, неожиданная. Я даже удивился. — Думал, что смогу там уединиться и смотреть на ночной город. Пока механизм работает, находиться внутри невозможно. А мне хочется тишины. — Я тебя понял, — кивнул генерал. Он отошел к пепельнице, выбросил окурок, сунул руки в карманы и немного отстранился. — Узнал, что работы ведутся, мягко говоря, нерегулярно. Позвоню тебе накануне отключения механизма. — Спасибо, сэр. Генерал закурил новую сигарету и нахмурился. — Знаешь, всегда забывал тебя спросить, — осторожно начал Уинстон Кларк. Фрэнсис настороженно следил за движениями его пальцев, за выражением лица, где проступал оттенок тревоги. — Я вас слушаю. — Помню твою бурную реакцию на новость о том, что многие коллаборационисты не понесли должного наказания. С тех пор прошло уже три месяца. Смог ли ты принять реалии и законы военного времени? Или по-прежнему всем сердцем жаждешь крови за вранье и предательство? — Франция забрала жизни и принесла страдания. Я выслеживал людей, которые никогда не познали правосудия, а некоторые из них едва не отправили меня к праотцам. Думаете, я питаю особую любовь к Франции? — Франция, — задумчиво повторил генерал. — «Динамо»[2] и «Оверлорд». М-да. — Он качнул головой и затянулся. — Зато Париж почти сохранился. — А Лондон — нет, — мрачно заметил Фрэнсис. — Вы знаете, как я отношусь к их капитуляции перед Рейхом. И вы все равно продолжаете сотрудничать с коллаборационистами. Генерал на мгновение остановился, глядя на кончик своей сигареты. — Таков мой долг, — наконец сказал он с едва заметным сожалением. — Но скольких мы поймали после — тех, кто пытался скрыть свой коллаборационизм. Да, некоторые избежали наказания, но многих все же арестовали и предали трибуналу. — Думаю, вы погрязли в этой вакханалии задержаний, допросов и судебных дел, — с насмешкой бросил Фрэнсис. Генерал посмотрел на него с грустной улыбкой. — Всего лишь наблюдал. И продолжаю наблюдать, будь в этом уверен. — Он положил руку на плечо Фрэнсиса. — Ты помрачнел, Фрэнк. Езжай домой. Спасибо тебе за все. Ты был самым отважным подполковником, которого я знал. Учтиво склонив голову, генерал удалился в зал. Фрэнсис посмотрел ему вслед и шепнул себе под нос: — Был… Бросив окурок, он прошелся по коридору быстрыми шагами, наблюдая за своим отражением в зеркалах. Его силуэт был четким и высоким. Он резко выпрямился, пригладил волосы и твердой походкой направился к выходу. Дни превращались в наказание. Время не шло. Оно давило, растягивалось, заполняло каждый угол поместья тяжестью. Фрэнсис почти не покидал комнату. Он не выходил к завтраку, не чувствовал голода, не испытывал желания есть, лишь к ужину заставлял себя сесть за стол, не вступая в разговор и едва притрагиваясь к еде. Все остальное время он проводил за письменным столом, где белый лист бумаги был его единственным собеседником. Лампа освещала край стола, но это не изменяло общей атмосферы: в комнате все равно было темно и душно. Иногда Фрэнсис возвращался к учебникам. Он пытался читать, просматривал заметки и страницы, но взгляд скользил, не задерживаясь ни на одном слове. За окном было серо. Облака скрывали небо, и лишь редкие просветы напоминали, что солнце здесь когда-то светило чаще. Джон приносил ему каждый день почту и газету. Фрэнсис лениво просматривал приглашения на вечера и тут же писал отказы. Газете он уделял больше внимания: вырезал астрологические прогнозы, читал анекдоты, решал шахматные задачи. — Жители графства Кент заметили в лесах одиноко блуждающих пятнистых оленей, — прочитал он однажды. Новость его порадовала. Животный мир снова возвращался к привычному порядку, так же как журавли вновь стали появляться в родных местах. Он перечитал колонку об оленях несколько раз и неожиданно вскочил с места. — Джон, надо съездить в Лондон, — бросил Фрэнсис, входя в комнату водителя быстрым шагом. — Что-то случилось? — тот поспешно стряхнул с жилета крошки от печенья. — Нет, нужно кое-что купить. Чтобы вечером все было у меня. — Фрэнсис протянул ему список и деньги. Когда вечером Джон вернулся с пакетом покупок, он застал молодого господина не в костюме аристократа, а в полевой форме лейтенанта. Водитель застыл на пороге, наблюдая, как Фрэнсис собирает походную сумку. — Молодой господин, простите за неуместное напоминание, но война ведь закончилась, — осторожно сказал Джон. — Иду в лес, — отмахнулся Фрэнсис, выхватив у него из рук пакет. — Спасибо. Оставшиеся деньги оставь себе. — Вы пойдете один? И почему в лес? — Джон покачал головой. — А я-то думаю, к чему вам дешевые консервы, разбавленный ром, чай, грелка… — Джон, вернусь через три дня, — улыбнулся Фрэнсис, закидывая на плечо сумку. Он выскочил из комнаты и на пороге столкнулся с отцом. Кроуфорд выронил письма, поспешно поднял их и, взглянув на сына, изумленно приоткрыл рот. — У тебя завтра встреча в Палате лордов… — заикаясь проговорил он. — Напиши, что я заболел, — ответил Фрэнсис, поправляя сумку на плече. В ней загремели алюминиевые кастрюли и ложки. — Фрэнк… все в порядке? — настороженно спросил отец, делая шаг вперед. — Не переживай, я вернусь через три дня. Не скучай, — весело помахал рукой сын и, перепрыгивая через ступени, выскочил из дома. Свистя себе под нос, он уверенно шагал через поле высокой травы к лесу, ни разу не оглянувшись на дом, где, он был уверен, в окнах стояли Джон и Кроуфорд. Графство Кент издавна называют «Садом Англии». Регион богат природой: древние леса, не знавшие конца и края; многочисленные ручьи, блестящие в траве, и крупные реки — Дарент, Стур и Медуэй, несущие свои воды меж мягких холмов; и, конечно же, болота и озера, где по утрам поднимается туман и долго стелется между ольхами. Фрэнсис не боялся препятствий: он был подготовлен к выживанию еще в офицерском колледже и знал окрестности родного дома так же уверенно, как линии своей ладони. Перед тем как ступить в гущу леса, где высокие деревья смыкались кронами и превращали землю в полумрак, он развернул карту с нанесенными пометками и проверил компас. Путь вел к озеру святого Эндрю, знаменитому своим необычайно лазурным оттенком воды — ярким, почти тропическим и потому непривычным для этой страны. Дорога была длинной, и Фрэнсис надеялся по пути заметить пятнистых оленей. Их стройные силуэты могли изредка мелькать среди деревьев или на опушках, куда они выходили кормиться в предвечерние часы. Спрятав карту в карман брюк и схватив первую попавшуюся длинную палку, он шагнул в лес. Первый день похода придал ему сил; груз за спиной ощущался привычнее пустоты, а неровности холмов и завалы поваленных ветром деревьев даже радовали душу. Мысли уходили прочь. Взгляд скользил по деревьям, задерживаясь на шероховатой коре, быстрых силуэтах белок и ударах дятлов, отдававшихся гулким эхом. Лес дышал красотой, и каждый звук ласкал слух, словно сама природа дарила ему покой. Он улыбался тем самым прищуром, что был свойственен ему в юности: уголки губ приподнимались, глаза чуть сужались. Не хватало лишь отросших волос, чтобы ветер играл ими на его лбу. Фрэнсис шел по компасу на юго-восток, не делая остановок. Лишь к вечеру, выйдя к небольшому водоему, он разбил лагерь. Солнце медленно уходило за горизонт, и птицы провожали день чарующим пением. Фрэнсис тем временем разжигал костер, обложив его булыжниками, найденными у берега. Смастерив с помощью ножа подвеску, он вскипятил воду в алюминиевом чайнике и подогрел рыбный суп в консерве. На песке он аккуратно расстелил полотенце, разложил приготовленный ужин и неторопливо принялся за еду. — Вот это настоящая еда, — засмеялся Фрэнсис, покачав головой. — Совсем другой вкус. То, что надо. Он говорил сам с собой, восхваляя простоту пищи из консервных банок, запивая ее горьким чаем и глядя на противоположный берег. Никого, кроме птиц, в тот вечер он так и не заметил. Но и их присутствие приносило радость: пернатые выглядели удивительно красивыми. Сделав несколько записей в блокнот для будущих трудов, он поудобнее устроился у костра и раскрыл старый томик Шелли. Фрэнсис с упоением читал вслух, взмахивая рукой, словно перед невидимой аудиторией. Иногда он отрывался от чтения, размышлял и представлял, что мог бы сам написать. Еще в юные годы, задолго до Оксфорда, Фрэнсис увлекался поэзией, писал собственные строки и старался казаться настоящим писателем. Прошли годы, но воспоминания об этом отзывались в нем светлой ностальгией. Желание вновь взять в руки перо стало осязаемым. Потушив костер, он лег в палатку. Заснуть помог не привычный алкоголь, а свежий запах хвои и воды.    С восходом солнца Фрэнсис позавтракал галетами и чаем, умылся в водоеме и двинулся в путь. Местность становилась все более холмистой и труднопроходимой. Тропы заросли густым папоротником, из земли выползали корни деревьев, а скользкие камни под ногами требовали осторожности. К полудню он вышел к утесу. Внизу раскинулось озеро святого Эндрю, и его поверхность сияла мягкой лазурью. Вода казалась живой, отражая небо и уводя взгляд в глубину. Фрэнсис опустился на землю, закурил и с улыбкой смотрел на гладь, где легкий ветерок гнал мелкую рябь, переливавшуюся серебром. Вокруг пахло смолой и травой, над головой кружили жаворонки, а где-то внизу, у кромки воды, мелькнула белая цапля. Мысли не тревожили его, в голове звучали строки Шелли. Помчатся, как осенние листы, Как горный ключ, рожденный темной тучей, Бегущий с звонким плачем с высоты! Моим, моим будь духом, Дух надменный, Неистовый! О, будь, мятежник, мной; Развей мои мечтанья по вселенной, — И пусть из них, как из земли родной, Взойдет иной посев благословенный, Подъятый жизнерадостной волной![3] Путь обратно занял столько же времени, сколько и дорога к озеру. Вечерами он всматривался в просветы между деревьями, прислушивался к каждому шороху, но пятнистых оленей так и не встретил. Это его не огорчало. За три дня он успел по-настоящему отдохнуть, наполниться тишиной леса и освободиться от мрачных мыслей. Улыбка сползла с лица, едва показалось родовое поместье. Фрэнсис с тоской посмотрел на лес позади, но дом звал его обратно. С опущенной головой он пересек двор и вошел внутрь. Пришлось сменить военную форму на тугой костюм. Чувство свободы испарилось мгновенно. Отец лишних вопросов не задавал; только Джон поинтересовался походом. Фрэнсис с увлечением рассказал ему о лесах, пении птиц и зверях, которых удалось увидеть. С наступлением темноты, оставшись один, он налил себе виски и разложил на столе блокнот. Перелистывая записи, вновь переживал каждый шаг тех дней. Фрэнсис предпринял попытку вернуться к поэзии. Сначала он подолгу сидел с ручкой в руке, потом выводил пару строчек, перечитывал и отбрасывал их. Слова не складывались. Они рассыпались до того, как попадали на бумагу. Он не мог сосредоточиться, мысли блуждали; то смотрел на сад, где с начала лета ничего не менялось, то возвращался к столу и курил без остановки, пока не ощущал горечь во рту и боль в груди. — У могилы я вновь, — выдохнул он, записывая на листке. Раздраженно поморщился, скомкал бумагу и бросил ее в переполненное ведро. Там уже лежали десятки таких же неудачных попыток. Он откинулся в кресле, закинув босые ноги на стол. Темные штаны еле держались на худых бедрах, а рубашка, накинутая кое-как, свисала с плеч, обнажая торс. Волосы были взлохмачены, а вокруг царил беспорядок: окурки, пустые стаканы, скомканные листы бумаги. — И вновь я здесь, — написал он и тут же разорвал лист, словно эти слова были оскорблением самому себе. Фрэнсис грубо затянулся сигаретой и бросил голову на стол. Перед глазами возник образ: солдат, чьи русые волосы блестели под палящим солнцем. Он умывался у ручья, вода стекала по его загорелой коже, а на плечах виднелись разбросанные родинки и тонкие рубцы. Руки, сильные, покрытые мелкими порезами, сжимали выстиранную армейскую майку. В его взгляде было и гордое упрямство — желание доказать, что он не хуже младшего лейтенанта-аристократа. — Эмиль, — прошептал Фрэнсис, уткнувшись щекой в бумаги. Рука машинально потянулась к стакану со спиртным. Граммофон играл негромко; мелодия разрасталась, заполняя комнату. — Эмиль… Фрэнсис поднялся с места. Шаткая походка перешла в неровные шаги. Он покачивался на месте, вцепившись пальцами в стакан. Его взгляд застыл в одной точке, но даже усилием воли он не мог сосредоточиться: перед глазами снова и снова вставал образ молодого капрала. Он знал, что его бы осудили за эти мысли. Осудили бы быстро и без колебаний. Но он не жалел ни о чем: ни о словах, что ранили, ни о моментах, что превратились в боль. Эмиль не оставался в памяти жестоким. Он не мог представить его злым. В памяти оставались голос, взгляд и то тепло, которое никто не мог отнять. Фрэнсис остановился, тяжело дыша и со всей силы метнул стакан в стену. Стекло разлетелось, оставив на полу россыпь острых осколков. Он шагнул босыми ногами вперед и намеренно вдавил ступни в стекло, чувствуя, как края впиваются в кожу. — Заткнись, — прошептал он, сдерживая дрожь и поток мыслей. — Умоляю, закрой рот. Фрэнсис вновь сделал шаг, и стекло треснуло под тяжестью. Дыхание сбивалось, взгляд уходил в пустоту. Он держался на грани между яростью и отчаянием. — Фрэнк! — без стука вбежала Изабелла. Девушка застыла, пораженная увиденным: ее брат, пьяный, топтал осколки босыми ногами, оставляя кровавые следы на половицах. Ноги были изрезаны, но он будто не чувствовал боли и двигался в странном, мучительном ритме. — Фрэнсис, Боже! — Она подбежала к нему, схватила за плечи и начала трясти, пытаясь остановить. — О! — улыбнулся он пьяно и раскинул руки. — Кровь моя и смерть моя… Это ты, Изабелла? — Ты пьян! — строго проговорила она, аккуратно подхватив его под локоть. — Идем, хватит этого безумия. — Я хочу дописать, — бормотал он, запинаясь, — мне кажется, я придумал. Она молчала, сосредоточенно ведя его к постели. Шла медленно и осторожно, чтобы он не потерял равновесие. Дойдя до кровати в углу комнаты, Изабелла уложила брата на простыни и осторожно подняла его ноги, подсунула под них подушку. — Я сейчас вернусь. — Она вытащила из его губ потухший окурок, глядя на него с укором. — И прекрати травить себя этой дрянью. — Моя королева рассердилась, — ухмыльнулся он, растягивая слова. — Что же ждет мою душу в наказание? — Принудительное лечение, — бросила она на ходу, выходя из комнаты. Через несколько минут Изабелла вернулась с пинцетом, спиртом и бинтами. Она включила яркий свет, и мягкий полумрак исчез под резким сиянием люстры. — Я умер, — с легким сарказмом произнес Фрэнсис, прищурившись от света. — Терпи, я еще не закончила, — сказала она, садясь на край кровати. Ее руки двигались быстро и уверенно, когда она вынимала мелкие осколки из его кожи. — Ты болен, Фрэнк, — добавила она, не поднимая взгляда. — Возможно, — задумчиво ответил он, закрыв глаза. — Я много об этом думал. Скучаешь по маме? — Фрэнк… — Отца нет, так что говори. Скучаешь? — Я ее вовсе позабыла. Думаю, ты скучаешь по ней сильнее, — ответила она устало. — Ох, голова кружится, — пробормотал он, зажав пальцами переносицу. На какое-то время в комнате повисла тишина. Единственными звуками были шелест бинтов и стук пинцета. Их дыхание шло вразнобой: у Изабеллы спокойное и ровное, у Фрэнсиса сбивчивое и напряженное. — Запиши, — вдруг выдавил он хрипло. — Что? — Слова, — он закрыл глаза, читая по памяти. — Я стал бы тем, кого мечтал бы видеть ты, когда твой взгляд горел в ночной пустыне, когда весь мир, лишенный суеты, пылал от лунной и небесной красоты.… Его голос дрогнул, и он резко затих. — Да. Начало будет таким. Изабелла молча наблюдала, как он засыпал. Его лицо смягчилось, напряжение ушло. Она тихо поднялась, осторожно опустила его ноги и накрыла одеялом. Девушка убрала осколки, собрала разбросанные листы, поставила на место бутылку с остатками виски. Взяв листок бумаги, Изабелла записала строки, продиктованные братом. На выходе она еще раз обернулась, посмотрев на него. Фрэнсис спал, его лицо выглядело умиротворенным, почти безмятежным. Но сердце Изабеллы сжималось от беспокойства. Она выключила свет и закрыла за собой дверь, оставляя его в тишине. Из крепкого сна Фрэнсиса вырвал резкий звонок телефона. Он приподнялся и ступил босыми ногами на пол, прошипев от колкой боли. Пошатываясь, дотянулся до трубки. Голос генерала сперва звучал сонно, но вдруг стал отчетливым, когда тот сообщил новость об остановке механизма часов. Это заставило Фрэнсиса моментально пробудиться. Он поспешно застегнул рубашку и заправил ее в брюки. На ходу натянул носки, хотя при каждом движении ноги отзывались болью. Накинув пиджак, он ступил в коридор. Фрэнсис резко вошел в комнату Джона. Узкое помещение, едва вмещавшее шкаф, постель и стол, наполнялось громким храпом, который сопровождался легким посвистыванием. Этот звук был таким сладким, что вызывал ощущение уюта, но Фрэнсис не дал ему продлиться. Присев на край кровати, он осторожно потряс Джона за плечо. — Джон, Джон, — шептал он, но тот не просыпался. — Джон! — крикнул Фрэнсис. Водитель вскочил с постели и испуганно всмотрелся в темноту. — Молодой господин? — прохрипел Джон, потирая лицо. — Который час? Что произошло? — Держим путь в Лондон. Сейчас же. — Но, молодой господин… — Джон. Это срочно. — Да, молодой господин, — покачал головой Джон, устало поднимаясь. — Как скажете; ваша воля — мое спокойствие. Фрэнсис ехал в машине, глаза его горели от предвкушения. Когда они достигли города, сердце его учащенно забилось. Подъехав к башне, Фрэнсис попросил Джона остаться в машине. Он передал несколько банкнот человеку у ограждения, и тот провел его по маленькой тропинке вдоль Вестминстерского дворца к башне, впустив внутрь. Прохладные каменные стены отражали каждый его шаг гулким эхом. Поднимаясь по винтовой лестнице, Фрэнсис почти бежал, как ребенок. Он забыл о боли, о стихах и о прошлом — глаза его горели в предвкушении пейзажа, который должен был открыться. Когда он наконец достиг узкого пространства за циферблатом, ветер, гуляющий внутри, ожил, пробежав по его лицу. Это был тот самый холодный, влажный ветер Лондона, с привкусом Туманного Альбиона. Его порывы завывали, словно духовой оркестр, просачиваясь через рамки, где не было стекла. Фрэнсис замер на мгновение, закрыл глаза, глубоко вдохнул холодный, сырой воздух, уселся на пол, поджал ноги под себя и, улыбнувшись, посмотрел на родной город. Перед ним открывался вид на Лондон. Тусклый свет редких фонарей создавал зыбкий ореол вокруг улиц, где скользили крошечные огоньки автомобилей, словно мотыльки, разлетевшиеся в ночи. Где-то вдалеке мерцали окна, за которыми скрывалась жизнь, пока он сидел здесь, над городом, один. Фрэнсис закурил, позволяя холодному воздуху играть с дымом и разносить его прочь. Все казалось незначительным в этот момент: боль в ногах, воспоминания, шум мира внизу. Здесь, на вершине Биг-Бена, он чувствовал себя свободным. Он много пил, писал стихи, а во время остановки механизма часов мчался на башню — туда, где возвышался над всем городом. Его жизнь превратилась в бесконечный день, закрученный в круговорот чувств. Когда-то крепкое тело постепенно теряло силу, лишь легкие изгибы мышц на руках и торсе напоминали о былой службе. Только благодаря заботе сестры он не сильно похудел, сохраняя стройность. Поддерживать тело в тонусе помогали походы на одну ночь в лес. В военной форме, в полевых условиях без благ цивилизации, он находил умиротворение. Только в эти дни — наедине с природой и в поиске пятнистых оленей — он переставал пить и уходил далеко от навязчивых мыслей. Дни шли один за другим. И вот, в середине июля, в дождливое раннее утро, полное грома и ветра, в его комнату с легким стуком вошел Джон. Фрэнсис поднял усталый, полный ожидания взгляд на мужчину, который, опустив глаза, бегло осматривал комнату, держа в руках конверт. — Очередное письмо на мероприятие? — выдохнул Фрэнсис, облокотившись на кресло. — Напиши, что я отказываюсь. — Вроде бы таких людей в вашем окружении нет, — ответил Джон, подходя к письменному столу. Фрэнсис выпрямился, вопросительно поднял бровь и кивнул, предлагая Джону прочитать имя отправителя. — Эстель Боннель. Женщина. И адрес странный. Это Уайтчепел, — произнес Джон с сомнением в голосе, оглядывая письмо. — Знаете же, мы стараемся объезжать этот район. Там трущобы, нищета… Фрэнсис застыл, глядя на водителя, который жестами подчеркивал слова о бедных кварталах Лондона. Он медленно поднялся. Его колени слегка дрожали, а на губах застыл немой вопрос. Джон заметил перемену в настроении молодого господина и тут же умолк, опустив руки. — Молодой господин? — Прочти, пожалуйста, — тихо сказал Фрэнсис, запустив пальцы в волосы. Он наполнил стакан виски, сделал несколько медленных глотков и подошел к окну. Его взгляд скользил по стеклу, где дождевые капли размывали очертания сада. — Хорошо, — спохватился Джон, быстро раскрыв конверт. Бумага зашелестела в тишине, и, прочистив горло, он начал читать: — Лорд Талли, вы, должно быть, не знаете меня, но я являюсь матерью капрала Эмиля Боннель. Он часто упоминал вас в своих письмах. По возвращении домой сын просил меня не искать с вами связи и ничего не сообщать; он хотел сделать это сам. Но, увидев ваш адрес на отрывке бумаги в его дневнике и прочитав, как он о вас писал, я решила, что будет моим долгом оповестить вас. Джон замолчал, бросив осторожный взгляд на Фрэнсиса, чьи плечи опустились под давлением невидимого бремени. Спустя паузу он продолжил: — Как вы, наверное, уже поняли, мне с болью в душе приходится сообщить, что мой мальчик умер. Его похоронят на кладбище Манор-Парк[4] в эту субботу. Однако прежде чем вы решите приехать, должна сообщить причину его смерти. Я понимаю, что это может стать для вас препятствием. Джон снова посмотрел на Фрэнсиса. Тот стоял у окна, сжимая край подоконника, не отрывая взгляда от садящихся капель дождя. — В первых числах июля его нашли повешенным, — голос Джона дрогнул от этих слов. — Он жил в пансионе, пока стоял на очереди за инвалидной коляской. По словам врачей, он покончил с собой в конце июня; почти неделю он висел в одиночестве, и его обнаружили, когда по расписанию надо было менять простыни. Если вы решите не приезжать по религиозным убеждениям, я пойму. Но поскольку ваш адрес был единственным, который он хранил, я подумала, что, возможно, вы захотите с ним проститься. Похороны пройдут в субботу, четырнадцатого июля, в одиннадцать часов утра. С уважением, Эстель Боннель. Джон замолчал, аккуратно положив письмо на стол. — Молодой господин, — тихо позвал он. — В субботу в десять выезжаем, — сказал Фрэнсис и залпом допил виски. — Как скажете, молодой господин, — кивнул Джон. Он на мгновение замер, будто хотел что-то добавить, но видя, что Фрэнсис стоит к нему спиной, медленно вышел, тихо прикрыв дверь. Дождь барабанил по стеклу, и его однообразный шум странным образом перекликался с тяжестью в груди Фрэнсиса. Он стоял у окна, не в силах отвести взгляд от серого пейзажа, расплывающегося под струями воды, и даже когда вдалеке грянул гром, не вздрогнул, словно звук был лишь продолжением того глухого напряжения, что давно поселилось внутри. Субботнее утро встретило его тем же дождем. Казалось, небо плакало вместе с ним. Фрэнсис стоял перед зеркалом, застегивая манжеты на черной рубашке, и видел в отражении усталые глаза, мрачное, осунувшееся лицо и дрожащие губы, в которых уже не оставалось сил скрывать боль. Всю дорогу до кладбища мысли вновь и вновь возвращались к Эмилю. Стоило перед глазами всплыть последним строкам, оставленным юношей, как Фрэнсис поспешно отталкивал их прочь, убежденный, что это письмо принесло страдание не только ему одному. Он вышел из машины без зонта и направился к смотрителю. Тот молча указал рукой в сторону участка, где уже собрались люди. Путь к месту захоронения был тихим и вязким: шум дождя, размокшая земля под ногами и тяжелое дыхание сопровождали его. Он брел, опустив взгляд в мокрую, поросшую мхом землю, пока не уловил приглушенный плач, едва пробивавшийся сквозь шум дождя. Этот звук заставил его остановиться. Медленно подняв голову, Фрэнсис увидел четверых, стоявших вокруг гроба: пожилых супругов, чьи согбенные фигуры говорили о горе сильнее любых слов, и чуть поодаль — двух работников кладбища. Внутри рвалось противоречие — страх показаться неуместным и желание отдать дань памяти человеку, спасшему ему жизнь. Собрав остатки воли, Фрэнсис шагнул ближе и, неловко кашлянув, дал знать о своем присутствии. Женщина резко обернулась и, увидев его, разразилась новым приступом рыданий; ее плечи сотрясались, и она шагнула к нему, словно не веря, что он действительно здесь. Муж, стоявший рядом, молча гладил ее по плечам, а затем поднял на Фрэнсиса усталый, измученный взгляд. — Вы пришли! — произнесла Эстель Боннель сквозь всхлипы. — Я так рада! Можно ли мне вас обнять? Фрэнсис шагнул к ней и тихо произнес: — Конечно. Он раскрыл руки, позволяя ей прижаться. Она крепко обняла его, разрыдавшись еще сильнее. — Вы такой молодой, — прошептала она, взглянув на него. Ее дрожащие руки коснулись его щек. — Как и мой мальчик. — Эстель, не надо, — тихо прервал ее супруг. — Все в порядке, — сдержанно ответил Фрэнсис. — Эмиль гордился вами, тепло отзывался… И вы пришли, несмотря на то, как он… — Он спас мне жизнь, миссис Боннель. Я никогда не забуду этого. Не прийти сюда было бы кощунством и неуважением к его памяти. Слезы вновь накрыли женщину, но теперь в ее взгляде появилась едва уловимая благодарность. — Хотите взглянуть на него? — дрожащим голосом спросила она, отступая назад. Фрэнсис молча кивнул. Он коротко пожал руку отцу Эмиля, затем двинулся к гробу. Каждый шаг давался с трудом, ноги словно наливались свинцом под тяжестью скорби. Когда он подошел к гробу и взглянул на покойного, сердце болезненно оборвалось. Лицо юноши казалось чужим — кожа потемнела, черты заострились, — и все же Фрэнсис сразу узнал его: по изгибу губ, русым прядям, упавшим на лоб, тонкому шраму у виска. Эмиль лежал спокойно, будто просто спал; глаза, когда-то светившиеся живой радостью, теперь были закрыты навсегда. Ком подступил к горлу. Фрэнсис прикрыл рот ладонью, сдерживая болезненный стон. Он резко отвернулся и отошел в сторону, закрывая лицо руками. Плечи вздрагивали, пока он тихо плакал, стараясь не привлекать к себе внимания. Он пытался смотреть и тогда, когда гроб медленно опускали в сырую землю, но внезапное осознание утраты пронзило его с такой силой, что стало невозможно дышать. Фрэнсис снова отвернулся, направился к ближайшему дереву и, опершись локтем о шершавую кору, продолжал беззвучно плакать. Это был первый раз, когда он не смог сдержать слез на глазах у других. В одно мгновение рухнули все стены, которые он годами возводил, защищаясь от боли, — от них остались лишь обломки. После похорон Эстель Боннель, не в силах больше видеть его отчаяние, предложила зайти к ним домой. Ее супруг, Арманд, нахмурился и попытался отговорить жену; его взгляд то и дело ускользал в сторону, будто он стыдился самого упоминания о собственном доме. Но Фрэнсис, понимая, что старики ищут хоть какую-то опору в своем горе, согласился, надеясь хотя бы этим жестом немного утешить родителей. Квартира в Уайтчепеле, куда они его привели, была крошечной. Потертые обои местами отклеились, обнажив серую штукатурку. Половицы скрипели при каждом шаге, а в углах виднелись следы давней сырости. Стол на кухне шатался, его лакированная поверхность покрылась пятнами и царапинами. Вдоль стен стояли обшарпанные стулья, а единственная полка с книгами перекосилась под их весом. Пахло кислым и затхлым. Вся обстановка, каждый предмет напоминал о том, как тяжела жизнь этой семьи. Фрэнсис перевел взгляд на потускневший портрет в черной рамке, стоявший на комоде. Молодой человек с фотографии смотрел на него с теплой и искренней улыбкой, какой уже никогда не будет. Он подумал о том, как несправедлива жизнь. Даже те, кто проявил мужество и доблесть, порой не получают ничего, кроме бедности и забвения. Он пил чай вместе с ними и медленно ел черствый хлеб, стараясь не показать, как неприятно он крошился во рту. Его взгляд скользил с одного старика на другого, и ему казалось, что их мысли были где-то далеко в прошлом — там, где их маленький сын бегал по улочкам, заливаясь смехом и постоянно попадая в мелкие неприятности. — Я не знал, — хрипло начал Фрэнсис, нарушая тягостную тишину, — что вы эмигрировали в Лондон из Франции. Арманд поднял глаза от своей чашки и аккуратно поставил ее на потрескавшийся деревянный стол. — Не удивительно. После капитуляции Франции он просил не распространяться о том, что мы французы. Считал это позором, а сам называл себя настоящим англичанином. После Великой войны мы решили начать все заново. Хотели, чтобы наш ребенок не знал, что такое война. Нам казалось, что место за морем будет лучшим для его детства. Думаю, оно у него было счастливым. Хотя, — он тяжело вздохнул, — сам он был легкомысленным в обычных делах. — Это точно, — перебила Эстель, и на ее лице мелькнула теплая, едва заметная улыбка. — Он постоянно хулиганил, бегал по улицам. Соседи вечно жаловались, что он мешает их детям расти порядочными. — Было дело, — Арманд тихо рассмеялся и бросил взгляд на жену, проверяя, разделяет ли она его воспоминания. — Зато, когда он вырос, отбоя от девчонок не было. Красивый парень, высокий, с яркой улыбкой. Но женские компании он не любил. Шумные пабы и карты — вот это было его. — Он был азартным, это правда, — подхватил Фрэнсис, выпрямившись на стуле. — Помню, как мы после отбоя играли в карты. Он жульничал без зазрения совести. И все равно проигрывал. Так расстраивался… — Расстроился — это мягко сказано! — Арманд рассмеялся громче, голос его прозвучал теплее, чем прежде. — Наверняка осыпал вас проклятьями, что больше ни за что не будет играть с жуликами. А на следующий день вернулся и снова сел с вами за игру, не так ли? — Именно так, — усмехнулся Фрэнсис, чувствуя, как легкое тепло этих воспоминаний проникает даже в его сердце. Разговор оживил их ненадолго. Комнату наполнил тихий, полный любви смех. Эстель и Арманд смотрели друг другу в глаза и вместе вспоминали сына. — Он вас слушался, лорд Талли? — спросила женщина. — У него-то с дисциплиной всегда были проблемы. Все приходилось за ним переделывать. — Не сказал бы, что он исправно выполнял приказы, — ответил Фрэнсис, покачав головой и глядя в кружку. — Но после победы при Эль-Аламейне он стал снисходительнее. Особенно ко мне, молодому лейтенанту. В какой-то момент мы даже… сдружились. — Приятно знать, что у него были друзья там, — мягко отозвалась Эстель, ее голос дрогнул, но лицо осветилось теплой улыбкой. — Сдружились… — медленно повторил Арманд. — Знаете, я не всегда понимал его. Ни выбор, ни поступки. Он был сложным. — Мужчина поднял глаза к потолку, где у углов темнела плесень, и снова опустил взгляд. — Но я никогда не сомневался, что он нас любил. Просто я боялся за его будущее. Люди бывают злыми. Когда он писал нам о вас, называл своим близким другом, мы обрадовались, ведь здесь, на этих улицах, у него никогда не было настоящих друзей. Его часто обманывали, обворовывали, иногда даже избивали. И тут он пишет о том, что у него появился друг. Арманд запнулся, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Фрэнсиса. — Спасибо, что были рядом с ним. Несмотря ни на что. Он дорожил вами, — тихо добавил мужчина, положив натруженные руки на колени. — И я им тоже, — ответил Фрэнсис, переводя взгляд с мужчины на женщину. На лицах супругов, усталых и измученных годами, отразилось облегчение. Их глаза, окруженные морщинами, смягчились, а губы тронула благодарная улыбка. — Спасибо, — проговорила Эстель. — Приятно знать, что был момент, когда он был счастлив. — Лорд Талли, — заговорил мужчина. — Мы понимаем, что вы были настоящим другом нашему сыну. Если вы приехали, возможно, захотите заглянуть в его комнату. Там он жил до ухода в армию. На столе мы оставили его письма, фотографии и дневник. Арманд поднялся с места, и Фрэнсис, застегивая пуговицы на своем пиджаке, встал вслед за ним. — Конечно, — ответил он, стараясь удерживать спокойствие в голосе. — Тогда следуйте за мной, милорд. Фрэнсис бросил теплый взгляд на Эстель, что сидела, сжимая в руках чашку с давно остывшим чаем, затем последовал за Армандом. Мужчина остановился у потрепанной двери, краска на которой облупилась по краям. Он медленно потянул за ручку, и дверь со скрипом открылась, впуская Фрэнсиса внутрь комнаты. — Здесь жил мой мальчик, — прошептал он, шагнув внутрь и оглядывая знакомое пространство. На его лице отразилась боль, словно отец в очередной раз терял сына. Мужчина вдруг достал из кармана платок, быстро приложил его к глазам и отвернулся. — Простите, я оставлю вас. — Конечно, — ответил Фрэнсис с дрожью в голосе, заходя вглубь. Он прикрыл за собой дверь и остался наедине с комнатой, где каждая деталь хранила память об Эмиле. Пространство было совсем небольшим, но в нем чувствовалась жизнь подростка, который некогда мечтал, спорил и смеялся. Пол покрывал изношенный ковер, особенно истертый у кровати; низкий деревянный стол у окна был завален книгами с потертыми корешками, несколько страниц торчали беспорядочно. На столешнице стоял чернильный набор и пожелтевшие листы бумаги, покрытые неровными строчками записей. На стене висел выцветший плакат с изображением самолета. Когда-то это была его мечта, которая так и осталась на бумаге. На полке над кроватью теснились несколько игрушек: деревянный солдатик, жестяная машинка с погнутым крылом, плюшевый медведь. Рядом лежал потрепанный футбольный мяч с облупившейся кожей. Дневной свет, пробивавшийся сквозь грязные занавески, ложился мягкими полосами на кровать. Все здесь дышало его присутствием. Фрэнсис подошел к столу, взял дневник, обложка которого была обтерта, а края страниц потемнели. Он провел по ней пальцами, чувствуя, как горло сжимает от невыносимой тоски. Его взгляд упал с дневника на стул, на котором аккуратно была повешена зеленая, военная рубашка. Записей в дневнике было немного, но каждая строка ранила душу. Пробегая глазами по словам, Фрэнсис чувствовал, как угрызения совести сжимали грудь до невозможности вздохнуть полноценно. Эмиль писал о том, что потеря ног разрушила его жизнь, что принять себя калекой оказалось непосильным, и как стыдно было возвращаться домой. Он боялся жалости, особенно от тогда еще младшего лейтенанта Фрэнсиса. Эмиль признавался, что его душа медленно угасала. Он хотел убежать от всех, исчезнуть. Умереть тихо, незаметно, чтобы его никто не нашел. На последней странице дневника было написано всего несколько предложений: «Я так ненавижу себя. Я всех разочаровал и самого себя. Какой же я жалкий. Как же я не хочу жить. Господи, пожалуйста, сделай хоть что-нибудь». Фрэнсис бережно положил дневник обратно на стол и поднялся на ноги. В тот же миг дыхание резко перехватило, в глазах потемнело. Он ухватился за спинку стула, стараясь удержать равновесие, пока паника сковывала мышцы и перехватывала дыхание. И когда он, зажмурившись, вновь распахнул веки, перед ним предстало то самое видение. На потолке, прибитая к балке гвоздем, болталась веревка. В ее петле висел человек с неузнаваемыми чертами лица. На плече мертвеца сидел ворон и методично клевал пустые глазницы в поисках пищи. Фрэнсис с силой ударил себя по щеке, пытаясь разогнать видение, затем схватил со стола карандаш и в отчаянии вонзил его в ладонь, оставив болезненный укол. Повешенный, вместе с вороном на плече, зашатался, растворяясь в воздухе. Судорожно выдохнув, Фрэнсис провел рукой по волосам, застегнул последние пуговицы рубашки у горла и только тогда смог вздохнуть с облегчением. — Прощай, Эмиль, — тихо пробормотал он, осматривая комнату в последний раз. Он закрыл за собой дверь, оставляя комнату в одиночестве. Она, как и ее хозяин, теперь стала частью прошлого. Дорога до дома оказалась долгой и тяжелой. Фрэнсис хотел только одного: напиться, забыться и вернуться в сон, что мучил его этой ночью. Скульптор и его мраморные бюсты. Человек, чьи руки день за днем создавали утонченные греческие лица, позволял Фрэнсису разговаривать с самим собой через камень, в холодной неподвижности которого он узнавал собственную суть. — Так живи, — раздался голос из мрамора. — Я не могу, — тихо ответил Фрэнсис. — Я больше не принадлежу себе. Быть собой — невозможно. — Почему? — Если я буду собой, я стану неправильным в глазах других. Отбросом, человеком, о котором не достойно даже вспоминать. — Но ты сам говорил, что не можешь жить в оковах. Так ты теряешь жизнь в любом случае. Тогда почему бы не попробовать? — Потому что я уже умер. Внутри. все, что осталось, — оболочка. Жить с мертвой душой значит тянуть мучение. — Тогда убей себя. Прекрати это жалкое существование. Перережь горло, вскрой вены, прыгни под поезд. В мире, где есть стандарт, отклонения уничтожают. Бракованный материал не чинят. Его выбрасывают. Ты трещина в идеально выточенном камне. В каждом взгляде на мужчину — твой порок, твой изъян. Ты слаб, жалок, сломан. И всех рядом с собой заставляешь ломаться тоже. Он снова и снова переживал моменты, когда перед ним вставал безликий скульптор — мутный образ, заставляющий смотреть на себя с отвращением. Порой образ скульптора отступал, уступая место воспоминаниям: он видел себя молодым, полным силы и жизни, еще не знавшим ни боли, ни несбыточных мечтаний. И после каждого ночного кошмара, он шептал слова ненависти, обращенные к самому себе. Почему он снова встречал этих молодых людей во снах, словно они вселялись в его разум, чтобы посеять беспокойство? Пик его внутреннего кризиса наступил, когда в голове вспыхнул не только образ Эмиля, но и те слова, что не раз звучали в высших кругах общества. Он слышал эти слова, полный холода и презрения к таким, как он. Фрэнсис долго размышлял, и в какой-то момент решил: все, что было до войны, — лишь детские забавы, пустые игры, не имевшие значения во взрослении. Война же приносила ощущение неизбежности, навязывала собственные правила, вытесняла прежние ориентиры и оставляла только стремление почувствовать себя живым в умирающем мире. Под натиском мыслей, в час опьянения, он велел Джону отвезти его в район Мейфер, недалеко от Букингемского дворца. Сначала он собирался зайти в один из джентльменских клубов, что по-прежнему оставались частью элитной жизни Лондона, коренившейся в традициях прошлых веков. Но, вспомнив, что в большинстве подобных заведений женщины допускались лишь по особым приглашениям, он решил отправиться в элитные бары при отелях. Выбор пал на излюбленный отель Риц на Пикадилли — месте, которое, несмотря на военные годы, не прекращало работу и стало символом роскоши и устойчивости, где собирались политики, военные и представители высших слоев общества. Его сердце бешено колотилось. Фрэнсис хотел доказать себе, что, наконец, станет тем мужчиной, каким его требовало видеть общество: воплощением силы и мужественности, без изъянов, достойный жизни и уважения. Выйдя из машины, Фрэнсис быстро осмотрелся. Он несколько раз ударил себя по щекам, стараясь прогнать помутнение, которое все чаще заслоняло перед ним горизонт. Прищурившись, он посмотрел на витражи, из которых исходил приглушенный свет, ложившийся на мостовую. Фрэнсис осмотрел себя. Поправил рубашку, застегнул жилетку, несколько раз дернул за края пиджака и провел рукой по коротко подстриженным волосам. Только после этого он подошел к двери и толкнул ее. На входе он предъявил военное удостоверение. Проверяющий напомнил о прошлой потасовке и сразу предупредил: если такое повторится — вход будет закрыт навсегда. Из зала на первом этаже, за стойкой рецепции, доносились звуки пианино, смех и громкие разговоры. Фрэнсис прошел по коридору, оглядывая давно забытые стены, украшенные зеркалами и картинами. Над ним возвышались хрустальные люстры, их свет ровно ложился на стены, приглушая тени. Он вошел в основной зал, двигаясь медленно, внимательно оглядывая мужчин в мундирах и женщин в вечерних платьях. Многие были в костюмах, кто-то в гражданской одежде, как и он сам. Среди английской речи слышались резкие акценты — офицеры из союзных войск. Фрэнсис чувствовал себя чужим. Толпа казалась шумной, живой, но он не ощущал к ней принадлежности. Даже пианист, играющий в углу, выглядел менее одиноким, чем он. Подойдя к бару, Фрэнсис сел на высокий стул и открыл барную карту. Он, бегло взглянув на цены, заказал виски, и, сделав несколько глотков, потер шею и обернулся, окидывая зал быстрым взглядом. Он искал человека, с которым можно было бы воплотить задуманное. В дамские разговоры вмешиваться Фрэнсис не хотел, а заводить знакомства с замужними женщинами тем более не собирался. Горькая усмешка скользнула по его лицу: мысль о любовном треугольнике казалась абсурдной и в то же время слишком реальной, чтобы вызывать смех. Фрэнсис вновь тяжело вздохнул, повернулся к стакану и допил содержимое, слегка морщась от вкуса. От раздумий его отвлекла женская рука на плече. Он вздрогнул, резко обернулся, и глаза его распахнулись от неожиданности и искренней радости. — Анна! Боги, сколько же мы не виделись! — Он вскочил с места, машинально поправляя пиджак. Девушка в скромном бежевом платье стояла перед ним с той же счастливой улыбкой, что и на его лице. Она протянула ему руку, и, получив легкий поцелуй поверх перчатки, села рядом. Вернувшись на место, Фрэнсис заказал ей бокал шампанского, а себе еще одну порцию виски. Он не отводил глаз, и на ее лице отражался тот же живой интерес. — Я слышала, что ты недавно заходил сюда, потому приходила каждый вечер в надежде вновь увидеть. Полагаю, — с искренним смехом произнесла она, делая глоток шампанского, — прошло около восьми лет с нашей последней встречи. — Ты стала настоящей леди, — с восхищением сказал он, делая глоток виски. — Я всегда находила тебя красивым. Но, похоже, время решило превзойти само себя. Думаю, будь у сестер Бронте шанс, они сделали бы из тебя прототип харизматичного героя. — Перестань, — с легким смущением отозвался Фрэнсис. — Среди таких, как мы, предостаточно людей с красивыми лицами. — Ты будто не знаешь, — хитро заметила она, чуть наклонившись вперед, — насколько важно быть красивым в наших кругах. Иногда это даже важнее поступков, которые мы совершаем. — О поступках — совсем другой разговор, — он бросил на нее внимательный взгляд, не переставая улыбаться. — Должен ли я извиниться? — Скорее я должна извиниться за свою несдержанность. Только повзрослев, я поняла, что для страсти между людьми не всегда достаточно тихой обстановки. — Долго ли отец ругался, когда я разорвал помолвку? — Я бы не сказала. Он всегда был мягким человеком. — Она поправила выбившуюся прядь волос и посмотрела на Фрэнсиса. — Но, думаю, твой отец мог обрушить на тебя весь свой гнев. — Почти так и было, — рассмеялся он. — Сказал, что я не настоящий мужчина, раз не сумел удержать тебя всеми возможными способами. — Как хорошо, что все это осталось в прошлом, — спокойно произнесла Анна и улыбнулась чуть мечтательно. Ее взгляд скользнул по танцующим под звуки пианино людям. Фрэнсис проследил за ее взглядом и тут же повернулся к девушке, удивленно приподняв брови. — Твоя младшая сестра вышла замуж за лорда Рида? — Ну кто-то же из нас должен был выйти замуж, — она пожала плечами и сделала последний глоток шампанского. — А у тебя самой не было попыток? — с легкой грустью спросил Фрэнсис. — После того как мы разорвали помолвку, я не особенно старалась искать новую партию. Потом началась война, времена были тяжелые. В семье произошло горе. После смерти матери я решила уехать в Штаты. — Прими мои соболезнования… Но как же дом? Ты ведь всю жизнь прожила в Лондоне. Родственники, знакомые — все здесь. А там, за океаном, придется строить все заново. Не страшно? — Я вижу в этом только хорошее. Война изменила всех нас, так что мое желание уехать вполне естественно. — Я тебя не сужу, — мягко сказал Фрэнсис. — Наоборот, восхищаюсь твоей решимостью. Иногда это похоже на признание поражения… но ведь это еще и шанс начать все заново. — А ты? — она прищурилась, вглядываясь в его лицо. — Смог признать свое поражение? Фрэнсис нахмурился, осушил стакан и тихо поставил его на стойку. Фрэнсис видел, как сильно она изменилась: из ее жестов и разговоров ушла прежняя робость, платья стали более открытыми, макияж — чуть ярче, чем во времена их общения. Он не знал, какая из ее версий ему нравилась больше, но понимал, что ее новая раскрепощенность могла помочь и ему самому. — У тебя кто-нибудь есть? Анна изумленно посмотрела на него, после чего громко рассмеялась, не отводя взгляда. Ее смех заразил и его самого. Она сняла перчатку и коснулась пальцами его щеки, на которой остались мягкие складки от широкой улыбки. — А ты хочешь доказать, что никакой борьбы у тебя не было? — Думаю, я смогу это доказать. — Удиви меня, Фрэнк, — с легкой усмешкой произнесла она, вставая со стула. Фрэнсис поднялся, застегнул пиджак и встал рядом с девушкой, чуть согнув руку, которую она тут же подхватила. Они подошли к стойке, сняли номер и, поднимаясь по лестнице, то и дело смеялись, вспоминая юность, — и Фрэнсис, глядя на нее, вновь улавливал в ее взгляде те же чувства, что когда-то сопровождали первую влюбленность. Для него подобный шаг оборачивался тяжелым внутренним усилием, попыткой доказать себе способность желать женщину, даже если при этом его не покидало чувство, что он использует ее. В комнате они не стали включать верхний свет, ограничившись ночником, и почти сразу Фрэнсис ощутил, как тело сковывает напряжение: руки подрагивали, мысли путались, нервозность не отпускала. Вместо уверенности в правильности происходящего в голове настойчиво звучала одна и та же мысль — все это лишь очередная попытка уйти от самого себя. Он быстро расстегнул пиджак и сел на край кровати рядом с ней; поцелуи оставались единственным, на что он решался без внутренней борьбы. Он уложил ее на постель, и она отвечала той же мягкой нежностью, но даже тогда не могла не заметить, насколько напряжено его тело. Желание в ее взгляде постепенно сменялось вниманием: Анна наблюдала за ним не с вожделением, а с интересом, отмечая неловкость в каждом движении — в том, как он расстегивал ее платье, как поспешно снимал рубашку, как снова склонялся над ней. Дальше этого он идти не мог: только поцелуи, легкие прикосновения, соприкасающиеся тела — все, что он был способен выдержать. За эту невидимую границу он не мог переступить, как бы ни пытался. Она была прекрасна плавными изгибами, цельным, выверенным обликом, тем совершенным сочетанием формы и уверенности, за который мужчины теряли голову, начинали ревновать, унижаться, срывались в слепую ярость, рвали на себе волосы и в итоге медленно, неотвратимо сходили с ума, — и все же, даже глядя на ее изящное тело, он ощущал в себе лишь отстраненное, почти болезненное эстетическое восхищение, лишенное желания, и тихое, не поддающееся объяснению страдание. Фрэнсис вновь поцеловал ее, но мыслями возвращался в прошлое — к тому дню, когда вынуждал ее разделить с ним постель. Повторять ошибку он не хотел, и в голову закрались сомнения о его чести, которую он так старался доказать миру. Взгляд помутился, голова закружилась. Он оторвался от ее губ и крепко зажмурился, сдерживая порыв расплакаться перед ней. Анна внимательно наблюдала за ним. Ее взгляд изменился, и следующую попытку поцелуя она остановила легким касанием пальцев к его губам. — Прекрати мучить себя, Фрэнк, — сказала она, обняв его и мягко проведя ладонью по волосам. — Думаешь, женщины не замечают, когда на них смотрят без желания, а когда с настоящей страстью? — Но я бы хотел попробовать, — с тихим упрямством произнес он. — Но ты не можешь. Эти слова словно выбили из него последний рубеж сдержанности, и он разрыдался у нее на плече, пока Анна обнимала его и мягко гладила по голове. — Мы не будем этого делать, — твердо сказала она, обхватив его лицо и посмотрев ему в глаза. — Мне так жаль, — пробормотал он, не решаясь раскрыть веки. — Я не должен был тогда, и не должен был сейчас. Прости за всю боль, что причинил тебе… Ты изменилась, Анна, а я все еще стою на том же месте. — Я изменилась не по своей воле, и ты тут ни при чем. Если таких, как я, мир презирает, то таких, как ты — ненавидит. Фрэнсис виновато отвел взгляд, тяжело вздохнул и, опустившись рядом, сцепил пальцы на груди, уставившись в потолок; дыхание сбивалось, и он тыльной стороной ладони вытирал слезы, стараясь хоть как-то прийти в себя. — Не расстраивайся, пожалуйста. Дело не в тебе, — сказал он поспешно. — Теперь-то я точно поняла, что дело не во мне, — с легкой усмешкой произнесла она, повернув к нему голову. — Мир так несправедлив. Сколько девушек смотрели на тебя с желанием, мечтая заполучить, но каждый раз натыкались на взгляд, в котором было все — доброта, внимание, уважение, — кроме того интереса, которого они ждали. — Ты думаешь, что я… — Я знаю, кто ты, Фрэнк, — перебила она его, мягко коснувшись его щеки и вставая с постели. Она начала одеваться, сохраняя доброжелательный тон. — Гордись собой. Ты целуешься превосходно. Фрэнсис молча смотрел, как она торопливо собиралась у зеркала, поправляя волосы и проводя помадой по губам. Анна повернулась к нему, застегивая последнюю пуговицу на пальто. — Прощай, Фрэнк. Я хочу, чтобы твоя борьба наконец закончилась. Чтобы ты смог жить так, как жаждет твоя душа, а не так, как велят чужие мысли и предрассудки. — Что побудило тебя дать мне второй шанс? — спросил он, когда она уже стояла у двери. Анна остановилась, повернулась и, натянув улыбку, ответила: — После твоего отказа и одного происшествия я возненавидела мужчин всем сердцем. Ты не был исключением. — Почему же тогда согласилась пойти со мной? — Хотела убедиться, что до сих пор люблю тебя. — Если бы любила, то вряд ли остановилась бы… — Нет, именно поэтому и остановилась. Анна отправила ему воздушный поцелуй и, рассмеявшись, быстро вышла. Фрэнсис задержался ненадолго, неторопливо натянул одежду и перед самым выходом залпом допил виски из бутылки, оставленной на столике. На улице он резко растер лицо ладонями; сдавленный стон, вырвавшийся из груди, был слишком откровенным признанием его поражения в очередной попытке справиться с самим собой. Разум, затуманенный алкоголем, вытаскивал на поверхность обрывки юности — вечера, бильярд, легкость разговоров, ощущение свободы, не требующей оправданий. За ними накатывали другие картины: радиостанции, хрип помех, катушки с проводами, минометные очереди, крики раненых. Все это сливалось в один непрекращающийся гул, пульсирующий в голове. Затем вновь возникал образ Эмиля — его улыбка, походка, взгляд, слишком внимательный, слишком живой, — и Фрэнсис вспоминал не письмо, пришедшее после войны, а последнюю запись, оставленную перед тем, как он покончил с собой. Он ясно понимал, откуда рождалась эта ненависть к себе, как год за годом складывалась борьба за право существовать в мире, где искаженная природа личности ставила под сомнение само это право. Озлобившись, он со всей силы ударил кулаком по бетонной стене, затем яростно стал пинать валявшийся на дороге мусор. Война изменила его, превратив импульсивность в неуправляемую агрессию, которую он теперь направлял на предметы и собственное тело. Фрэнсис обессиленно опустился на асфальт и закрыл лицо окровавленными руками. Он заплакал, прижимая рукав пиджака к губам, стараясь заглушить звуки, рвущиеся наружу. Джон выскочил из машины и подбежал к нему, тряс за плечи, звал по имени, но Фрэнсис уже почти не чувствовал собственного тела. Все, на что он был способен, — стиснуть зубы и не позволить себе вновь разрыдаться. Джон закинул его руку себе на плечи и с трудом повел к машине, не переставая шептать успокаивающие слова. — Не волнуйтесь, молодой господин. Все будет хорошо. Только не плачьте… — говорил он, ведя его к машине. Заметив, что Фрэнсис снова рыдает, беспокойно добавил: — Вы ведь хороший человек. Отчего же так разрывается ваше сердце? Мужчина усадил его на заднее сиденье и бережно накинул свой пиджак на грудь. — Я отвратителен, — прошептал Фрэнсис, едва выдавливая слова сквозь стиснутые губы. — Я само воплощение духовного уродства. — Не смейте! — вскрикнул Джон. — Вы воплощение доброты, господин! Бог послал мне вас, и я благодарю его каждый день! Не думайте иначе, не смейте! Вы забыли о своих подвигах? О том, как помогали приютам? У вас доброе сердце, просто сейчас вам тяжело. Но вы справитесь!.. Молодой господин? Милорд? Фрэнсис не мог больше слушать; его глаза закрылись, и он провалился в сон. Джон осторожно похлопал его по плечу, закрыл дверь машины и, садясь за руль, увез его подальше от места, где мир продолжал рушиться, не оставляя надежды на спасение. В поместье, оставшись наедине с собой, Фрэнсис совершил самое импульсивное деяние в своей жизни. Пока дом спал, он тихо прошел в ванную и, шатаясь, едва удерживая равновесие, остановился перед зеркалом. Некоторое время он смотрел на свое отражение, затем с пугающим спокойствием взял бритву и долго рассматривал ее острое лезвие. Он прижал металл к запястью, надавил и медленно провел по коже; кровь пошла сразу, быстро и бесконтрольно, заполняя раковину, стекая на пол и окрашивая белую рубашку. Сознание начинало мутнеть, тело слабело, ноги подогнулись, и он тяжело опустился на холодную плитку, ударившись затылком о кафель. Он не потерял сознания, продолжая дышать отрывисто и цепляясь взглядом за знакомые очертания комнаты. На его лице появилась странная, почти блаженная улыбка: ничто не казалось ему более желанным, чем мысль о скором конце внутренних терзаний, об избавлении от нескончаемого потока мыслей, от снов, в которых он сам был себе судьей, и от мира, который никогда не смог бы его принять. Его спасение оказалось возможным лишь благодаря бессонной ночи Кроуфорда Талли. Услышав глухой грохот, он выскочил из кабинета, постучал в дверь ванной, но в ответ услышал лишь монотонное капанье воды и хриплое дыхание. Не раздумывая, Кроуфорд выбил дверь. Увидев сына на полу — в крови, с побледневшим лицом и пустым взглядом, — он тут же бросился за Джоном. Тот еще не успел лечь спать и, поняв все без объяснений, выбежал к машине прямо в пижаме. Стиснув зубы, Кроуфорд закинул сына себе на плечи. Его движения были быстрыми и точными, лишенными паники и истерики, и именно эта собранность позволила вовремя довезти Фрэнсиса до больницы. Без этих нескольких минут безошибочных действий все могло закончиться иначе. После неудачной попытки лишить себя жизни, Фрэнсис замкнулся окончательно. Он больше не искал общения, не нуждался в словах, не тянулся ни к кому — жил, отделенный от мира в поместье, которое теперь стало не домом, а оболочкой. Мысли, прежде пугающие своей навязчивостью, теперь стали привычным фоном. Борьба с ними прекратилась, и оставалось лишь смириться. Время перестало существовать, часы больше ничего не значили, а дни теряли границы. Фрэнсис видел, как отец старательно избегает любого пересечения с ним, и оттого еще сильнее замыкался в себе. Перед Кроуфордом он всегда хотел выглядеть сильнее, но минутная слабость той ночи показала то, что в семье Талли порицалось столетиями. Фрэнсис был убежден, что разочаровал отца. Но на удивление Кроуфорд сам пришел к нему в комнату в последний день июля. Он с тихим стуком вошел, держа в руках кипу бумаг, и, прикрыв дверь, остался стоять в проходе. Фрэнсис сидел за столом. Появление отца оживило его, но напряжение не ушло. Он отложил книгу по мифологии Древней Греции и молча посмотрел на отца. — Можно? — кашлянув, спросил Кроуфорд. Фрэнсис медленно кивнул. Отец придвинул стул и сел напротив. — Изабелле я ничего не сказал, можешь быть спокоен, — начал он, поправляя очки. — В больнице записали все как несчастный случай: будто ты, выпив, порезался, пытаясь побриться. Никто не сочтет это попыткой свести счеты с жизнью. — Спасибо, — хрипло выдавил Фрэнсис. — Еще я забрал посылку. Твой телескоп пришел, ящик оставил в кладовой. — Он пробежался глазами по бумагам. — В палату лордов я написал, что ты болен и до конца осени не сможешь присутствовать на заседаниях. Конечно, я думаю, тебе стоит чаще появляться в обществе. Но, пожалуй, лучше сначала прийти в себя. — Я встретил Анну в «Рице», — неожиданно сказал Фрэнсис. Кроуфорд тут же снял очки и нахмурился, серьезно посмотрев на сына. — Она подтолкнула тебя к этому? — Что ты имеешь в виду? — О ней ходят дурные слухи, Фрэнк, — неразборчивые связи, начавшиеся еще во время войны. Она пошла служить механиком, ты сам помнишь, всегда хорошо разбиралась в автомобилях. Тогда говорили, будто один из старших офицеров над ней надругался. Я хорошо знаю этого человека: у него жена, дети, и мне трудно поверить, что он был способен на подобное. Я говорил об этом с Уильямом Кроу — он, напротив, был убежден, что Анну действительно изнасиловали. Я, возможно, и хотел бы ему поверить, но затем был ее уход со службы, а потом — бесчисленные мимолетные связи с офицерами, и все это лишь запутывало картину. Лицо Фрэнсиса менялось с каждым словом. К моменту, когда отец замолчал, он словно перестал существовать в комнате: мысли унесли его к разговору с сестрой, когда она делилась собственным опытом службы. — А если она говорит правду? — Не меняет того факта, что после у нее было множество связей, — отмахнулся Кроуфорд. — Не общайся с ней больше. Репутация тебе дороже. — Если бы Изабелла пришла к тебе с такой новостью, что бы ты сказал? — С Изабеллой подобное никогда бы не случилось. Она умная, рассудительная. В ней есть врожденная честь и гордость. — А если бы все же произошло? Ты бы тоже не поверил ей? — История не терпит сослагательного наклонения, — отрезал Кроуфорд. Фрэнсис горько усмехнулся, сделал несколько глотков виски и закурил очередную сигарету. — Я хочу передать тебе нефтяной бизнес дедушки, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Ты справляешься с ним лучше. Прибыль будет идти, а ты сам решишь, куда направить доходы. — Наверное, я не смогу купить его у тебя за полную цену, Фрэнк. — Каков доход от Саутгемптона за сорок четвертый? Кроуфорд тяжело вздохнул, открыл папку и заговорил: — Аренда складов — четыре тысячи фунтов, от причалов — шесть. Грузовые контракты — одиннадцать. — Он закрыл папку. — Я не смогу выплатить тебе все сразу. — Двадцать пять тысяч. — Слишком дешево, — покачал головой Кроуфорд. — Ты вел этот бизнес после смерти дедушки, дожидаясь моего совершеннолетия. Потом я ушел на фронт. Двадцать пять тысяч — справедливая цена. — Я возьму за тридцать, и по рукам. — Пап… Слово вырвалось неожиданно, и оба смутились, перестав смотреть друг на друга. Они слушали тиканье часов и пение птиц за окном, уставившись каждый в свои бумаги: Кроуфорд — в отчеты, Фрэнсис — в наброски стихотворения. — Тридцать тысяч. Согласен, — наконец произнес Фрэнсис. — По рукам. — Отец быстро поднялся. Фрэнсис, напротив, медленно встал, пожимая его руку. — Я подготовлю бумаги и занесу их тебе на днях. Кроуфорд поспешно направился к выходу, но, остановившись в дверях, сказал: — Если тебя что-то тревожит, ты можешь поговорить со мной. Как с отцом. — С отцом… — усмехнулся Фрэнсис, отворачиваясь к окну. Кроуфорд больше не сказал ни слова и вышел, оставив сына снова в одиночестве, полном мрачных и навязчивых мыслей. Наступил август. Фрэнсис почти не вставал из-за стола, порой подолгу сидел перед листом, где вместо текста появлялись лишь обрывки строчек, чаще всего незавершенных. Иногда он пытался писать стихи, вытягивая из себя последние крупицы чувств, и в этом находил временное облегчение. Бывало, чтобы удержаться на поверхности, он открывал книги по астрономии, эзотерике, мифологии; перечитывал описания звезд, галактик, богов, героев, забытых цивилизаций. Все это не спасало, но хотя бы временно отвлекало. Он смотрел на на тонкий, бледнеющий след на запястье, который не исчезал. Этот след напоминал не столько о боли, сколько о поражении. Фрэнсис ощущал к себе отвращение. Не за сам поступок, а за то, что оказался недостаточно решительным, чтобы довести его до конца. В одно жаркое утро августа, когда солнце висело в небе и весь город отмалчивался в летнем зное, казалось, появилась надежда вернутся в привычный мир. Теплый воздух лениво кружил в комнате, пробираясь сквозь открытые окна. Дверь распахнулась со скрипом, и в комнату ворвался Джон. Это было совершенно не в его стиле. Но теперь, с отчаянием в глазах и решимостью в сердце, он нарушил этот молчаливый барьер. Фрэнсис сидел в кресле, погруженный в себя, не реагируя ни на свет и звуки, ни даже на собственные мысли. От резкого звука он вздрогнул. Тело среагировало быстрее, чем разум. Взгляд метнулся в сторону, но силуэт в проеме он узнал не сразу. На миг в его взгляде мелькнул страх; он с усилием оторвался от спинки кресла и поднял голову. Джон вошел быстро, не оставляя Фрэнсису времени на раздумья. — Ваши друзья возвращаются в Лондон! Генри Пауэлл возвращается восьмого августа и просит о встрече с вами в бильярдном клубе «Восьмой шар» в семь часов вечера. Даниэль Сэмюэльс прибывает девятого августа. Писем он не оставлял, — взволнованно пролепетал Джон, едва переводя дыхание. Фрэнсис вскочил и подбежал к нему, вырывая бумаги из его рук, быстро вчитываясь в текст. На его лице вспыхнула яркая улыбка, а в сердце разлилось тепло, давно утраченное в водовороте воспоминаний. Он обернулся к Джону и внезапно крепко его обнял, хлопая по спине так, что у того перехватило дыхание. — Молодой господин! — только и смог вымолвить Джон, смущенно краснея. — Джон, наконец-то все станет на свои места! — Фрэнсис отпустил его и направился к столу. Он аккуратно положил бумаги и с видимым облегчением достал из внутреннего ящика стола запечатанный конверт. — Тогда вот, — он протянул письмо Джону. — Отправь это в министерство как можно скорее. — Что это, господин? — спросил Джон, принимая конверт с уважением и осторожностью. — Из меня никудышный подполковник, не так ли? — Фрэнсис усмехнулся, опускаясь в кресло. — Я думал, меня отстранят, но, видимо, придется самому все уладить. Это мое прошение об отставке. — Но ваш отец… — начал Джон, но его слова оборвались под тяжелым взглядом Фрэнсиса. — Мне все равно, — твердо сказал мужчина, отворачиваясь к окну. Его пальцы ловко покачивали дымящуюся сигарету. — Я с ним разберусь. А ты просто отправь письмо. Война закончилась, Джон, а я больше не воин. Когда дверь закрылась, в комнате воцарилась долгожданная тишина. Фрэнсис глубоко затянулся сигаретой, глядя на ясное небо за окном. Груз, который он нес столько лет, наконец начинал покидать его плечи. Впереди было новое, мирное время. Впереди была жизнь, которую нужно было учиться строить заново. Восьмого августа Фрэнсис стоял у окна своей небольшой комнаты, задумчиво перекладывая бумаги с места на место. Его плечи были обнажены, рубашка висела на спинке кресла. В комнате царил легкий творческий беспорядок: на письменном столе валялись карандаши, смятые листы бумаги. Чернильница давно потеряла свое назначение, она служила лишь украшением. Шторы были слегка раздвинуты, позволяя солнечному свету пробиваться внутрь и ложиться мягкими бликами на старый деревянный пол. На стенах висели выцветшие карты, а рядом с кроватью стоял шкаф с вечно приоткрытой дверцей, показывая корешки астрономических книг. Он достал из ящика стола сигарету, прикурил и подошел к окну. Солнечный день сменялся вечерними сумерками, а лес за окном медленно скрывался во тьме. Последние лучи света ложились на кирпичные стены дома, отражаясь от редких окон. Воздух наполнялся прохладой уходящего дня. Фрэнсис долго смотрел на горизонт, где скрывалось солнце. Теперь, когда он узнал о возвращении друзей и подал прошение об отставке, ему казалось, что мир начинает вновь обретать привычные очертания. Медленно выдохнув дым, он прошептал: — Фрэнсис Талли. На этот раз имя прозвучало твердо и уверенно. И с этой уверенностью он покинул дом, направляясь на встречу со своим другом детства Генри Пауэллом. Фрэнсис ждал у бильярдного клуба «Восьмой шар» в условленное время. Ладони вспотели, пальцы дрожали, и он затянулся очередной сигаретой. С другом он не виделся с девятнадцати лет, и сердце сжалось от волнения. Фрэнсис размышлял, какими стали черты его лица, потускнел ли взгляд или остался все таким же озорным. — Фрэнк? Это ты? Фрэнсис резко обернулся, выронив сигарету. Сначала он не узнал человека перед собой и прищурился. Мужчина тоже настороженно всматривался. Это был уже не тот Генри. Его лицо скрывала непривычная щетина, а взъерошенные волосы сменились аккуратной стрижкой с седыми прядями. Серьезный взгляд друга пробрал его до дрожи. — Да, это я… Генри, это ты? Генри стоял в нескольких метрах, не решаясь приблизиться. Он заметил его прерывистое дыхание и только потом улыбнулся устало. — А я думал, ты наденешь цепь пэра, чтобы похвастаться новым титулом. Но выбрал этот потертый пиджак. Жилет, впрочем, новый купил — под стать твоей новой форме. Наконец-то ты перестал выглядеть как дохлая рыба… На лице Фрэнсиса появилась горькая улыбка. Язвительный тон не оставлял сомнений — это был его друг. Фрэнсис не выдержал и шагнул первым. Генри тихо рассмеялся и крепко обнял его, слегка похлопав по спине. — Живой. Слава богу, живой… — шептал он. Фрэнсис не мог скрыть, как его тронули эти слова: Генри всегда был скуп на признания. Чтобы не расплакаться, он отстранился и, вскинув голову, сказал: — Ты выглядишь живее меня. — Ну, знаешь… я бы не осмелился толкнуть короля на церемонии награждения. Я прочитал об этом в газете и сразу понял: только мой друг мог такое выкинуть. Улыбка на лице Генри медленно растянулась, и Фрэнсис ответил ему тем же. — Осмелишься обыграть милорда в бильярд? — Даже стараться не буду. В этом ты всегда был безнадежен. — А если я покажу тебе свои новые навыки? — Ну давай, — хлопнул его по плечу Генри, пропуская внутрь. — Подержу дверь для новоиспеченного милорда, чтобы хотя бы здесь он смотрелся достойно. Фрэнсис взялся за ручку и распахнул дверь шире. — Дамы вперед. — Принцессам положено идти первыми. Подать вам руку, миледи? — А вы мните себя мужчиной, сэр? — Я не понял… — нахмурился Генри. Фрэнсис рассмеялся и, чтобы прекратить перепалку, вошел первым. Они заказали бильярдный стол и взяли по бокалу эля. Расставив шары, начали игру. — Ну рассказывай, — сказал Фрэнсис, разбив треугольник и отходя в сторону. — Для начала: почему ты не говорил, что приезжал в Лондон? — Слышал ты тогда был майором и преподавал в академии, готовя новобранцев к высадке в Нормандии. Не хотел тебя тревожить. В сорок четвертом ты уже был во Франции, поэтому я все время проводил с Джоан. Фрэнсис следил за ходом игры, но не мог не замечать, как при каждом прицеливании дергалось веко правого глаза Генри, а под светом лампы все явственнее проступал белый рубец на лбу. Он быстро отвернулся, поджав губы; еще одно напоминание о войне, которое останется с другом на всю жизнь. — Как, кстати, твоя невеста? — спросил он после паузы. — Ты писал, что она ждет ребенка. Он должен был уже появиться на свет. Могу поздравить? — Пока не знаю, — тяжело вздохнул Генри, промахнувшись по шару. — Я ее весь день искал. Завтра продолжу поиски. — Она тебя даже не встретила? Генри отрицательно покачал головой и медленно отпил эля. Фрэнсис молча кивнул и подошел к столу. — Как думаешь, что произошло? — Думаю, она нашла другого. Но даже если это так, я должен увидеть своего ребенка. Знаешь, сколько я думал о семье, пока мы шли к Берлину? Постоянно. После того плена… — Плен, — подхватил Фрэнсис. — Как вы там оказались? — Расскажу, если пообещаешь держать язык за зубами. — Я великий хранитель тайн, если ты еще не понял, — сказал Фрэнсис и подошел ближе, облокотившись о борт стола рядом с ним. — Операция «Веритбл»[5]. Мы наступали в Северном Рейн-Вестфалии в конце февраля этого года. Немцы устроили засады в мелких деревнях. С Даниэлем рядом все было надежнее, поэтому я держал его при себе. Ну и так было проще: знать, что с ним все в порядке. Мы ехали осматривать захваченную деревню в районе Гох, и там попали в засаду. Джип подорвался, эти черти выскочили из укрытия и забрали всех выживших. Остальные солдаты, сопровождавшие нас, погибли на месте. Так мы и оказались в плену. Если бы не Даниэль, я бы остался там же, в грязи. Знаешь, я часто возвращался мыслями к этому… и стыдно признаться… — Генри запнулся, почесав шею. — …но я бы не сделал того же для него. Не знаю, что должно быть в человеке, чтобы, будучи раненным и изможденным, поднять товарища на плечо и, рискуя всем, нести его к своим всю ночь, ориентируясь по звездам. Я благодарил его каждый день за то, что он сделал. И даже в порту, прощаясь, я снова сказал ему спасибо. Почему-то в какой-то момент он решил, что моя жизнь ценнее его собственной. — Это же Даниэль. Он всегда был жертвенным. — А ведь это я убедил вас отправиться на войну, уверяя, что она продлится год. Потом, шесть лет спустя, я видел, как Даниэль зачарованно смотрит на Бранденбургские ворота, словно ребенок, — Генри горько усмехнулся. — Нашел рояль в одном из полуразрушенных домов и все время играл. Представь: даже солдаты Красной армии слушали его игру. Потом напели ему свою песню, попросили сыграть, и он сыграл. — Как это было? — с интересом спросил Фрэнсис. — Поэт требует подробного описания, — засмеялся Генри, делая глоток эля. — Представь себе первый этаж без стен, заброшенный бар. Рояль — расстроенный, покрытый пылью и грязью. Я стою рядом, а Даниэль наизусть играет Элгара[6]. Нас сопровождал один из офицеров Красной армии, таковы были правила. Пока Даниэль играл, к нам подошли другие солдаты, в том числе девушки. Ах, какие у них девушки… но не об этом. И вот рояль, покрытый пылью и обломками, ожил. Вся разрушенная улица Берлина слушала Элгара. Они смиренно стояли, молча курили, и позволили ему доиграть до конца. Когда он встал, скромно поклонился, они разразились аплодисментами, и я невольно перенесся в прошлое — в те дни, когда мы с тобой ходили в театр слушать оркестр… Среди толпы показался молодой солдат, ткнул пальцем в рояль и начал петь. Даниэль внимательно слушал, подбирал ноты под его голос, и буквально за несколько минут выучил излюбленную мелодию Красной армии. Как же он был гениален… Ему бы в академии учиться, а не оружие держать. Зачем же я так… — Так он сыграл? — осторожно уточнил Фрэнсис. — О да! Девушка в форме подошла к сослуживцу, и они вместе запели. Даниэль подхватил и стал играть, а все собравшиеся русские заулыбались и запели в унисон. Я помню тот момент: впервые почувствовал, что война закончилась. После того как они спели, все снова захлопали, а Даниэль смотрел на рояль и смущенно улыбался. Потом они хотели выпить с ним, но он отказался, говорил, что не может пить крепкий алкоголь. Знаешь, как нас русские называли? Чайники[7]. А его — «талантливый чайничек». В последние дни нашего пребывания они, видимо, уговорили начальство, и наш дружище играл для них вечерами их любимые песни. Думаю, он был счастлив, ведь они приняли его так тепло… — Во время войны хранил верность Джоан? — с легкой издевкой спросил Фрэнсис. — Или на этот раз решил воздержаться от необдуманных поступков? — Хранил, — кивнул Генри. — Да, засматривался на красивых женщин, но не более того. — А Даниэль? — Как всегда, глаза в пол. Даже с коммунистками. Хотя старался держаться вежливо и с должным почтением к красноармейцам. — А ты? Каково тебе было с коммунистами? — Отвратительно. — Я не удивлен, — сказал Фрэнсис со смехом и подошел к столу. Генри промахнулся уже первым ударом. — Что тебя смущало? — То, что они, похоже, собирались держаться с Гитлером до последнего[8]. Не ожидали, что тот их предаст. И дружили они тогда, когда наши солдаты гибли во Франции и Бельгии. А теперь я вижу их победные знамена. Победу поставили себе в заслугу. Вот так просто: взяли и присвоили! — Не забывай, что те, кто воевал, были обычными людьми, многие просто погибали за страну. А лозунги… у нас в Британии тоже хватает. — Нам приставляли сопровождающих, за нами следили все время, будто мы для них пустое место, а не союзники. И смотрели так надменно… — Не надумывай себе. Я не люблю коммунистов, но и не презираю их. Они воевали на востоке, мы — на западе. Вот и все. — Про нас забудут, Фрэнк, — тихо сказал Генри. — Ты не понимаешь? Весь мир забудет о нас. Коммунисты даже не вспомнят, что мы были одной из немногих стран, которые воевали от самого начала и до самого конца. — Тебе так важно, чтобы тебя помнили? — Мою страну. Ее подвиг. Зачем тогда я воевал? — Генри. Подвиг советских солдат не стереть. Принижать чужой опыт ради своего — низко. — А ты думаешь, нас не будут принижать? — Конечно будут. Но кто-то да вспомнит и о нас. Не переживай о мелочах, главное дело сделано. Теперь нас ждет счастливая жизнь. Ты вернешься в университет, как и планировал… — Я забрал документы. Фрэнсис замер и, нахмурившись, быстро закурил. — Я тоже. — Вот оно, прекрасное будущее. Да здравствует король, — язвительно бросил Генри, загоняя шар в лузу. Они сыграли всего несколько партий и закончили игру вничью. Генри был мрачен, не поддавался на попытки Фрэнсиса завести разговор. Его взгляд блуждал в потемках, и это уже был не друг, а человек, ушедший внутрь себя. У входа они обнялись. Генри долго не выпускал его из рук, и Фрэнсис уже начал тревожиться, хотел спросить, не хочет ли тот выговориться. Но Генри отстранился. — Милорд, — нарочито медленно поклонился он. — Миледи, — таким же поклоном ответил Фрэнсис. Они оба рассмеялись, после чего расстались. Утром следующего дня Фрэнсис встретился с Даниэлем, но разговор оказался еще беднее на слова. В его лице тоже читалась усталость, хотя мягкость черт делала ее менее суровой. Фрэнсис не узнавал ни его, ни себя: перед ним стоял человек с потухшим взглядом — задумчивый, молчаливый, чужой. Таким же стал и он сам. Спустя несколько дней Фрэнсис узнал, что Джоан долгое время скрывала прерывание беременности от Генри, решившись на подпольный аборт, и писала на фронт с просьбами о финансовой помощи. Генри после этого окончательно замкнулся и отдалился от друзей, как и Даниэль; и пусть последний никогда не отличался разговорчивостью, это молчание было иным — тяжелым, не оставлявшим места для прежней близости. Фрэнсис понимал, что нужно жить дальше. Но возвращение друзей не принесло надежды — оно лишь обнажило пустоту, от которой его не спасали ни звезды над головой, ни книги на столе, ни долгожданные встречи. Даже они больше не могли вернуть ему спокойный сон. [1] Биг-Бен. [2] «Динамо» (1940) — эвакуация британских войск из Дюнкерка. [3] Цитата из оды Перси Биши Шелли «К западному ветру» (1819). [4] Манор-Парк — одно из крупных частных кладбищ Лондона, основанное в XIX веке на востоке города. [5] Операция «Веритбл» — наступление союзников в феврале–марте 1945 года на границе Германии и Нидерландов (район Рейна), предшествовавшее окончательному наступлению на Берлин. [6] Эдуард Элгар (1857–1934) — английский композитор. [7] Слово «чайники» употребляли в шутливом смысле, имея в виду англичан и их привычку пить чай. [8] В августе 1939 года СССР и Германия подписали пакт Молотова–Риббентропа о ненападении. К нему прилагался секретный протокол о разделе сфер влияния в Европе. До июня 1941 года СССР сохранял союзнические отношения с Германией, что на Западе воспринималось как предательство.