Гроза на заре

Шум машинки для стрижки сливался с негромкой музыкой граммофона. Через распахнутые окна в комнату проникал теплый летний воздух. Фрэнсис вальяжно развалился на стуле и прикрыл глаза, напевая себе под нос. Изабелла коротко подстригала виски брата и время от времени стряхивала с его плеч отстриженные пряди. На макушке она оставила длинные локоны, завивавшиеся в плавные кудри, тщательно расчесала их и аккуратно распределила по ним гель. Фрэнсис устало вздохнул, запрокинул голову назад и взглянул на сестру, которая тут же улыбнулась. — Мы почти закончили, терпи, — рассмеялась она и попыталась вернуть его голову в прямое положение, но он не поддался. — Ты сам хотел подстричься, — напомнила она, положив ладони на его щеки и проведя пальцами по линии подбородка. — Опять похудел. — Потому что ем только с ложечки, что ты мне подаешь, — хмыкнул он. — Иначе никакого удовольствия. — Тебе надо есть, Фрэнк. — Она положила руки ему на плечи и несильно сжала. Затем вопросительно взглянула на него, ощущая под пальцами вновь окрепшие мышцы. — Я начал ходить в походы, — пояснил он. — Запустил себя, надо вернуть форму, как в молодости. — Вернуть былую молодость? — усмехнулась она и взяла полотенце со стола. — Не думаю, что это про тебя. Ты ведь вечно молодой. Вернувшись, она аккуратно смахнула с его груди и плеч остатки волос. — Вечно молодой? Ты бы видела меня после первых десяти минут похода: бок свело так, что шагнуть не мог. — Ты разучился дышать, когда идешь? Совсем сноровку потерял. Фрэнсис поднялся, потянулся, накинул рубашку и стал застегивать пуговицы. Изабелла тем временем принялась подметать пол. — Ты же знаешь, что это не обязательно, — сказал он, наблюдая за ее движениями. Подойдя к столу, Фрэнсис закурил и налил в стакан немного виски. — Вот поэтому и задыхаешься, — пробормотала она, отставив метлу и ловко запрыгнув на край стола. — У тебя хоть один трезвый день бывает? — Конечно… нет, — усмехнулся он, зажав сигарету зубами. — Тридцать четыре дня подряд пьяный. — Оперевшись руками о стол, он наклонился ближе к сестре и прошептал: — А что терять? Молодость на моей стороне. На нашей. Он подставил щеку, и Изабелла тут же легонько чмокнула его. — Нам бы разъезжать по свету, покорять сердца, — с усмешкой сказала она, наблюдая за его затуманенным взглядом. — Не так ли? — Мужчины бы сходили с ума от нас, а женщины страдали бы от неразделенной любви. Хоть в этом мы с тобой похожи. — Ладно. — Девушка спрыгнула со стола, взяла сумку и направилась к двери. — Отец просил тебя зайти к нему, когда мы закончим. А я поехала в Лондон. — Береги себя и не загоняй работой. Нога, наверное, болит, — произнес он, отвернувшись. — До скорой встречи, Фрэнк, — улыбнулась она и скрылась за дверью. Фрэнсис не спешил идти к отцу. Он наливал себе снова и снова, гасил окурки в переполненной пепельнице, потом покрутился в кресле, разминая затекшие мышцы, и лишь после этого поднялся. Засунув руки в карманы брюк, он медленно пошел по коридору. С неожиданным для себя удивлением Фрэнсис заметил, что портреты вновь появились на стенах второго этажа. Он с недоверием рассматривал отреставрированные полотна и новые золотые таблички под ними. Он уже не помнил, когда в последний раз видел здесь родовую галерею, но теперь коридор снова ожил историей. Ряд завершал недавно написанный портрет молодого Кроуфорда Талли; рядом оставалось пустое место, вызывавшее у Фрэнсиса лишь кривую усмешку. Новым украшением дома стала репродукция «Ричарда III» Уильяма Хогарта. Картина возвышалась в конце коридора, словно наблюдая за каждым, кто входил в кабинет главы семьи. Фрэнсис закатил глаза, вошел в кабинет и громко захлопнул за собой дверь. Не поприветствовав отца, он сел в кресло подальше от рабочего стола. Кроуфорд поднял на него строгий взгляд и молча указал на стул. Фрэнсис медленно поднялся, взял его у стены и нарочито неторопливо перетащил к столу, после чего сел, грациозно закинув ногу на ногу. — Я внимаю вашему превосходительству всем своим существом, — он изящно взмахнул кистью и склонил голову в преувеличенно почтительном жесте. — Боже, смилуйся надо мной. — Кроуфорд устало потер переносицу, поправляя очки. — Ты снова пьян. — И снова бодр, как никогда, — усмехнулся Фрэнсис, лениво оглядывая кабинет. Его взгляд остановился на портрете сестры, занимавшем всю стену над камином. — Зачем звал? — Твой день рождения. Двадцать пятое августа, — сказал он, листая журнал и делая пометки. — Ах да, тот чудесный день, когда я появился в этом дивном мире. Ты тогда плакал от счастья или от горя? Кроуфорд посмотрел на него исподлобья. — Может, это тебя удивит, но я был рад. — Ах! — Фрэнсис театрально прижал руку к сердцу. — Как же я тронут, отец! Теперь я могу спать спокойно, зная, что, хотя бы раз за двадцать пять лет ты был рад моему появлению. — Ты злишься, — заметил он, отложив бумаги и сложив руки на груди. — Да! — Фрэнсис резко кивнул. — И имею на это полное право! — Я хотел извиниться, — внезапно сказал Кроуфорд. Из распахнутого окна между ними проскользнул ветерок. Фрэнсис застыл с открытым ртом, его взгляд скользнул по лицу отца с аккуратно подстриженной бородой. Впервые он не нашел, чем съязвить, и задумался над ответом, позволяя отцу продолжить. — Хотел извиниться за то, что без твоего согласия подал прошение о возврате титула от твоего имени, — спокойно сказал Кроуфорд. — Я был не прав. Ты не справляешься с этим, да и воспитывали тебя в иной среде, не думая, что ты станешь пэром. Я хотел помочь тебе вернуться к жизни, но понимаю, что тебе нелегко. — С чего вдруг такая перемена? — Джон рассказал, что ты похоронил последнего из своего первого взвода и тяжело переживал это. И этот эпизод в ванной неделю назад тоже… Я хотел сказать, что понимаю. Пусть и не так, как следовало бы, но я хочу тебя понимать. — Кроуфорд прокашлялся, откинулся на спинку стула и немного расслабился. — Джон болтун еще тот, — усмехнулся Фрэнк, и на губах Кроуфорда невольно скользнула короткая улыбка. — Он не может мне лгать. Джон заложник обстоятельств, но переживает за тебя так же, как и я. В общем, надеюсь, мы все уладили. Я признаю, — Кроуфорд на миг замялся, —… что был не прав. — Впервые в жизни ты передо мной извиняешься, — без насмешки заметил Фрэнсис, внимательно глядя на отца. — Спасибо, папа. Кроуфорд смутился, прочистил горло и вновь придвинулся к столу. — Так вот, день рождения, — напомнил он, возвращаясь к изначальной теме. — Ты знаешь, дела на заводах идут из рук вон плохо, а наши доки в Саутгемптоне требуют капитального ремонта. Я был там на днях — ужас, что творится. Оборудование выходит из строя, конструкции помещений гниют. Там попросту небезопасно работать. Фрэнсис слушал молча, постукивая пальцами по колену. — Средства для восстановления нужны немалые, а с деньгами сейчас туго. Все мои сбережения ушли на покупку бизнеса, принадлежавшего тебе. Лишних вложений себе позволить не могу. Я пытался привлечь инвесторов, но в Лондоне с этим непросто: все поддерживают своих. К тому же ты сам знаешь, что репутация нашей семьи до сих пор подпорчена после развода с твоей матерью. Кроуфорд осекся. Фрэнсис внимательно слушал, не отрывая взгляда от одной точки на столе. Там стояла фотография молодого человека в парадной армейской форме. — Короче говоря, — махнул рукой Кроуфорд. — Я, наконец, нашел инвестора, готового вложиться в реконструкцию доков и складских помещений. Условия раздела прибыли мы обсудим при встрече, но хочу, чтобы ты знал: я пригласил их на твой день рождения. Точнее, на две недели погостить у нас. — Их? — переспросил Фрэнсис. — И зачем целых две недели? Разве тебе не хватит пару дней, чтобы договориться на выгодных условиях? И почему именно сюда? — Мы обсудили еще один возможный вариант сделки. У него есть сын, совсем молодой, ему всего девятнадцать, но… — О боги, Изабелла не согласится! — Фрэнсис искренне рассмеялся, запрокидывая голову назад. — Ну ты и придумал, поражаюсь. — Если говорить о возрасте, то в декабре ему исполнится двадцать, — поспешно уточнил отец. — Но никто ее не принуждает. Недели нужны для того, чтобы они могли присмотреться друг к другу. Возможно, он ей понравится. Если нет — значит нет. Это всего лишь просьба провести время в компании наших новых друзей. И, кроме того, раз уж они захотели нам помочь в такое трудное время, будет хорошим тоном принять их у себя. — Изабелла согласилась только потому, что уважает тебя, а не из-за твоей идеи договорного брака, которая уже при королеве Виктории стала отходить в прошлое, — усмехнулся Фрэнсис, затем вздохнул и хлопнул ладонями по коленям. — Но если это действительно поможет укрепить деловые отношения и, в конечном итоге, поддержать наш семейный бизнес, то почему бы и нет. Ведь если она откажется, ничего не изменится? — Разве что инвестор может пересмотреть долю в прибыли. Но никакой катастрофы не случится, — Кроуфорд сделал паузу, задумчиво постукивая пальцами по столу. — В наше время непросто быть одному. Ты познакомишься с новыми людьми, а Изабелла, возможно, захочет оставить тихую жизнь и вернуться в светское общество. Все это может сыграть нам на руку. Даже если она откажет, у наших партнеров останется хорошее впечатление о нас как о семье. — Останется, если я буду вести себя прилично, верно? — заметил Фрэнсис с усмешкой. — Так вот зачем ты меня позвал. Ничего не обещаю, говорю сразу. — Надеюсь хотя бы на минимум приличия и соблюдение этикета. — Откуда они? Канада? США? Австралия? Индия? — Франция. Фрэнсис мгновенно сделался серьезным. Его взгляд потяжелел, в глазах мелькнула вспышка ярости. Он медленно повернул голову к окну, обдумывая услышанное. — Ты интересовался, откуда у них капитал? Что они делали во время оккупации? Чьи это, в конце концов, деньги? Ты выяснил? — Пусть даже средства получены сомнительным путем, почему мы не можем использовать их на благо Британской империи? Если их до сих пор не арестовали, значит, они не совершили ничего серьезного и не были коллаборационистами. Слова отца вызвали у Фрэнсиса горькую усмешку и напомнили ему разговоры с Уинстоном Кларком. — Их фамилия? Имена? — Тьерри Саварр и его сын — Грегори Саварр. Фрэнсис резко повернулся к нему. — Ты пытался что-то узнать о них? — Фрэнсис… — Нет уж. — Он вскочил с места, заправляя рубашку в брюки. Кроуфорд устало прикрыл лицо руками. — Зачем ты все так усложняешь? — Потому что у меня есть принципы. С французами я дружбы не вожу, — бросил Фрэнсис, направляясь к двери. — И да, пусть не рассчитывают ни на что большее, чем погостить в хорошем доме. Одна мысль о них вызывает у меня отвращение. — Ну что за капризный ребенок! — раздраженно выдохнул Кроуфорд, резко откинувшись на спинку кресла и ударив ладонью по столу. — Вернись! Уже в дверях Фрэнсис тяжело застонал, запрокинул голову к потолку и, развернувшись, посмотрел на отца с выражением раздражения, смешанного с усталостью. — Что ты от меня хочешь?! — Остепенись и женись ты уже наконец! Ну сколько мне еще терпеть твой невыносимый характер и твои выходки?! Тебе нужна женщина рядом; она приструнит тебя и удержит от новых скандалов, вроде того, что случилось, когда тебе было четырнадцать! Фрэнсис вздрогнул, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он хотел ответить резко, но лишь мрачно ухмыльнулся и посмотрел на отца с тенью недовольства. — И не смотри на меня так! — не унимался Кроуфорд, не отводя взгляда, в котором сквозили не только раздражение, но и то, что было сложно назвать заботой, но определенно выходило за рамки чистого гнева. — Тебя оклеветали, оболгали, еще и использовали, чтобы получить побольше денег! — Думаешь, наличие жены рядом поможет мне избегать лживых людей? — Я думаю, жена не даст тебе идти на поводу у таких, как тот парень. Тот, что обвинял тебя в аморальном поведении, требовал компенсацию, угрожал разрушить твою жизнь! На деньги, которые я тогда отдал, мне плевать. Но не на репутацию семьи, которую пятнают и твои сомнительные знакомые, и твоя мать, бросившая нас ради другого! Фрэнсис молчал. Несколько секунд комната наполнилась тяжелой от ненависти тишиной, накопленного гнева и недосказанности. — Я подумаю, — пробормотал он наконец, глядя в сторону, не в силах выдержать взгляд, прожигающий его насквозь. Кроуфорд застыл. Очки, в которых он читал документы, сползли на самый кончик носа. Он не сразу осознал, что именно сказал сын, и долго переваривал смысл этих двух слов, казавшихся невероятными. — Подумаешь? — недоверчиво переспросил он. — Да. Не хочу, чтобы фамилия нашей семьи была просто инструментом. Эта фамилия принадлежит не только мне. Но с французами я разговаривать не буду, и не жди от меня снисхождения. Ты многого не знаешь, и возможно, отказался бы из моральных соображений сотрудничать с людьми из этой так называемой свободной страны. Он даже не взглянул на отца, не оставив ему ни единого шанса продолжить разговор. Развернувшись, вышел и тихо прикрыл за собой дверь, оставив Кроуфорда одного в кабинете. Чувство несправедливости и жажда правды направляли Фрэнсиса, придавая смысл каждому дню того августа. Он воспользовался своими знакомствами, надеясь разузнать хоть что-то о прошлом Тьерри Саварра и его сына. Однако из разговоров с людьми, служившими рядом с ним во время операции «Оверлорд», он извлек лишь слухи: поговаривали, что Саварры во время войны поддерживали тесные связи с немцами. Единственное конкретное упоминание касалось заведения Тьерри, сгоревшего во время восстания в Париже, когда на улицах шли бои. Удивления это не вызвало: тогда, в течение нескольких дней, действительно сгорали дома и постройки. Одни были намеренно подожжены, другие пострадали от попаданий снарядов. Подозрение вызвало другое: здание было восстановлено почти сразу, и вскоре на его месте открылся скромное кафе. Несмотря на послевоенные трудности, заведение не просто функционировало, но и приносило стабильный доход. Фрэнсиса насторожило, как быстро нашлись средства на восстановление и запуск работы, особенно в условиях послевоенного спада, охватившего Францию. У Фрэнсиса не осталось сомнений в виновности Саварров, когда он выяснил, что их семья, в отличие от большинства французов, не знала ни нехватки продовольствия, ни давления в военные годы. Их банковские счета в Швейцарии остались нетронутыми. Более того, на протяжении всей войны и после ее окончания они продолжали пополняться, в то время как активы большинства были заморожены или конфискованы; Саварры по какой-то причине не подпали под эти меры. Именно эти средства позволяли им поддерживать себя и, по всей видимости, оказывать финансовую помощь его собственной семье. В день приезда гостей Фрэнсис был настроен на словесную войну. Он не собирался мириться даже с фактом присутствия Саварров в их доме, тем более с возможным знакомством сестры с младшим из них. Быть приличным в их обществе казалось ему невыносимой пыткой, но честь обязывала его держаться достойно. Это осложняло будущую битву: ему предстояло ранить словом, сохранив благородный облик. Фрэнсис подготовился. На листке бумаги он выписал язвительные фразы, меткие, как удары сабли, и отточенные, как клинок, способный оставить невидимые, но болезненные раны. Кроме того, он убрал всю свою комнату и каждый день следил за порядком, возвращая утраченную педантичность, потерянную в годы беспросветного пьянства. Вечером двадцать пятого августа в дверь его комнаты раздался тихий стук. — Они прибыли, — сообщила Изабелла. Фрэнсис молча кивнул, словно командующий перед боем. Допив виски, он закурил последнюю перед встречей сигарету, подошел к зеркалу, застегнул серебряные запонки, пригладил жилетку и сбрызнул себя парфюмом. Движения его были медленными и точными, как у человека, обладающего безупречным самоконтролем. Он застегнул ремешок часов на правой руке, провел ладонью по идеально уложенным волосам и, окончательно убедившись в своем безупречном виде, повернулся к сестре. С вальяжной, но при этом уверенной походкой он направился вниз, засунув руки в карманы. Он шел медленно, прислушиваясь к голосам, доносившимся из прихожей, и в его голове звучал победоносный звон колоколов. Он был хозяином ситуации, властелином обстоятельств. Эти люди всего лишь гости, чужаки, оказавшиеся в его владениях, и он не даст им возможности избежать его игры. Фрэнсис спустился на первый этаж, свернул за угол и остановился, выпрямляя спину. Его взгляд тут же наткнулся на человека небольшого роста. Тот был несуразен: короткие ноги, вываливающийся вперед живот и округлое лицо. В его глазах не отражалось ровным счетом ничего, словно за ними не скрывалось ни единой мысли. Мелкие усы, тонкой полоской пролегавшие под носом, лишь усиливали карикатурность его облика. Фрэнсис медленно повернул голову к стоявшему рядом высокому, под два метра ростом юноше, и удивленно вскинул бровь, поражаясь, насколько тот не похож на своего отца. Он не стал скрывать любопытства и принялся разглядывать младшего Саварра, начиная с одежды — вовсе не парадной, а скорее повседневной, но при этом вполне соответствующей минимальным требованиям приличия. Белая майка-поло с расстегнутыми верхними пуговицами, заправленная в светлые брюки, обнажала ключицы и часть груди, создавали впечатление небрежной элегантности. Такой стиль был свойствен тем, кто не стремился произвести впечатление, а подчеркивал уверенность в себе. Фрэнсис позволил себе чуть дольше задержаться взглядом на лице Грегори. Мягкие, плавные очертания делали его лицо добродушным. Средней высоты лоб добавлял ему задумчивости, а щеки, не впалые, но с легким рельефом, подчеркивали юный возраст. В отличие от Фрэнсиса, всегда безупречно выбритого, у Грегори даже не намечалась щетина, и это позволяло рассмотреть его черты еще внимательнее. Аккуратный подбородок, мягкая линия челюсти и прямой нос с четко очерченными крыльями придавали его облику утонченность и неоспоримую привлекательность. В этот момент Грегори разговаривал с Кроуфордом Талли, и на его тонких губах появилась загадочная улыбка. Несмотря на хорошее расположение духа, его большие голубые глаза с опущенными уголками придавали лицу выражение задумчивости, смешанной с легкой грустью. Фрэнсис невольно задумался. Что-то подсказывало ему, что младший Саварр далеко не так прост, как может показаться. В отличие от отца, стоявшего рядом и посмеивавшегося над своими словами, в Грегори чувствовалась неуловимая скрытность. Фрэнсис поймал себя на том, что слишком долго его разглядывает, но прежде чем отвлечься, понял, что младший Саварр отвечает ему тем же. Взгляд Грегори был непроницаемым, но в усталости, сквозившей в его глазах, угадывались доброта и легкий интерес. Сердце Фрэнсиса на миг дрогнуло, но он тут же нахмурился, вернув лицу привычное выражение холодной решимости. Он знал, как справляться с противоречивыми чувствами — достаточно было подменить их враждебностью, не оставляя места для дружеских жестов. Грегори Саварр медленно отделился от группы людей у входа и направился к нему. Подойдя ближе, он слегка наклонил голову и разглядел Фрэнсиса внимательнее. Его взгляд скользнул по идеально сидящему костюму, гладко выбритому лицу и аккуратно уложенным волосам. Юноша, расправив плечи, посмотрел на него дружелюбно и спокойно, будто был знаком с Фрэнсисом еще задолго до их личной встречи. Подозрение вновь закралось в сердце Фрэнсиса, и он, сощурив глаза, поджал губы, выжидая первые слова собеседника. — Вы склонны к искусству, лорд Талли? — раздался спокойный, тихий голос Грегори, когда он протянул руку для рукопожатия. Его английский был небезупречен, с явным акцентом, но звучал уверенно. Фрэнсис едва заметно приподнял бровь, но ответный жест не заставил себя ждать — его рука крепко сжала ладонь Саварра в уверенном приветствии. — Склонен ли я? — хрипло переспросил он, быстро прочищая горло, чтобы голос звучал твердо. Затем, слегка покачав их сцепленные руки, произнес: — Полагаю, все мы склонны к искусству. — Вы левша? — внезапно спросил Грегори, скользнув взглядом по его запястью. — Вы носите часы на правой руке. Фрэнсис гордо вскинул подбородок, не отводя взгляда. — Левша. Меня переучивали, но я не поддавался. — Простите? — Что? — Я не понял ваших слов, вы так несвязно говорите[1]… Фрэнсис сдержал желание скривиться в недоумении и, кашлянув, заговорил четче, чтобы юноша понял смысл сказанного. — Говорю, меня переучивали. Теперь у меня две рабочие руки. — Вот как… Один мой друг тоже был левшой, — заметил Грегори с легкой, почти невидимой грустью в улыбке. Он опустил взгляд на их руки, но в следующее мгновение снова посмотрел на Фрэнсиса. — Полагаю, таких, как я и ваш друг, не так уж много, — резко ответил Талли, отпустил его ладонь и сунул руки в карманы. — Грегори Саварр. — Именно, — кивнул тот, слегка склонив голову. — Поздравляю вас с двадцатипятилетием. Знаменательная дата для свершения подвигов. — Благодарю, — Фрэнсис сдержанно кивнул. — Надеюсь, вам понравится у нас. Он обошел юношу и направился к старшему Саварру, который продолжал беседовать с другими гостями. — Тьерри Саварр, — сухо произнес он, прерывая разговор, и протянул мужчине руку для рукопожатия. Тот мгновенно натянул улыбку, быстро пожал его ладонь и широко развел руки в сторону. — Фрэнсис Талли! Поздравляю вас от всей души. Я было подумал, что увижу вас в парадном мундире, да еще и с орденами на груди! Фрэнсис прищурился, едва уловимо искривив губы в гримасе недоверия. В этот момент он окончательно убедился: первое впечатление о старшем Саварре оказалось вернее, чем о его сыне. В глаза бросилась перевязка на правой руке гостя, но он воздержался от нетактичных расспросов. — Знаете, не слишком люблю вспоминать свое прошлое, — уклончиво ответил Фрэнсис, отводя взгляд в сторону. Он невольно задержал взгляд, когда Грегори с легкой улыбкой поднес руку Изабеллы к губам и затем коснулся ею своего лба. «Вы только посмотрите, как же он старается», — мысленно усмехнулся Фрэнсис, делая шаг назад. — Надеюсь, ваше пребывание в нашем поместье оставит приятные впечатления, — произнес он ровным голосом, поправляя манжеты. — С вашего позволения, мне нужно встретить остальных гостей. Фрэнсис бросил напоследок взгляд на Грегори и Изабеллу, сухо фыркнул и направился к выходу. Едва переступив порог, он вынул сигарету, ловко щелкнул зажигалкой и закурил, глубоко затягиваясь. Начало вечера проходило в мирной, почти церемониальной обстановке. Фрэнсис встретил своих друзей — Даниэля и Генри — и провел вечер в их компании. С другими гостями он обменивался вежливыми приветствиями, поддерживал краткие разговоры, но не стремился к тесному общению. Только под конец, когда гостиная постепенно пустела, он решил представить Грегори своим старым друзьям. Они вместе прошли в комнату отдыха и заняли места ближе к камину, где можно было говорить свободно, не придерживаясь формальностей. Вечер, начавшийся с осторожных разговоров и стандартных любезностей, быстро перешел в бурную дискуссию о литературе. Фрэнсис и Грегори говорили все громче, каждый упорно отстаивал свое мнение. Словесная дуэль то вспыхивала, то утихала, но ни один из собеседников не отступал. Даниэль, устав от напряжения и взаимного упрямства, подошел к фортепиано и начал играть. Музыка мягко вплелась в пространство комнаты, наполняя ее спокойствием и постепенно растворяя напряжение. Фрэнсис ощущал его сильнее, чем Грегори, который, похоже, вовсе не придавал спору большого значения. Фрэнсис , откинувшись на спинку кресла, следил за юношей. В нем не чувствовалось фальши, ни наигранной вежливости, ни желания казаться лучше. Грегори был искренен — молодой, прямолинейный, порой дерзкий, но вовсе не злой. В какой-то момент, забыв о приличиях, в порыве спора Фрэнсис схватил его за грудки и чуть ли не кричал ему в лицо, стараясь доказать свою правоту. Утром он вспомнит этот жест с сожалением, возможно с чувством вины, но в этот вечер ему казалось, что только так он сможет прервать напор молодого француза и вернуть себе контроль над разговором. Грегори выглядел как человек, оказавшийся в мире, которому не вполне принадлежал. Скромность его манер, неуверенность в движениях говорили о том, что среди аристократов он чувствовал себя чужаком. Однако молодой человек, несмотря на свою робость, умел держать удар и достойно сглаживал острые углы, которые так старательно затачивал Фрэнсис. Когда зашла речь о Сэмюэле Кольридже, Изабелла и Генри покинули комнату отдыха. Даниэль остался единственным, кто сидел между Грегори и Фрэнсисом, готовыми вот-вот вступить в очередную перепалку. — Француз… — пробормотал Фрэнсис, допивая шестой стакан виски. — Как тебе жилось в оккупации? — Вы меня спрашиваете, лорд Талли? — напрягся юноша, крепче сжав подлокотники кресла. — Ну конечно тебя. Не моя же страна сдалась за пару недель нацистам. — Лорд Талли… — Да, называй меня только так, — кивнул Фрэнсис, ослабляя галстук. — Фрэнк! — вскочил с места Даниэль, нервно почесывая бороду. — Ты говорил мне, что на втором этаже повесили отреставрированные картины твоей семьи. Кажется, обещал показать. — Точно. Пойдем на второй этаж. — Мне тоже можно? — тихо спросил Грегори. Фрэнсис поднялся, но тут же пошатнулся от легкого головокружения. Уставившись расфокусированным взглядом на юношу, он рассмеялся и махнул рукой: — А давай. Тебе не помешает урок настоящей истории, француз. Даниэль виновато бросил взгляд на иностранного гостя, и они втроем направились к лестнице. Фрэнсис, поправив волосы, снова пошатнулся от головокружения. Даниэль уже протянул руку, готовый поддержать друга, но именинник жестом дал понять, что помощи не нужно. — Итак, добро пожаловать в семейную галерею, — пробормотал Фрэнсис, закуривая сигарету. — Начну я, пожалуй, с герба, который вы могли видеть на ложках, ножах и прочей белиберде. На нем овца с короной на голове, а в зубах дубовая ветвь. Почему овца? Живность вроде бы совсем не благородная. Но на это есть объяснение. Фрэнсис шагнул к первому полотну. Мужчина с рыжеватой бородой, вытянутым лицом и голубыми глазами позировал на нем. — Уолтер Талли. Его считают основателем поместья и, значит, всего нашего рода. Он занимался разведением овец, умел копить деньги и в итоге выкупил земли, на которых мы сейчас стоим. Здесь он построил небольшой дом для своей семьи и умер своей смертью. Так было положено начало. Как вы могли заметить, мои дорогие и не очень гости, под каждым портретом есть табличка. Она оставлялась либо родителями, либо детьми. Табличку Уолтера написала его дочь. — «Он не был лордом, но знал цену каждой овце и каждому слову», — с интересом прочитал Грегори. — Понимаю, редкость, — ухмыльнулся Фрэнсис. — Такого во Франции не встретишь, так что привыкай, молодой человек. — Почему наследницей стала дочь, а не сын? — спросил Даниэль, разглядывая следующий портрет: женщина с ледяным взглядом, одетая во все черное. — Ее брат Роберт после смерти отца начал распродавать земли, а она была против. Он не отступал, хотел продать все и уехать подальше. Жанет Талли приказала поджечь соседний амбар и обвинила в этом Роберта. Его казнили. Табличку написала она сама: «Закон здесь я. Я хранила имя, пока другие продавали землю». — Да здравствует Англия, — мрачно пробормотал Грегори. — Да здравствует Робеспьер[2], — с прищуром бросил Фрэнсис. — Так Жанет стала единственной наследницей, пока не вышла замуж. Потом землю унаследовал ее супруг, который взял нашу фамилию из-за не состоятельности своего рода, а затем их единственный сын — Томас Уолтер Талли. Следующий представитель. Уже по портретам видно, как менялся стиль Англии: уложенные волосы, яркие фраки, напудренные лица… хотя все же не такие, как во Франции, где их щедро покрывали белилами. — Он был косоглазым? — спросил Грегори, ступив ближе к портрету Томаса Талли. — Врожденный дефект, что поделать, — сдержанно ответил Фрэнсис. — Томас отличился находчивостью: арендовал земли у соседних деревень под выпас скота. Так он постепенно выкупал земли Кента. Был бы ничем не примечателен в нашей семье, если бы не одно — именно он построил этот дом. — То есть… — Даниэль стал считать на пальцах. — Дом был возведен в середине семнадцатого века? — Именно, молодец! Великолепный счет, — похлопал его по плечу Фрэнсис. — У Томаса была единственная дочь, оставившая табличку: «Тот, кто ведет счет, владеет домом». И еще: Томас стал первым Талли с высшим образованием, в отличие от Уолтера, бывшего простым батраком. — Почему у его дочери на голове темное покрывало? — поинтересовался Грегори, подойдя к четвертому портрету. — Это не покрывало, а траурная вуаль того времени[3], — пояснил Фрэнсис. — Маргарет Элизабет Талли. Судьба ее оказалась тяжелой. Мужа, Кейси старшего, казнили после того, как он вступился за простого работягу, пытавшегося отстоять свой участок у короны. Это сочли предательством. Потом ее старший сын отправился служить во флоте и погиб в пьяной стычке в порту. А единственная дочь была изнасилована в Лондоне на одном из приемов у герцогов, куда ее пригласили как выгодную невесту. Она считалась красивой… — Эти герцоги, случаем, не французы? — поинтересовался Грегори. — Думаю, они и были французами, — важно закивал головой Фрэнсис. — Дочь умерла при родах, оставив Маргарет лишь внука. Она носила вечный траур, воспитывая ребенка в одиночестве. Поговаривали, что все же свершила свою месть. Того герцога кто-то отравил, преступника так и не нашли. Судью, что вынес приговор ее супругу, нашли с перерезанным горлом в борделе. А сослуживец ее сына, виновный в его гибели, был сброшен за борт. Поэтому повзрослевший внук Маргарет Талли оставил такую табличку: «Прадед просил у Господа сына. Он дал ему дочь с сердцем полководца. Моя бабушка Маргарет — величайшая из рода Талли». — А есть у вас история без смертей и мести? — с кривой усмешкой спросил Грегори. — Что? Противно слушать о бессмысленных смертях? — Значит… — вмешался Даниэль, — Джон и был тем внуком. Но по крови он оставался Талли. — Именно, — кивнул Фрэнсис. — Это видно по чертам лица остальных представителей семьи: длинный прямой нос, вытянутая челюсть, яркие голубые глаза. Джон не был исключением. Даниэль медленно перевел глаза на Грегори, который внимательно изучал Фрэнсиса, изредка бросая взгляды на портреты. Он уже хотел заговорить, заметив, что Грегори собирается ответить, но Фрэнсис опередил его, раскинул руки по сторонам и случайно задел каждого из присутствующих: — Джон Кейси Талли младший! — сказал он с напускным пафосом. — Он скупал земли, но первым стал нанимать рабочих именно на свои участки, а не довольствовался арендой. Так у нашей семьи закрепились в Кенте надежные и доверительные отношения. Джон был тихим человеком, долго не мог найти супругу, но отличался необычайной проницательностью: заботился обо всех, выслушивал каждого. Его прозвали «тихим лордом». Недалеко отсюда, у ручья, есть мост, названный в его честь — Скромный Джон. Это место стало особенным: туда приходили исповедоваться и поговорить с рекой. Так раньше делали рабочие, когда шли к поместью. Джон принимал каждого и слушал каждого. Он был настоящим… человеком своего времени. Фрэнсис на секунду замолчал и тихо добавил: — Маргарет оставила ему табличку: «Я держала его на руках, когда у нас не было будущего. Он стал тем, кто его создал». — Тяжелая все-таки судьба у Маргарет Талли, — с грустью пробормотал Даниэль, следуя за Фрэнсисом вдоль портретов. — Именно. Дочь Джона звали Эстер Луиза. Матери ее никто не знал: девочка родилась вне брака, но была узаконена признанием отца. Джон Талли так и не смог жениться, а однажды явился с младенцем на руках и сказал, что это его дочь. Предполагали, что ее мать была простой работницей. Подобные союзы тогда считались позором и нарушением приличий. — А как умер Джон Талли? — осторожно спросил Грегори. — Покончил с собой, — мрачно отозвался Фрэнсис. — С его дочерью, Эстер, все оказалось еще сложнее. Вы только взгляните на нее: она прекрасна. Ее утонченные черты — наследие нашего рода, а взгляд, усталый и полный грусти, говорит о несчастной судьбе. После смерти прабабушки Эстер осталась последней из рода Талли, и на ней лежала обязанность немедленно родить наследника, чтобы род продолжился. У нее была близкая подруга, служанка, которую она никогда не отпускала от себя далеко. С ней Эстер оживала: холодность и отчужденность отходили на второй план. Их связывало многое. — Что? — в унисон спросили слушатели. — Как минимум крепкая дружба, — прокашлялся Фрэнсис. — От кого она забеременела, так и не узнали: мужчин в ее доме почти не бывало. Эстер сумела добиться признания сына, представив письмо, написанное по договоренности за хорошую сумму с одним из помещиков Кента: в нем он подтверждал его «узаконенное происхождение», хотя на самом деле мальчик не имел к нему родства. Этот документ позволил сохранить имя Талли и закрепить за ребенком право на наследство. Воспитывали ребенка она и ее служанка. Возможно, поэтому Уильям Роберт Талли вырос таким добрым. — Это французский парик? — присмотрелся Грегори к седьмому портрету. — Нет, это судейский парик. Их носят по традиции до сих пор. — Уильям Талли был судьей? Ничего себе, — удивился Даниэль. — Да, первый юрист и впоследствии судья в нашей семье. Хозяйственными делами занималась его супруга: все так же сдавали земли в аренду. Здесь ничего примечательного. Поэтому и табличка простая — ее оставила мать, Эстер Талли: «Я дала ему имя. Он сделал его законом». — Полагаю, у них родился очень важный сын, — констатировал Грегори, подходя к следующему портрету. — Мой прадедушка, Эдмунд Уолтер Талли. Первый военный в семье, — с гордостью произнес Фрэнсис, остановившись напротив портрета мужчины с острыми чертами лица, на груди которого сверкала тяжелая золотая цепь. — Первый пэр в нашей семье, получивший цепь за заслуги во время наполеоновских войн[4]. — Фрэнсис широко улыбнулся и посмотрел на Грегори, который с интересом разглядывал ряды портретов, сцепив руки за спиной. — Ему присвоили титул, когда он дослужился до адмирала[5], но вскоре его лишили звания после бунта моряков. Эдмунду Талли приказали стрелять в протестующих, а он отказался, тем самым отказав короне. Поместье и земли у него не могли отобрать, поскольку они не были связаны с титулом. Эдмунда отправили в отставку. Он постепенно стал утопать в алкоголе, от чего и умер в последствии. Его сын, мой дедушка Ричард Уолтер Талли, оставил под его портретом табличку: «Он говорил правду в зале, где привыкли ко лжи. Потерял титул — сохранил себя. И это больше, чем корона». — Действительно благородный поступок, — без иронии сказал Грегори, посмотрев Фрэнсису в глаза. — Подобное в те времена было редкостью. — Да и чего таить, сейчас тоже, — с презрением бросил Фрэнсис, подходя к портрету своего деда. — Наверняка один из величайших представителей нашей семьи — Ричард Уолтер Талли. Он прожил более девяноста лет и за это время полностью реформировал семейное дело. Продал все земельные угодья, сохранив лишь земли при поместье, вложился в Саутгемптон. Во времена Великой войны занимался благотворительностью, а после создал новый бизнес в США, в Оклахоме, открыв рабочие места на нефтяных вышках. Так наша семья стала одной из богатейших в стране. — Какой хитрый взгляд у него был. У тебя такой же, — заметил Даниэль. — Он был свободолюбивым, даже очень, — усмехнулся Фрэнсис. — Отличался ненасытной страстью и прославился любовными похождениями в светском обществе. Но он был добрым… Да, добрым, — повторил он, опустив взгляд на табличку, которую Ричард сам себе и написал. «Нужны деньги? Не проблема». — Твой отец здесь на себя не похож, — посмеялся Даниэль, подходя к десятому портрету. Грегори тем временем с интересом двинулся к следующей картине. — О, да. В его внешности всегда была изюминка. Суровые мужские черты он унаследовал от бабки, а мягкий взгляд — от дедушки. — «Мой мальчик, который никогда не должен был бороться. Его сердце — доброе. Его руки — чистые. Я горжусь, что он мой», — прочитал табличку Даниэль и вопросительно посмотрел на друга. — Это написала бабка, не обращай внимания. — А это? — он показал на выцарапанную надпись под золотой табличкой: «Мужчина, который не может сказать «нет», теряет все». — Даже не знаю, — невозмутимо пожал плечами Фрэнсис. — Ну вот, на этом наша экскурсия… Он медленно подошел к Грегори, чуть отталкивая его от портрета, висевшего рядом с изображением Кроуфорда Эдмунда Талли. С картины на них смотрел мужчина в парадном фраке. Его темные глаза, потухшие и усталые, будто избегали зрителя. Лицо было осунувшимся, не таким вытянутым, как у остальных членов рода, а нос словно выдавал в нем чужую кровь. — «Одиннадцатый в линии. Первый, восстановивший титул. Барон не по крови, а по доблести. Мой сын — лицо рода, и я больше не боюсь за нашу фамилию», — прочитал Грегори и с улыбкой посмотрел на Фрэнсиса. — Кажется, это про вас, лорд Талли. — Твой отец гордится тобой, Фрэнк, — тихо прошептал Даниэль, похлопав друга по плечу. Фрэнсис сделал шаг назад и едва не оступился: под ботинком что-то хрустнуло. Он опустил взгляд вниз, потом перевел глаза на Грегори. — Принеси мне еще виски, француз. — Что, простите? — удивленно с улыбкой переспросил юноша. — Окажи услугу ветерану войны. Принеси выпить. Грегори колебался, но, взглянув на суровое лицо Фрэнсиса, молча кивнул и ушел. Как только его фигура скрылась за лестничным пролетом, Фрэнсис опустился на колени и поднял с ковра золотую запонку. Даниэль тут же присел рядом. — Золотая… Ты ведь носишь только серебро. — Именно, — нахмурился Фрэнсис, внимательно осматривая находку. Помутневший взгляд зацепился за облупившуюся краску. Он машинально поддел ее ногтем и начал быстро соскребать, и под черным слоем постепенно стал проступать рисунок. Даниэль с нарастающим напряжением следил за тем, как проявляются очертания, и когда краска исчезла окончательно, они переглянулись с немым, почти животным ужасом. На запонке была выгравирована буква «S», а в ней орел, имперский символ Германии. Поспешные шаги за спиной заставили их рывком подняться на ноги. Грегори вернулся, осторожно поднес стакан виски Фрэнсису и с коротким поклоном протянул его. Он явно старался не дать повода для насмешек. — Отравлено, — покачал головой Фрэнсис. — Я не буду это пить. Даниэль окинул иностранца взглядом с головы до ног и тихо прошептал другу на ухо: — У него нет рубашки, он же в майке. Это явно не… — Пособник нацистов, — зловеще пробормотал Фрэнсис. Грегори тут же испуганно поднял руки в оборонительном жесте. — Я не понимаю, о чем вы, лорд Талли. — Быстро, покажи руки! — Фрэнсис сделал шаг вперед, но Грегори неожиданно резко оттолкнул его, выронив стакан из рук. Фрэнсис вновь попытался приблизиться, получил второй толчок и не выдержал: схватив юношу за ворот, он со всей силой перекинул высокого француза через себя. Раздался глухой удар о пол. Даниэль испуганно подбежал, но Фрэнсис уже прижал Грегори к полу, взяв локтем в удушающий захват. — Может, у тебя мышц больше, но я все же прошел военную подготовку, малец, — бормотал он сквозь зубы. — На кого работаешь? А?! Отвечай! В коридор ворвались Изабелла и Генри. Они замерли, потрясенно глядя, как Фрэнсис на полу борется с гостем, пытаясь его задушить. — Что у вас там?! — раздался снизу голос Кроуфорда. — Ничего! Фрэнсис упал, все в порядке! — поспешно крикнула Изабелла, прихрамывая и направляясь к отцу. Даниэль и Генри кинулись к дерущимся и с трудом разняли их. Они едва удерживали своего друга, а Грегори, с покрасневшим лицом, тяжело дышал и поднялся на четвереньки, пытаясь прийти в себя. — Ты с ума сошел?! — прошипел Генри. — Фрэнк, успокойся, это явно не принадлежит ему, — попытался удержать его Даниэль. — Даже если не его, то его папаши так точно! Фрэнсис вырвался из рук друзей и со всей злостью швырнул запонку в лицо Грегори. — Я знаю, кто ты. Так что держись подальше от меня и моей сестры. Коллаборационист. Он резко развернулся, спустился вниз, прошел мимо ошеломленных гостей, заперся в гостевой комнате, не намереваясь впускать кого-то внутрь. Даже с Даниэлем и Генри он не попрощался, когда те собрались уезжать. Он был так зол, что понимал: контролировать гнев сейчас не в силах. Когда гости покинули поместье, а часы пробили полночь, Фрэнсис устроился в кресле и стал читать в попытке успокоиться. Книги были его единственным убежищем от самого себя. Он пил, быстро перелистывая страницы, и, несмотря на опьянение, ловко выписывал фразы, которые цепляли его взгляд. Фрэнсис не сомкнул глаз почти до самого утра. Он сидел у окна, глядя в сереющее небо, пока мысли медленно, но настойчиво вытягивали из него силы. Совершенный поступок начинал казаться неправильным, и даже стыд поднимался из глубин затуманенного сознания. Это вынудило его налить себе еще; виноватым он быть не хотел. Враг есть враг, и к нему нужно относиться соответственно, даже если намереваешься зайти слишком далеко. С этой мыслью он вновь довел себя до состояния опьянения и лишь с первым проблеском света отправился к себе в комнату. К завтраку его позвал Джон. Фрэнсис не спешил на первый этаж, так же как и юный гость, который за стеной слишком громко что-то передвигал. Фрэнсис прислушался, но шум быстро стих, оставив лишь мелкие, незначительные звуки. Махнув рукой, он пробежался взглядом по столу и заметил еле заметные изменения. С ужасом подбежал, начал скидывать листы на пол, вываливать документы из шкафа, но нужного томика Шелли так и не нашел. Подозрение пало лишь на одного человека. Фрэнсис выскочил в коридор и стал яростно стучать в соседнюю дверь. Юноша выглянул сонным, застегивая верхние пуговицы майки, и вопросительно посмотрел на Фрэнсиса. — Милорд? Чем могу быть вам полезен?.. Он не успел договорить: его прижали с силой к стене так, что портрет Уильяма Талли на гвозде качнулся. — Где мой Перси Биши Шелли?! — прошипел Фрэнсис, сжимая зубы. — Я знаю, что ты его украл. Вы все присваиваете и делаете вид, будто движимы благородством! — Милорд, я не имею малейшего понятия!.. — Если к полуночи сборник не окажется у меня на столе, я перережу тебе горло бритвой. Ясно?! — Фрэнк? Что ты делаешь? — раздался хриплый голос Кроуфорда. Фрэнсис зло метнул взгляд на отца и заметил рядом Тьерри Саварра. На удивление, Тьерри не бросился защищать сына, и холодно смотрел не на Фрэнсиса, а на Грегори. — Он украл мою книгу! Рылся в моих вещах, как последняя парижская крыса. — Фрэнсис Талли, немедленно отпусти нашего гостя, — осторожно сказал Кроуфорд, делая шаг вперед. — Это уже выходит за рамки не только сдержанности, но и обычного приличия. — Да о каком приличии речь, если он крадет мои вещи?! — Ты отдал его мне, — раздался спокойный голос Изабеллы. Фрэнсис резко обернулся. Сестра подошла и протянула ему книгу. Он мгновенно отшатнулся от Грегори, опустил руки и виновато огляделся, чувствуя, как по шее и щекам пробегает холод. Не поднимая взгляда, он обошел сестру, закрываясь в своей комнате. Это был его личный позор — перед гостями и, что хуже всего, перед французом. Теперь даже сквозь пелену опьянения он ясно осознавал не только сам поступок, но и то, что самым мучительным станет необходимость извиниться. Мысль об этом давила сильнее всего. Он недолго просидел в своей комнате. Полученный звонок от Даниэля с неожиданной новостью о том, что отец его тяжело заболел, заставил Фрэнсиса резко прийти в себя. Он сразу связался с больницей Святого Варфоломея и велел Даниэлю везти отца туда. Через несколько часов ожидания Даниэль появился в поместье, и все это время они старательно говорили о чем угодно, только не о случившемся с Уильямом Сэмюэльсом. В гостевой комнате, а затем у машины, друг сумел уговорить Фрэнсиса извиниться перед гостем за вчерашнее поведение. Фрэнсис колебался, но все же согласился. Они стояли у машины, разбирая старый маленький грузовичок. Фрэнсис уже было отошел за инструментами, как с улицы раздался резкий, негромкий хлопок. Он выбежал и застыл, увидев, как Даниэль мечется по гравию, хватаясь за голову и громко завывая. Крови не было, ушибов тоже; лишь обрывистые слова давали понять, в каком состоянии находился его друг: «Вытащите меня. Вытащите меня оттуда». Фрэнсис стоял, не в силах пошевелиться, с широко раскрытыми глазами, сам медленно погружаясь в воспоминания о фронте. Это оцепенение прервала Изабелла: она выбежала из дома на шум и, сразу поняв состояние Даниэля, попыталась привести его в чувство. Он тихо плакал у нее на плече, и Фрэнсис больше не мог вынести этого зрелища. Обернувшись, он заметил за спиной Грегори, хмуро наблюдавшего за происходящим. Фрэнсис молча протянул ему сигарету; юноша покорно взял ее, но так и не закурил. Еще раз оглядев место происшествия, чувствуя, как сердце слишком быстро бьется в груди, Фрэнсис быстрым шагом скрылся за домом, по пути захватив бутылку и шляпу. Он ушел вглубь сада с бутылкой, устроился на старой скамье среди деревьев и закурил. Крепкий алкоголь жег горло, и вместе с тем понемногу отпускал напряжение, отгоняя навязчивые мысли. В одиночестве дышалось легче, словно пространство вокруг давало краткую передышку. Однако это ощущение длилось недолго. Совсем рядом кто-то кашлянул, и Фрэнсис, слегка прищурившись, медленно повернул голову. — Вы не завтракали, — спокойно сказал Грегори, подходя ближе. — Ваша сестра беспокоится. Фрэнсис сдвинул шляпу на лицо, защищаясь от солнца, а затем лениво приподнял ее, внимательно разглядывая гостя. — Она все время переживает, — бросил он сухо, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. Грегори не ответил сразу, лишь с любопытством наблюдал за ним, потом спросил: — Как вы это делаете? Фрэнсис чуть склонил голову набок, откинул шляпу в сторону и прищурился. — Что именно? — Так непринужденно закидываете ногу на ногу, — пояснил Грегори, садясь рядом. Фрэнсис долго молчал, пытаясь понять, в чем смысл столь странного вопроса. Наконец, он убрал ногу и поставил ступни на землю. — Зачем тебе это знать? — спросил он настороженно. — Какой-то подтекст? Какая-то уловка? Ты хочешь меня высмеять? — О, право, милорд! — Грегори сразу поднял руки в защитном жесте. — Это всего лишь любопытство. В моем окружении мало кто делал это так непринужденно. Фрэнсис заметил перемену в его лице, вздохнул и, уступая, сказал: — Тут нет ничего сложного. Главное плавность. Двигаешь обе ноги одновременно, без угловатости и нарочитости. Просто. — Он вновь закинул ногу на ногу, откинулся на спинку скамейки и довольно улыбнулся. Грегори наблюдал за движением его ног, а потом медленно поднял взгляд к лицу. Спокойствие и интерес, читавшиеся в глазах юноши, начинали пугать. — Я вижу, как вам тяжело, милорд, принимать нас в своем доме. Я не знаю, что могу сделать для вас, чтобы вашей душе было спокойнее. — Не слишком ли ты красноречив для молодняка? — Как и подобает тому, кто закончил лицей. Фрэнсис удивился, вынимая сигарету изо рта. — У тебя есть образование? — Да. Получил степень по литературе. Учился в лицее Людовика Великого в Париже. Закончил так себе. Латынь и мифология пролетели мимо, как ветер. — И каково было учиться во времена оккупации? — прищурился Фрэнсис, вновь закуривая. Грегори выдержал длинную паузу, выпрямился и отвел взгляд. — Мне было четырнадцать, когда мой дом перестал быть домом. Учеба спасала меня от войны. Лично мне было тяжело… хотя я понимаю, что никакого права не имею жаловаться. Были те, кому пришлось куда хуже. — Ты был еще совсем ребенком, — с тоской произнес Фрэнсис, внимательно наблюдая за ним. — Это возраст веселья, друзей и прочих радостей жизни. — А как прошли ваши четырнадцать, милорд? — спросил Грегори, устало улыбнувшись. — Свои четырнадцать я только и думал о том, что стану великим поэтом. Думал обо всем, только не о… Фрэнсис оборвал себя, встретившись взглядом с юношей. Мысль о том, что француз не познал радостей подростка из-за войны, больно задела его. Гнев постепенно ослабевал. — Значит, ты что-то на подобии литературоведа, — сдержанно улыбнулся он. — Любишь читать? — О да! — оживился Грегори. — Вы не представляете, сколько я прочитал. С раннего детства я проводил все время в библиотеках. Не удивляйтесь — по десять часов в день. Это было единственным, что помогало мне уйти от семейных проблем, а потом и от войны. Упоминание о семье заметно смягчило Фрэнсиса: напряжение в лице ушло, взгляд стал спокойнее. — И что ты ищешь в книгах? Грегори медленно повернулся к нему, и лицо исказила болезненная улыбка. Фрэнсис внимательно смотрел, как голубые глаза, недавно сиявшие, снова потускнели, вернув себе привычную меланхолию. Губы то раскрывались для ответа, то смыкались в сомнении. Он заметил, как напряглась челюсть, как выделились сухожилия на шее, и только тогда увидел белый рубец у ее основания. Фрэнсис снова поднял взгляд к лицу юноши. Грегори произнес тихо, почти шепотом: — Пожалуй, как не предать самого себя. Люблю книги потому, что там люди остаются собой до конца. Даже если это их убивает. Эти слова пронзили Фрэнсиса так, что он не нашелся с ответом. Он откинул окурок, сделал глоток виски прямо из горлышка и снова посмотрел на него. Грегори молчал, не собираясь продолжать, а Фрэнсис невольно следил за его пальцами, перебрасывающими из руки в руку позолоченную монету. — Ловкость рук — это о тебе, — заметил он и кивнул в сторону его ладони. Грегори коротко ухмыльнулся, подался ближе, и Фрэнсис сразу отпрянул, но тот не отступил. Юноша показал левую руку с монетой, а правую протянул к уху Фрэнсиса, и в следующее мгновение монета оказалась между пальцами. — Шарлатанство, — выдохнул Фрэнсис, выпрямляясь. — Еще раз. Теперь я буду следить за руками. Фрэнсис подался ближе, склонившись над его ладонями. Грегори не спешил: спокойно развел руки, показал монету, затем резко потянулся к уху — и она снова оказалась между его пальцами. Но в этот раз рука дрогнула. Монета сорвалась, скользнула через расстегнутую пуговицу и исчезла под рубашкой. Фрэнсис отпрянул, однако Грегори уже рванулся вперед, пытаясь достать ее, и тогда Фрэнсис перехватил его руку у самого воротника. — Ты что за цирк здесь устраиваешь?! — резко сказал он, сжав запястье и пытаясь оттолкнуть его. Грегори прорвался вперед, нащупал монету у торса и, сжав ее пальцами, победно выпрямился с широкой улыбкой. Фрэнсис застыл, тяжело дыша, резко отодвинулся и поправил воротник. — Это возмутительно. Я знал, что французы народ несдержанный, но чтобы до такой степени! Нарушение личных границ требует хотя бы символического наказания. — Простите ли вы меня, если я расскажу секрет? — Грегори откинулся на спинку скамейки, самодовольно глядя на собеседника. Фрэнсис не стал долго думать, сразу кивнул, напрочь забыв о недавнем раздражении и нарушенных границах. — Давай, выкладывай свой обман. — Все просто. — Он провертел монету в правой руке и разжал пальцы левой, где лежала вторая. — Обман в том, чтобы убедить вас, будто монета всегда одна. Как и в жизни: не скрыть всю правду, а показать лишь удобную ее часть. — Но зная всю правду, она становится лишь разочарованием. Уж лучше бы не рассказывал, — фыркнул Фрэнсис. — Правда ли, что английская знать так любит охоту? — Грегори опустил голову на руку, лежавшую на спинке скамейки. Фрэнсис удивился вопросу и, скользнув по нему ленивым взглядом, закурил, выпустив облачко дыма. — Ну, я бы так не сказал. Многие любят. Мой отец, например. Он снова затянулся и добавил: — А я — нет. Убийство без нужды не доставляет мне никакого удовольствия. А ты что? Хочешь поохотиться? Отец легко устроит. Утки, фазаны, что угодно. — О, нет-нет! — Грегори замахал руками и покачал головой. — Честно говоря, я тоже не выношу насилия. Знаете, хотя мы долго жили под оккупацией, каждый день был мучением. Конечно, моя боль не сравнится с вашей. Но, как говорил мой отец, я слишком нежен для жестокости. Фрэнсис, уловив суть его слов, чуть подался вперед, внутренне напрягшись. — Он принуждал тебя к чему-то? Грегори вздрогнул; в его глазах на миг мелькнул испуг, от которого Фрэнсису стало неуютно. Почти сразу юноша справился с собой, вновь сделавшись внешне спокойным. — Не сказал бы. Это в прошлом. Теперь я стараюсь сделать все, чтобы восстановить справедливость. В этом помогают друзья, которых я обрел во время оккупации Франции… нелюдями. Слова сорвались неожиданно резко, с тяжелым, неконтролируемым выдохом. — «Нелюди», значит. Так ты их называешь? — Да. Я и еще несколько человек старались во время войны сделать хоть что-то. Пусть и незначительное… — Грегори грустно усмехнулся. — Ваш вклад был куда важнее, чем мой. Я слышал, вы были подполковником связи? — Как ты и сказал, это в прошлом. Я занимался не только радиосвязью, но и более важными поручениями от одного приятеля семьи. Сейчас стараюсь забыть все, что меня связывало с войной. Пусть во мне и рвется жажда справедливости, но в глубине души я не хочу слышать ни о войне, ни о тех, кого не удалось посадить за решетку. И будь я проклят всеми богами, если кто-то вновь заговорит при мне о павших бойцах — я разгневаюсь без зазрения совести. Грегори часто кивал, а брови непроизвольно стягивались в хмурость, выдавая его сосредоточенность на сказанном. — Я вас понял. Больше ни слова о войне, ни слова о нелюдях. Фрэнсис, зацепившись за сказанное, тут же начал складывать в голове пазл: отсутствие судимости, незамороженные счета, спокойное существование семьи Саварр, словно война почти не коснулась их, внезапные слова о борьбе в оккупации и о «нелюдях». Интерес вспыхнул мгновенно, но он не подал виду — едва усмехнулся, стряхнул пепел с сигареты и с легким одобрением произнес: — Нам не нужно говорить о том, чего вспоминать не должны. — Все равно, — Грегори задумчиво посмотрел в сторону, где за деревьями виднелся дом. — Когда я вижу, как остро вы переживаете прошлое, думаю: героями были вы, не мы. Фрэнсис посмотрел на него внимательнее, всматриваясь в грустные черты его лица, позволяя продолжить. — Чувство стыда, — выдохнул Грегори и откинулся на спинку скамейки. — Почему-то именно стыд за несделанное сгрызает меня до сих пор. Фрэнсис протянул ему пачку сигарет и сказал: — Ты еще слишком молод. Во время войны ты был совсем ребенком. Грегори взглянул на него; загадочно, с оттенком грусти улыбнулся и покачал головой: — Я не курю. Простите. — Тогда зачем взял это? — Фрэнсис рассмеялся от всего сердца и вытащил из-за его уха сигарету. — Извините, я не хотел показаться грубым в такой момент, отказывая вам. — Прекрати все время извиняться. Ты же не англичанин, — устало выдохнул он, поднимаясь на ноги. — И, — Фрэнсис замолчал, так и не осмелившись заглянуть в его голубые глаза. — Давай на «ты». Мне неудобно. — Как скажешь! — Грегори тут же вскочил, явно радуясь новому этапу их знакомства. — Ты только из штанов не выпрыгивай, — усмехнулся он и аккуратно положил руку ему на плечо. Под пальцами он почувствовал крепкие мышцы и невольно сжал их. Удивленный, Фрэнсис убрал руку и нервно потер свое собственное плечо. — Ты сильнее меня. Страшное дело. Грегори, внимательно следивший за каждым его словом и движением, на мгновение замер, наблюдая, как молодой господин торопливо ищет сигареты, забыв, куда сунул их всего несколько мгновений назад. Он снова поднял взгляд на его лицо и задержался на нем дольше, чем следовало, но почти сразу одернул себя, нахмурившись. — Чего раскис? — с усмешкой выдохнул Фрэнсис, наконец находя сигареты. — Голову выше и улыбку шире, молодой человек. Грегори молча посмотрел на него, но в этот раз наткнулся на затуманенный взгляд. Юноша тихо вздохнул, обошел его и быстрым шагом направился прочь. Фрэнсис с удивлением наблюдал, как высокая фигура удаляется. Он вынул сигарету изо рта, и сердце неожиданно сжалось от странного, почти блаженного чувства взаимопонимания, давно забытого и потому особенно острого. Весь день обернулся для него раздумьями о молодом французе, чье лицо не выходило из головы. Фрэнсис пил в своей комнате, курил, а затем, окрыленный этим новым, почти нежным ощущением, внезапно закончил первую часть стихотворения. Он перечитывал строки снова и снова, не понимая, как за один день сумел довести до конца то, что безуспешно пытался завершить последние два месяца. И вновь перед глазами возникал образ Грегори — его лицо, беспокойные, полные скрытой грусти и задумчивости глаза, а загадочное прошлое лишь подстегивало и без того нарастающий азарт. Фрэнсис возвращался мыслями к тому взгляду: сначала сдержанному, почти мальчишескому в разговоре, а затем — перед уходом — уверенно холодному, почти властному, завораживающему. В том одном холодном взгляде перед уходом было больше подлинной искренности, чем во всем дне до этого. Ему нестерпимо хотелось понять, кто он на самом деле. Что скрывается за этой маской отстраненности? Мысли о словесной войне с гостями внезапно утратили всякую остроту. К ужину Фрэнсис, уступив настойчивым просьбам сестры, нехотя спустился в зал. Он был пьян — слишком пьян, — но из последних сил старался держать себя в руках. Сев рядом с Изабеллой и отцом, он решил не ввязываться ни в какие разговоры. Даже сквозь алкогольную пелену он ясно понимал: одно неверное слово теперь могло оттолкнуть Грегори. За эти два дня на молодого человека и без того обрушилось слишком многое, и потому стоило быть предельно осторожным. Разговор за столом шел непринужденно. Под тяжелым взглядом сестры Фрэнсис осилил лишь половину порции и продолжил тихо пить. В голове вновь всплыл образ голубых глаз, наполненных раздумьем. Он резко зажмурился, мотнул головой и откинулся на спинку стула. Открыв глаза, Фрэнсис посмотрел на Грегори, сидевшего напротив. Тот был чуть ссутулен, мрачно глядел в тарелку, прикусывая щеку изнутри. Его взгляд, лишенный прежней живости, потемнел и казался еще глубже в приглушенном свете люстры. Что-то нарушило его внешнее спокойствие, пока за столом продолжалась беседа. Фрэнсис проследил за направлением его взгляда и повернул голову к Тьерри, прислушиваясь, что именно могло так омрачить настроение молодого человека. — …Эти коммунисты, — говорил Саварр с легкой насмешкой, — и до войны разлагали общество своими безумными идеями, а теперь почти половина Европы под их началом. — Коммунисты, — глухо произнес Фрэнсис, и все сидящие за столом обернулись. — Те самые коммунисты, что помогали Сопротивлению во времена оккупации, не так ли?[6] — он лукаво усмехнулся, поднимая тяжелый взгляд на Тьерри. Изабелла коснулась руки брата, умоляюще заглядывая в глаза, но он не посмотрел на нее. Кроуфорд устало прикрыл лицо рукой, уже морально готовясь к дальнейшим словам сына. — Вас раздражает тот факт, что коммунисты помогали освобождению Франции? Я бы хотел напомнить вам, что во времена оккупации в вашей стране гибли не только военные, а мирное население. — Вы так много знаете об освобождении Франции, — спокойно отозвался Тьерри, взглянув на Фрэнсиса. — Извольте, — рассмеялся Фрэнсис. — Я, может, и был специалистом по связи, но скажу вам главную правду: во время высадки в Нормандии я выискивал предателей и делал все, чтобы они оказались за решеткой. Но, глядя на вас, понимаю, что мои усилия были напрасны. — Изабелла, — прочистил горло Кроуфорд, натягивая натужную улыбку, — Фрэнсису нехорошо. Можешь, пожалуйста, сопроводить его в спальню? Ему нужен отдых. Изабелла сразу поднялась, взяла брата под локоть, пытаясь увести его. Но Фрэнсис коснулся ее руки, медленно отцепил и наклонился над столом, продолжая свою гневную тираду. — Вы, Тьерри Саварр, не имеете права даже говорить об этом. В ваших словах нет ни капли сочувствия — только самодовольство. Только гордость за то, что Париж уцелел. О, какое великое достижение, не так ли? — Вы своими словами пытаетесь меня задеть, я это вижу, — покачал головой Тьерри. — Я не знаю, зачем вам это, но поверьте: жертвы Франции не становятся менее значимыми. Да и я слыхал, что британские войска потеряли примерно столько же людей. Разве моя вина в том, что Черчилль отказался от переговоров и бросил вас на убой ради победы в Европе? Он ведь мог сохранить вам жизнь и продолжать отсиживаться в Лондоне. Слова Тьерри для Фрэнсиса прозвучали как завуалированное признание в том, что предательство своей страны действительно стоило того, чтобы сохранить бесчестную жизнь. Он поднял со стола стакан, сделал большой глоток и с силой поставил его обратно, так, что виски выплеснулось на скатерть. Молчание длилось всего несколько секунд, но для него оно стало пыткой. За спинами гостей, на хрустальной люстре снова явилось видение. Фрэнсис выпрямился, раскрыв рот, а глаза его наполнились неподдельным ужасом. Повешенный солдат уже утратил часть плоти: на костлявых пальцах обнажились суставы, кожа с шеи свисала клочьями, а на черепе проступали трещины. Из пустых глазниц тянулись белые нити червей, медленно извивавшихся наружу. Ворон с золотым венцом бил клювом в правую глазницу, вырывал полупрозрачных личинок и бросал их в воздух. Крылья его, черные и маслянистые, шумно хлопали, а крики были столь пронзительными, что слышать это становилось пыткой. Вонь тлена и прелой земли накатила на Фрэнсиса, будто она исходила не из галлюцинации, а из самого зала. Он задыхался, и вместо слов из горла вырвался сип. С отчаянной поспешностью он метнул взгляд на Тьерри и заговорил, стараясь перекрыть жуткий шум крыльев: — Вы можете пустословить здесь сколько угодно и убеждать себя в том, что коммунисты или евреи — наша беда. Они мне никогда не будут друзьями, но и врагами — тоже нет. А вы — самый настоящий лгун и предатель. Бесчестный коллаборационист, продавший свой народ, и вы не имеете никакого права говорить об умерших на ваших землях наших солдатах. В зале повисла тяжелая тишина. Грегори замер, глядя на Фрэнсиса с удивлением и долей восхищения, пока Тьерри Саварр сжимал челюсти, дернул щекой, но не сказал ни слова. — Фрэнсис Талли! — Кроуфорд резко поднялся, его голос рассек воздух. — Немедленно прекрати или… — Или что? — он склонил голову набок, усмехнувшись. — Ты тоже, сама честность и достоинство, Кроуфорд Эдмунд Талли? — Твои обвинения не имеют под собой доказательств, а значит — это клевета, — глухо произнес Кроуфорд, сжимая пальцы в кулаки. — А в моем доме клевете не бывать. — О, да? Как интересно, — Фрэнсис тихо усмехнулся, наклонившись вперед и перевел взгляд на Тьерри Саварра. Тот сидел неподвижно, с холодной решимостью заглядывая ему в глаза. — Дошел до нас один любопытный слух, — медленно проговорил Фрэнсис, растягивая слова. — О вас, месье Саварр, говорят, что вы, как это по-французски? Ах да… Чертовски охотно дружили с немцами. Тьерри не шелохнулся, но в его взгляде промелькнула тень тревоги. Фрэнсис поднялся на ноги, расстегнул манжеты и закатал рукава. — Остерегайтесь, Саварр, и оглядывайтесь по сторонам. Он приблизился к нему, нависая над столом в попытке поймать его взгляд. — Правосудие ближе, чем вам кажется. Оно всегда приходит. И не спасет вас ни ваше золото, ни ваши связи, ни ваша гнилая, продажная душа. — Что, простите? Я не до конца понимаю ваши слова, вы так бессвязно говорите, — невозмутимо пробормотал Тьерри. — Вы даже не отрицаете обвинений! — затараторил Фрэнсис, резко наклонившись к столу. — Все, на что вы способны, это болтать о коммунистах и твердить, что они предали страну, пока истинным предателем были вы! Именно вы и такие, как вы! Спросите себя честно: предали ли вы Францию? Встаньте перед зеркалом, посмотрите на свое распухшее от сытости лицо и ответьте себе! Пока простые люди получали мясо раз в месяц и не могли прокормить семьи! Я видел народ Франции — худой, голодный, обездоленный. Я видел лагеря, куда свозили ваших же людей! И вы, вы являетесь соучастником этого преступления! — Фрэнсис! — громко произнес Кроуфорд. — Tu comprends ce qu’il dit?[7] — холодно спросил Тьерри, обратившись к сыну. Эти слова стали для Фрэнсиса последней каплей. Внутренние ремни сдержанности разорвались: он резко подался вперед, потянулся к Тьерри, чтобы схватить его и ударить. Кроуфорд мгновенно оказался рядом. Его ладони тяжело легли на плечи сына. Сохраняя внешнюю сдержанность, он развернул Фрэнсиса лицом к себе и сжал плечи так крепко, что тот не смог вырваться. — Ты устал, Фрэнсис. Все мы устали, как и каждый член нашей семьи. Тебе нужно отдохнуть. Фрэнсис только усмехнулся. Кровь продолжала кипеть, не давая покоя, выжигая его изнутри. Ворон продолжал клевать плоть повешенного и запах гнили навязчиво усиливался с каждым словом отца. — Семья? Какая семья? Та, в которой ты готов отдать свою дочь им? — Есть вещи, которые обсуждаются лишь наедине, а не за общим столом, — тяжело выдохнул Кроуфорд; его руки дрожали, сжимая края рубашки сына. — О, я понял. Я помолчу. — Фрэнсис склонился к нему, опасно близко, так что их лбы почти соприкоснулись. — Но только после того, как вышибу всю ложь из тебя и из этого старика. — Прекрати вести себя как мать, — пробормотал Кроуфорд сквозь зубы. — Она не сдерживала себя и потеряла все. Ты тоже хочешь все потерять, Фрэнсис? Побудь мужчиной хотя бы на пару мгновений. — Не трогай меня, — мрачно пробормотал он, опуская взгляд на пальцы Кроуфорда, которые силой сжимали края рубашки. — Ты сейчас же пойдешь в комнату, — еле заметно для остальных дернул его за плечо. — Отпусти меня немедленно, — уже гневно произнес Фрэнсис. — Ты меня не слышишь? Я сказал… — начал Кроуфорд, вновь дернув его за плечо, но договорить он так и не смог. Удар последовал без предупреждения. Кулак Фрэнсиса взметнулся вверх и со всей силой пришелся в лицо отца. Раздался глухой хруст, Кроуфорд отшатнулся, прижимая ладонь к носу, из-под пальцев сразу же хлынула кровь. Изабелла вскочила с места и резко встала между ними. Ее руки дрожали, когда она дотронулась до лица отца, пытаясь осмотреть рану. Фрэнсис сделал шаг вперед, намереваясь пойти до конца, но не успел — его резко оттянули назад. Чьи-то руки обвили его за талию, крепко удерживая и не давая приблизиться снова. — Отпусти! — Хватит, — низким голосом произнес молодой человек. — Мы еще не закончили! — Фрэнсис с новой силой начал извиваться, пытаясь вырваться из железной хватки, но Грегори держал его намертво. — Гореть вам всем в аду, предатели человеческого и человечного! Слова, сорвавшись с губ, разрезали воздух и впились в испуганные взгляды. — Чтоб вы прокляты были! Чтоб вам по ночам снились их лица! Лица тех, кто умер там, на той земле, которую вы даже не пытаетесь понять! — Тише, черт возьми! — прошипел юноша, но тот только сильнее дернулся, дыша прерывисто. — Отпусти меня! — Тебе нужно остыть. Фрэнсис сжал зубы до скрежета, готовый сорваться, выплеснуть весь яд, что жег его изнутри, но Грегори стоял как стена, и эта стена не рушилась. — Уведи его, пожалуйста, — раздался тихий голос Изабеллы. Она сидела рядом с отцом. Глаза ее были полны молчаливого укора. — Я справлюсь, — пробормотала она, прижимая к разбитому носу отца ведро со льдом. Грегори на мгновение замер, затем коротко кивнул. — Пошли, — решительно сказал он, разворачивая Фрэнсиса к выходу. Тот рванулся напоследок, но Грегори был быстрее, перехватив его за плечи. — Ты не понимаешь! — Понимаю. Фрэнсис резко обернулся, но в глазах Грегори не было ни злости, ни презрения — только усталость. Мужчина сжал кулаки, судорожно вдохнул и позволил увести себя. Он бросил последний взгляд на люстру. Повешенного там уже не было. Юноша шел рядом, крепко держа его под локоть, опасаясь, что еще один неверный шаг и Фрэнсис рухнет на пол. Напряжение нарастало, натягивалось, как тонкая, готовая лопнуть нить, пока наконец не оборвалось. Оказавшись в комнате, Фрэнсис вырвался из его рук и рухнул на колени, тяжело ударившись лбом о пол. Силы окончательно оставили его. Крик, заглушающий все вокруг, вырвался из груди. — За что, боги? Он сжимал ткань рубашки у груди, будто мог удержать разрывающееся изнутри сердце, и снова сбивчиво шептал, задыхался: — За что так с ними… со всеми? Как можно так?.. — из самой глубины груди вырвался болезненный, хриплый стон, полный сломанной воли. — Почему именно они? Грегори застыл за его спиной, оглушенный чужой болью. Он опустился рядом, протянул руку и нерешительно положил ее на дрожащее плечо. Фрэнсис дернулся, резко обернулся. — Doucement[8], все хорошо, — тихо позвал Грегори, и, чуть сильнее сжав его плечо, потянул к себе. Фрэнсис рухнул в объятия, цепляясь за него, и дрожал, продолжая рыдать. Горячие слезы стекали по его щекам, капая на шею Грегори, а дыхание обжигало кожу, смешиваясь с бессвязным шепотом: — Я больше не хочу слышать о войне, я больше не хочу говорить о ней и думать о ней. Грегори молчал и держал его крепко. Его ладонь медленно скользила по спине, и Фрэнсис отвечал на это тихими, дрожащими вздохами. Прошло десять мучительных минут. Фрэнсис затих, и лишь редкие всхлипы напоминали о пережитом терзании. Только когда дыхание стало ровнее, а тело в руках Грегори перестало содрогаться от сдерживаемых рыданий, он осторожно разжал объятия. Фрэнсис был изможден. Лицо, еще недавно искаженное болью, теперь выглядело уязвимо умиротворенным в тишине. Грегори уложил его в постель, укутал теплым одеялом, поправил сбившиеся складки и долго сидел на краю кровати. Его взгляд задерживался на заплаканном лице мужчины, на мягких, едва дрожащих губах, на приоткрытых веках, скрывающих глаза, не знавшие покоя. Он осторожно провел пальцами по его челке, убирая прядь со лба, и замер, когда тонкие завитки легли на ладонь. — В стране Ксанад благословенной, Дворец построил Кубла Хан… Голос мягко растекался в воздухе, почти мелодичный, убаюкивающий, как колыбельная. — Где Альф бежит, поток священный… Грегори почувствовал, как Фрэнсис слегка вздрогнул под его прикосновением, но не отстранился, оставаясь в полудреме. — Сквозь мглу пещер гигантских, пенный… Кончиками пальцев он едва заметно скользнул по его шее, нащупал пульс и, убедившись, что сон наконец накрыл Фрэнсиса, тихо закончил: — Впадает в сонный океан.[9] Незаметная, мягкая улыбка тронула губы Грегори. Поднявшись, он неспешно подошел к столу. Приглушенный свет лампы ложился на исписанные страницы, и он на мгновение задержался, скользя взглядом по строчкам, полным боли и тяжелой, незащищенной искренности. Затем его взгляд ушел в угол комнаты, туда, где спал Фрэнсис. Юноша тихо выдохнул и сжал губы, сдерживая подступившее сожаление. Подойдя к ящикам стола, он бесшумно достал чистый лист, аккуратно выровнял его и положил поверх написанного Фрэнсисом. Не медля, он начал быстро выводить заученные фразы. Закончив, он сложил лист, запечатал его в конверт и аккуратно спрятал в карман брюк. Взгляд его снова скользнул по столу — по разрозненным листам и по томику Перси Шелли, раскрытому на странице с отмеченным закладкой стихотворением. Грегори пробежал глазами по строкам, беззвучно прочитал их и, взглянув на спящего Фрэнсиса, едва заметно улыбнулся. Юноша медленно направился к двери и, почти не издав ни звука, прикрыл ее за собой. [1] Британский акцент отличается от американского не только интонацией, но и «глотанием» звуков: целые слоги и окончания редуцируются или смягчаются. [2] Максимилиан Робеспьер (1758–1794) — один из лидеров Великой французской революции, глава якобинцев и инициатор политики «террора». [3] Черная вуаль символизировала не только скорбь, но и статус: вдова сохраняла тем самым память о муже и подчеркивала свою решимость не вступать в новый брак. [4] Наполеоновские войны (1799–1815) велись между Францией под руководством Наполеона Бонапарта и европейскими коалициями — прежде всего Великобританией, Австрией, Пруссией, Россией и другими союзниками. [5] Адмирал — высшее звание во флоте, присваивалось офицерам, командовавшим эскадрами и флотами; считалось символом наивысшей военной чести на море. [6] Французские коммунисты во время Второй мировой войны активно участвовали в движении Сопротивления, особенно после 1941 года, когда Германия напала на СССР. Их партизанские отряды вели диверсии, устраивали саботаж и помогали союзникам. [7] Ты понимаешь, что он говорит? (фр.) [8] Тише. (фр.) [9] Цитата из поэмы «Кубла Хан» (1797) английского романтического поэта Сэмюэля Тейлора Кольриджа.