Гроза на заре

Утро Фрэнсиса прошло в отчаянии и стыде за сказанные за столом слова и совершенные поступки. Он долго не вставал с кровати, уткнувшись лицом в подушку, и бормотал себе под нос ругательства, упрекая себя в несдержанности за ужином и чрезмерной чувственности наедине с юношей. Он понимал, что теперь ему придется просить прощения. Приведя себя в порядок, Фрэнсис ссутулился и направился вниз на звук оживленной беседы. Как только он вошел, разговор мгновенно оборвался. Подняв смущенный взгляд, он встретился с глазами отца и заметил распухший нос, заклеенный пластырем. Фрэнсис скривился и сжал переносицу пальцами. Затем, щурясь, взглянул на Тьерри Саварра, который, к его удивлению, сохранял спокойствие и смотрел с легким любопытством. — Я должен извиниться, — хрипло начал Фрэнсис и тут же понял, что голос осип. — Месье Саварр, мой отец вчера был прав. Все, что я сказал, — лишь домыслы, — пробормотал он, стараясь не отводить взгляда. За его спиной собственные пальцы судорожно ковыряли ладонь. Тьерри неторопливо поднялся, поправил пиджак и шагнул навстречу, протягивая руку. — Я не должен был говорить о войне с пренебрежением. Вы ее участник. Герой. Мне следовало догадаться, что эта тема для вас болезненна. Фрэнсис молча сжал его ладонь, коротко кивнул и посмотрел на отца: — Извини, отец. Мне правда жаль, я не должен был так резко… Кроуфорд прикрыл глаза и махнул рукой: — Иди отдыхай, — произнес он мягче обычного и снова повернулся к Тьерри: — Так что вы говорили о медицине? Тьерри быстро вернулся к разговору, и Фрэнсис вновь остался один. Его взгляд задержался на движении у комнаты отдыха. Он медленно приблизился к дверному проему, приоткрыл его шире и, стараясь остаться незамеченным, заглянул внутрь. Грегори стоял у книжной полки. Он был в той же одежде, что и последние два дня; светлые волосы растрепались и слегка колыхались от теплого ветерка из открытого окна. Юноша листал книгу. Его лицо было оживленным: он мягко улыбался и порой кивал, словно слова на странице вызывали у него одобрение. Фрэнсис ощутил, как сердце сбилось с ритма. Внутри вспыхнуло знакомое чувство — нежное и тревожное, приносящее неуверенность и жгучую вину. Он ловил себя на том, что взгляд раз за разом возвращается к Грегори, к его движениям — сильным рукам, прямой осанке, юношескому лицу и голубым глазам, полным жизни. Мысли ускользали из-под контроля. После всего, что он сделал, не имел права даже на интерес, тем более на попытку приблизиться. Все происходящее внутри казалось ему недопустимым. Фрэнсис упрямо твердил это про себя, убеждая подавить зарождающееся чувство, вытравить его из души. И все же где-то в глубине, там, где так долго жили страх и одиночество, теперь поднимался тихий, настойчивый отклик. Он расслабил плечи и позволил себе едва заметную улыбку, глядя на уже знакомый силуэт. Мысль о том, что, несмотря на его слабость, Грегори остался рядом, не отстранился, не смотрел с отвращением, позволил плакать, принял его слезы без слов, согревала неожиданно сильно. Его боль оказалась небезразлична не только сестре — даже почти незнакомый человек проявил искренность. Из этого ощущения рождалось непривычное, хрупкое желание стать лучше. Мысли оборвались в тот миг, когда их взгляды встретились. Грегори сразу захлопнул книгу и направился к выходу. Фрэнсис отвел глаза и поспешил к себе, ускоряя шаг на лестнице, стараясь исчезнуть прежде, чем юноша успеет его догнать. — Фрэнсис… — Позже, — бросил он, уходя в комнату. Оказавшись внутри, он тяжело выдохнул, прислонился к двери и медленно сполз на пол, закрыв лицо ладонями. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось. Он вжимался спиной в дверь, зажмурив глаза, стараясь отсечь все звуки и мысли. Внутри шевельнулось колкое и вместе с тем теплое чувство, стоило вспомнить взгляд, полный надежды, что он оставил позади. Мужчина стиснул зубы и с силой стукнулся затылком о дверь, надеясь, что боль притупит мысли. Изабелла застала брата за рабочим столом и с удивлением заметила: в комнате не было ни одной бутылки. Чистые стаканы стояли у бара рядом с окном. Лишь терпкий запах табака наполнял пространство, окутывая комнату густым, тягучим облаком, увлекая Фрэнсиса в свой дремучий туман. Волосы беспорядочно спадали ему на лоб, за ухом торчала сигарета. Он сосредоточенно писал, хмурясь и не подавая виду, что заметил ее. Ей показалось, что он пьян, но не от спиртного, а от чего-то куда более тягостного. Иногда его взгляд ускользал в сторону и застывал. В глазах вспыхивал странный блеск, а уголки губ озаряла слабая, почти невесомая улыбка. Затем он вновь наклонялся над бумагами и с удвоенной настойчивостью продолжал писать. — Извини, — тихо сказала она, входя в комнату и прикрывая дверь. Фрэнсис тут же выпрямился, посмотрел на нее и нахмурился, вспомнив события прошлого вечера. — Все в порядке, — отозвался он сухо, снова уставившись в стол. — Я уезжаю, — сказала она медленно, прихрамывая и приближаясь к столу. — Раз уж мы все выяснили с Грегори, мое присутствие больше не нужно. Только прошу вас с отцом не перегрызться в мое отсутствие. — Уезжаешь? Как? — Он резко поднялся. — А как же «присмотреться друг к другу»? — Очень смешно. Грегори в первую ночь признался: жениться он не собирается. — Боги, какая глупость. Зачем он тогда вообще приехал? — Фрэнсис подошел ближе, прислонился к столу и лениво провел ладонью по оголенному торсу. — Может, просто сопровождал отца. Я хочу вернуться в город, продолжить работу, снова взять жизнь в руки, — она улыбнулась. — Мне нужно уладить еще несколько дел. Фрэнсис разглядывал лицо сестры, потом усмехнулся и сунул руки в карманы брюк. — Что ж, не смею тебя задерживать. — Ты извинился перед отцом? — Еще утром, не переживай. И перед гостем тоже. Все уладил. — Молодец. Но все равно, я еще подумаю, прощать ли тебя за тот удар. Больше никогда так не делай, — сказала Изабелла с улыбкой, шутливо дернула его за ухо и отошла к двери. Фрэнсис медленно пошел следом. — Даже не обнимешь на прощание? — Сначала застегни рубашку — тогда обниму. — Ладно, и легкого поцелуя в щеку будет достаточно, — пожал он плечами, остановившись у двери. — Какой же ты упрямый, Фрэнк. — Как и ты, — усмехнулся он, наклоняясь к ней для прощального жеста. — Не болей, — тихо сказала она, коснувшись его плеча. — И, пожалуйста, не поубивайте друг друга. — Я тоже буду скучать, — бросил он ей вслед. Фрэнсис смотрел, как она скрывается за лестницей, и уже собирался закрыть дверь, но вдруг в проем протиснулась чья-то рука, не давая ему этого сделать. Он растерянно посмотрел на юношу, ухватившегося за косяк и с хладнокровным любопытством разглядывающего его. — О нет, я не готов, — пробормотал Фрэнсис, толкая его обратно, но Грегори только сильнее вцепился в дверь. — Мне казалось, ты не из тех, кто любит затягивать с выяснением отношений, — низким голосом произнес Грегори. Фрэнсис застыл, мгновенно прекратив свои попытки вытолкнуть его за дверь. Он встретился взглядом с его голубыми глазами и пробежался по лицу, пытаясь уловить намерения юноши. Однако Грегори оставался спокоен, не выдавая лишних эмоций для размышлений собеседника. Фрэнсис тяжело выдохнул, сделал пару шагов назад и позволил ему войти. Грегори вошел без спешки, прикрыл за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, молча наблюдал за ним. — Ты что-то хотел? — произнес Фрэнсис и отвел глаза, не выдержав взгляда. Он отвернулся, подошел к рабочему месту и торопливо стал застегивать рубашку. Грегори долго молчал. Наконец он подошел к столу, кашлянул, привлекая внимание. Фрэнсис повернулся, с легким смущением ожидая, что он скажет. Серьезность исчезла с лица юноши, поняв, что Фрэнсис нервничает; потому заговорил мягче. — Прозвучит грубо с моей стороны, и я не хочу тебя обидеть… — Говори. Я все приму, — пробормотал Фрэнсис, прикусив губу. — Хотел спросить… что будет на ужин? Фрэнсис вскинул брови и, усевшись за стол, сказал: — Наверное, запеченная картошка, пирог или запеканка. Точно знает отец. Он составляет меню для гостей. Можешь спросить у него. — Я это к тому, что… хм, нет, прозвучит слишком грубо… — Да говори уже, — махнул рукой Фрэнсис, постепенно расслабляясь. — Я хочу чеснок. — Что? — Чеснок. — Чеснок? — Да. Было бы замечательно, если бы еще и лук. Фрэнсис широко раскрыл глаза, а потом сообразил, что он имел в виду, и рассмеялся, поднимаясь. — Скучаешь по французской кухне? Наша тебе не по вкусу? — Не хочу показаться грубым, просто я привык к более насыщенным вкусам. Ваши блюда… они вполне съедобные, но им не хватает выразительности. — Ладно, не продолжай, — усмехнулся Фрэнсис. — Пойдем посмотрим, что есть на кухне. Попросим кухарку приготовить тебе что-то повкуснее нашей однообразной английской еды. — Я не говорил, что она однообразная… — Ты сказал, что она съедобная. Этого достаточно. Фрэнсис хлопнул Грегори по плечу и жестом пригласил идти за собой. Юноша послушно следовал за ним, пока тот уверенной походкой вел его к кухне в подвале. Их встретил густой запах печеных овощей и вареной говядины. Женщина средних лет в фартуке то присматривала за кастрюлями, то спешила к столу замешивать тесто для хлеба. Увидев в дверях молодого господина, она тут же прервала работу и сделала низкий поклон. — Милорд. Чем обязана вашему визиту? — Добрый день. Мы хотели бы поинтересоваться: есть ли чеснок, и какие приправы у нас есть? Женщина тут же указала на три деревянные чашечки: крупная соль, мелкая соль и молотый перец. Грегори окинул взглядом скромный набор и перевел его на Фрэнсиса. — А чеснок? — осторожно спросил юноша. — Чеснока у нас не держат со времен лорда Эдмунда Талли. Старший господин ясно сказал: терпеть его не может. — Едем за чесноком, — сказал Фрэнсис с напускной важностью и махнул рукой. — Фрэнсис, я не думаю, что ради одного чеснока стоит тратить силы. — Раз ты жить без чеснока не можешь, а впереди еще две недели, значит, конечно, поедем, — сказал он с улыбкой, легко перепрыгнув через ступеньки. — Жди меня у машины. Я приведу себя в порядок, и мы тронемся в Лондон. Ты ведь там уже бывал? — Не то чтобы… скорее, и не был, — промямлил Грегори. — Отлично, устрою тебе заодно экскурсию. Фрэнсис, воодушевленный предстоящей поездкой, быстро собирался. Насвистывая мелодию Веры Линн, он уложил непослушные волосы и надел новый костюм с тугим жилетом. Сбрызнув себя парфюмом, прихватил бумажник, сигареты и ключи от машины, после чего спустился вниз. С каждой минутой Фрэнсис чувствовал, как усталость отступает и мир вновь обретает равновесие. Может, дело было в редкой трезвости, а может — в искре жизни в глазах молодого француза. Он пока не задумывался над этим всерьез. Поездка в Лондон оказалась быстрой: Фрэнсис, полагаясь на армейскую выучку, довез их до столицы меньше чем за час. Машину он оставил у Вестминстера. Выйдя, застегнул пиджак и с удовольствием вдохнул прохладный воздух полной грудью. Грегори выбрался неторопливо. Его взгляд сразу остановился на Вестминстере: острые башни, каменные фигуры монархов и гербы на фасаде заворожили его. Он стоял неподвижно, с приоткрытым ртом, увидев живое сердце Англии. Большой флаг Великобритании, развевавшийся над зданием, стал последним штрихом к его восхищению. Юноша всмотрелся в него, и в голосе прозвучало больше, чем просто замечание: — Здесь всегда был этот флаг… — Во время налетов Люфтваффе поврежденные флаги снимали и вывешивали новые. Так было всю войну, — сказал Фрэнсис, подходя ближе к юноше. — Я помню, как горели флаги Германии… — тихо произнес Грегори. — И как люди на крышах махали триколором Франции. У меня есть близкий друг. Я бы даже сказал, он мне как отец… суровый, молчаливый человек. И все же он сдерживал слезы всякий раз, проходя мимо правительственных зданий в Париже после освобождения. — Он наверняка был счастлив, что война наконец покинула его дом. — Это были не слезы счастья, — сказал Грегори, нахмурившись. — Глядя на французский флаг, он вспоминал, сколько пришлось отдать, чтобы они снова висели на каждом углу Парижа. — Он… — Жив, — ответил юноша с натянутой улыбкой и коротко взглянул на Фрэнсиса. — Ты бы его видел. Невысокий, может даже чуть ниже тебя, но крепкий, бывший военный. Убить его было бы непросто; да он и повода никому не давал. Слишком умен, чтобы накликать беду. Думаю, именно его планы и умение ладить с нацистами помогли нашей небольшой группе дожить до освобождения. — Наверное, у таких мужчин всегда был успех у женщин, — сказал Фрэнсис, сворачивая к Лендгольскому рынку[1]. — Кто? Дидье? — рассмеялся Грегори. — Он не просто был успешен среди женщин; такие разговоры о его навыках ходили, по районам, ты бы знал. Сам он никогда не хвастался своим опытом; Дидье достаточно скромный, даже больше чем просто скромный. — А я думал, французы изнеженные и слишком падкие на проявления любви, — с усмешкой заметил Фрэнсис. — Французы такие же люди, как и англичане, — осторожно возразил Грегори. — Отличаемся, может, характером: сдержанностью, отношением к истории, культуре. Но в личных переживаниях — то же самое. У всех умирают родные, каждого задела война. Было бы ошибкой думать, что все французы радовались лишь потому, что нацисты не разрушили Версаль или Лувр. Подлецов в нашем обществе хватало, особенно в Париже. Но была и горстка недовольных ситуацией в стране. И я знаю их в лицо. — Ты служил в Сопротивлении? — Не напрямую. Я получал поручения через незнакомцев, собирал сведения и передавал их дальше. После освобождения нас допрашивали больше недели. — Значит, ты не знаешь, как дальше распоряжались информацией и кому она попадала. И организаций не знаешь, куда она шла? — Нет. Понятия не имею, — ответил Грегори и отвел взгляд к строителям, латавшим разрушенные стены. Холодный тон был непривычным для Фрэнсиса. Он хотел бы замолчать и больше к этому не возвращаться, но в глубине души понимал: вся осознанная жизнь Грегори была связана с войной. Как бы он ни хотел узнать его поближе, разговоры о прошлом все равно возвращались к ней, словно к единственной точке отсчета. Они шли молча. Сначала Фрэнсис изредка бросал комментарии об архитектуре домов, но, заметив искренний интерес в глазах юноши, оживился. Постепенно он увлекся и рассказывал уже обо всем: о стиле зданий, об эпохе, о людях, живших здесь прежде. Подходя к рынку, он уже говорил без остановки о правлении королевы Виктории, колониальной политике Британии, о том, как империя возводила свое могущество на войнах и как это обернулось позором в вопросах человечности. — Таков был уклад тех веков, — мягко заметил Грегори, не перебивая. — Сейчас мы, выросшие в эпоху индустриализации и войн, смотрим на это иначе. Особенно после того, как заговорили о правах человека[2]. Теперь жизнь ценна сама по себе. Империи потеряли смысл, они стали лишь прошлым. Настоящий стыд — желать их возвращения, будто в этом есть великая цель для нации, будто мы забыли цену, которой это было оплачено. Грегори говорил редко, но в его словах всегда была точность и зрелость, будто он замечал то, что ускользало от других. И тут же он мог отпустить глупую, до нелепости абсурдную шутку, от которой Фрэнсис смеялся до слез. Смеялся не над содержанием, а над самой детской нелепостью, в которой угадывалась та самая юношеская искра, которую война так и не смогла у него отнять. Лендгольский рынок выглядел как крытый двор. Белая крыша покоилась на тяжелых балках, своды, выкрашенные в бордовый и украшенные позолотой, придавали месту торжественный вид. Народу было немного: деньги имелись не у всех, да и часть продуктов выдавалась по карточкам. Пряности стоили дорого, но, увидев их, Грегори загорелся. — Enfin, de vraies épices, mon Dieu, enfin![3] — воскликнул он, счастливо улыбаясь. — Выбирай, что пожелает твое сердце. Я все куплю, — сказал Фрэнсис, отойдя в сторонку и закуривая. Юноша оживленно разговаривал с торговцем, пробовал приправы кончиком мизинца и показывал пальцем на то, что выбирал. Когда список закончился, Фрэнсис подошел и расплатился, взяв у лавочника несколько свертков и баночек. Довольный, Грегори шел дальше по рядам, вдыхал ароматы специй и улыбался. — Ну, похвастайся хотя бы, чего понабрал? — Чеснок, чесночная соль, прованские травы, лавровый лист, веточка розмарина, мускатный орех… и еще небольшая баночка меда. — И что ты хочешь, чтобы приготовила кухарка? — Ваш английский мясной пирог. Только с каплей тепла. Чуть меньше сдержанности во вкусах и получится изысканное блюдо. — Ты знаешь, как готовить мясной пирог по-английски? — Мне не нужно быть поваром, чтобы понять, что я ел вчера: слоеное тесто, мясное рагу с перцем и солью, и какой-то соус… я его не распознал, но можно попробовать применить monter au beurre[4]. — Главное, чтобы кухарка сумела это повторить. Женщина она умелая, но кто знает, поймет ли она тебя правильно… — Я приготовлю сам. — Еще чего! Гости не должны готовить себе пищу. Мы же не на фронте. Грегори прищурился и шагнул ближе. — Я преподам тебе урок готовки, и ты познаешь секреты французской кухни. — Звучит как вызов. Я понимаю, что отказаться не смогу? — Именно, Фрэнк. Я не потерплю отказа. Фрэнсис остановился, задержал взгляд на юноше и сделал долгую затяжку. Грегори тоже замер, вопросительно глядя на него. — Ничего, — улыбнулся Фрэнсис, отбрасывая окурок в урну. — Пойдем дальше. Или тебе хочется вернуться домой? — Домой… — с загадочной улыбкой протянул юноша. — Давай еще прогуляемся. Я бы хотел взглянуть на Бейкер-стрит. — Зачем? — нахмурился Фрэнсис. — Ну как же! Знаменитая улица, о которой заговорили только после книг о Шерлоке Холмсе. — А, ну да, — кивнул Фрэнсис. — Полчаса ходьбы, не устал? — Я нет. А ты? Или возраст берет свое? — с улыбкой бросил Грегори, ускоряя шаг. — Как грубо, — усмехнулся Фрэнсис, догоняя его. Их разговоры снова оживились. Фрэнсис с увлечением рассказывал о XVIII веке: о георгианской архитектуре[5], о парках Кента, о Генделе[6] и Рейнольдсе[7]. Его речь становилась все живее, а Грегори слушал внимательно, не отрывая взгляда от домов, мимо которых они проходили. — «Три грации, украшающие герму Гименея»[8], любимая картина одной из наших предков, Эстер Луизы Талли. — Ты этого раньше не рассказывал, — заметил Грегори. — Я многое не рассказывал. Хотел бы… но есть страницы, которые должны оставаться только в нашей семье. Например, мой дед Ричард был хранителем записей из жизни Эстер. Эти бумаги передавались лишь достойным. Он получил их от своего деда Уильяма — единственного сына Эстер. — Почему он доверил их тебе, а не твоему отцу? — После разговора с ним, — уклончиво ответил Фрэнсис. — Сказал, что лишь я сумею понять. — Значит, ты хранишь семейную тайну, которую передают не всем. Хотя тайной это не назовешь — все вполне ясно. — Что именно? — нахмурился Фрэнсис, быстро закурив новую сигарету. — «И пусть будет проклят весь мир, если вы назовете ее любовь недостойной существования»… — тихо напомнил Грегори. — Так писала ее служанка. Они были неразлучны. Эстер не любила мужчин, и она увлекалась Рейнольдсом, который так часто писал женщин. Разве трудно догадаться? Фрэнсис резко отвернулся. — Не помню, о чем ты. Это была всего лишь крепкая дружба, ничего больше. Или ты собираешься обвинить мою семью в неподобающем поведении? — С каких пор настоящая любовь — это приговор? Произнес тихо юноша, и невзначай коснулся рукава Фрэнсиса, поправляя складку ткани. Касание было легким, почти мимолетным, но Фрэнсис замер: сердце ударило чаще, а дым сигареты неожиданно горчил во рту. Эти слова, слитые с прикосновением, задели его сильнее, чем он был готов признать. Он поймал себя на том, что внутренне соглашается с юношей, но упрямо не хотел выдать этого. К счастью, их шаги уже вывели их к Бейкер-стрит, и разговор растворился в оживленном шуме улицы. — Вот и знаменитая улица, — сказал Фрэнсис, сворачивая на перекрестке. — На самом деле здесь нет ничего особенного. Обычная центральная улица. Сам адрес 221b придумал Конан Дойл, собрав здесь антураж старого Лондона, а вокруг нас уже новые здания конца девятнадцатого и начала двадцатого века. — Ты хорошо знаешь Лондон, — заметил Грегори. — В Париже все поделено по секторам, а здесь город мне пока непонятен. — Я знаю дорогу сюда: в юношеские годы мы с Генри часто приходили играть в бридж в клуб. А во время войны я тут еще и работал. — Какой-то офицерский офис связистов? — Да. — И где он? — Никаких табличек, все же военный объект. Вот, — он остановился у неприметного дома и указал на дверь. — Для прохожих это просто очередной офис. — Бейкер-стрит, 64… — медленно проговорил Грегори. — А это не секретная информация? — Если попытаешься войти, тебя тут же повяжут. — Прям арестуют? — Хочешь проверить? — хитро усмехнулся Фрэнсис, закуривая. — Пожалуй, откажусь, — рассмеялся Грегори. — Ты прав, улица ничем не примечательна. Думаю, пора возвращаться. Домой они прибыли после обеда. Кухня пустовала, и это оказалось как нельзя кстати. Грегори разложил пакеты с приправами и тут же принялся спрашивать о посуде и ингредиентах. Фрэнсис достал все необходимое, поставил перед ним и, скрестив ноги, прислонился к стене с сигаретой в зубах, наблюдая. Юноша начал смешивать ингредиенты для слоеного пирога: мука, сливочное масло, соль, холодная вода и щепоть мускатного ореха для аромата. Но стоило ему взяться за вымешивание, как Фрэнсис понял — знания у Грегори есть, а вот практика подвела. Комки теста летели в разные стороны, мука облаком оседала на стол и на его руки. Сам же юноша с отчаянной старательностью пытался собрать все обратно, боясь потерять хоть крупицу муки. Несколько секунд Фрэнсис молчал, а потом с ироничной улыбкой заговорил: — Боги, что ты творишь? Грег, что ты там делаешь? — спрашивал он, склоняясь ближе. — Зачем мучаешь это бедное тесто? — Простите, милорд, — покачал головой юноша, — делаю как умею. Фрэнсис отошел к раковине, погасил сигарету, вымыл руки и, закатав рукава рубашки до локтей, вернулся к столу. — Слышал ли ты о таком явлении, как аристократическая сдержанность? — Милорд, неужели вы умеете готовить? — Месье Саварр, я не только умею готовить, — на его губах мелькнула насмешливая улыбка. — Уверяю, я могу удивить вас так, что вы до утра не сомкнете глаз. А теперь — в сторону. Хозяин дома покажет, как обращаться с тестом. — Не жужжите, милорд. Вы похожи на старого ворчуна, — рассмеялся Грегори, уступая ему место. — Плавнее. Это не дрова колоть, а тесто. — Фрэнсис собрал комки, слепил их и неторопливо показал: — С краев к центру, размеренно, без резких движений. Урок усвоен? Он посмотрел на Грегори. Тот, нахмурившись, наблюдал за тестом с таким сосредоточением, словно слушал университетскую лекцию. Взгляд его был отрешенным. — Я понял, урок не усвоен, — пробормотал Фрэнсис и продолжил сам. — Здесь главное спокойствие и методичность. Продукты требуют уважения, бережного отношения. И если… — Ты играешь на пианино? — неожиданно спросил Грегори хрипловатым голосом. Фрэнсис удивленно вскинул брови и, отступив от стола, отряхнул руки от муки. — С музыкальными инструментами у меня не сложились доверительные отношения, к сожалению. — Природа одарила тебя всем, чтобы понимать музыку, — пробормотал юноша и, смутившись, наклонился к тесту. Он старательно повторял движения, подражая размеренности молодого господина. Фрэнсис следил за ним. Его взгляд скользнул от лица к напряженным рукам, к предплечьям, где под кожей проступали напряженные мышцы, подстраиваясь под ритм. Пальцы дрожали, но постепенно подчинялись. — А ты? Сам-то на пианино играешь? Хотя больше похоже, что раньше занимался боями… — Какое пианино? — усмехнулся Грегори, протягивая ладонь. Костяшки были припухшими, а пальцы на концах слегка сгибались внутрь; один из них заметно кривился сильнее остальных — след неправильно сросшейся когда-то сломанной кости. — Да и они скорее крупные, чем длинные. Фрэнсис откашлялся, возвращая себе серьезность, и резко хлопнул в ладони: — Отлично вымесил тесто! Поздравляю. Что теперь будем делать? — Надо обжарить бекон и мясо. Грегори суетливо нарезал говядину кубиками, схватил тяжелую чугунную сковороду и, поставив ее на огонь, плеснул внутрь немного масла. Уже потянулся к стакану с водой и нагнулся над раскаленной сковородой, но Фрэнсис резко шагнул к нему и забрал стакан. — Давай так: ты говоришь, а я готовлю, — предложил он, стараясь смягчить слова, чтобы это не прозвучало как упрек в неопытности. — Хорошо, — облегченно выдохнул Грегори. Бекон зашипел на сковороде и вскоре покрылся золотистой корочкой. За ним обжарилась говядина с добавлением щепоти чесночной соли. В жире от бекона Фрэнсис обжарил лук, морковь и дольку свежего чеснока. Когда настал черед соуса, Грегори указал на бутылку красного вина. Вместо эля, как это было принято в старых рецептах, Фрэнсис тушил мясо в вине, добавив лавровый лист, веточку розмарина, прованские травы и ложку меда, чтобы смягчить резкость алкоголя. К концу приготовления мясо вынули вместе с пряностями, а в соус вмешали кусочек сливочного масла, придавая ему бархатистость. Оставалось собрать пирог. Фрэнсис раскатал тесто, выложил на дно мясо с беконом, сверху залил соусом и накрыл вторым слоем. Края он тщательно защипнул. Последними штрихами стали неглубокие надрезы и мазки яичным желтком. На протяжении всей готовки он чувствовал на себе пристальный взгляд. Ошибиться он не боялся — был уверен в своих руках, особенно на фоне откровенной неуклюжести молодого француза. Но когда пирог уже стоял в печи, он поймал на себе задумчивый взгляд Грегори. — Если хочешь что-то спросить, — смущенно усмехнулся Фрэнсис, вытирая руки, — то смело говори. Юноша на миг задержал дыхание, потом тихо произнес: — Скажи честно… ты всегда так стараешься впечатлить того, кто рядом? Фрэнсис опешил. Рука сама собой дернулась к волосам, он растрепал их, теряя собранность. — Я просто… ну знаешь… Хочу показать себя с лучшей стороны. — Это я заметил, — усмехнулся Грегори. — Ты сегодня не пил. — Когда я выпиваю, могу натворить слишком многое, — с сожалением произнес Фрэнсис и, подняв виноватый взгляд, почти шепотом добавил: — Прости меня за тот раз… за то, что пытался задушить тебя, угрожал, хватал за грудки, переступил черту, пытался подавить словом и действием. Я не должен был так поступать. Мне стыдно, Грегори. — Я не держу обиды, — отмахнулся юноша. — Извинения приняты. — Но почему ты тогда не сопротивлялся? Ты не выглядишь слабым. — Я занимался вольной борьбой последние два года. — Тем более! Ты мог одним движением поставить меня на место, выйти из захвата… Почему не сделал? Грегори опустил взгляд, поджимая губы. — Я пообещал себе, что больше никогда не сделаю больно людям. Фрэнсис уловил его отрешенный взгляд и не задал больше ни одного вопроса. Он лишь улыбнулся и поправил рукава. — Тогда, как полагается, дружеское рукопожатие, — сказал он и протянул руку. — Очередная английская традиция? — с усмешкой спросил Грегори, сжимая его ладонь. — Самый обычный жест приличия. Не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки. Если тебя что-то тревожит… — Фрэнсис замялся, отпустил руку и отвел взгляд. — Просто скажи. Я постараюсь это исправить. — Мне уже спокойнее рядом с тобой. — Со мной? — Да. С тобой, Фрэнк. Фрэнсис позволил себе горькую улыбку, пока юноша не смотрел в его сторону. — Пирог, должно быть, уже готов, — прервал неловкую паузу Грегори, подходя к печи. Он достал горячее блюдо и поставил его на стол. Спустя несколько минут, когда жар слегка улегся, юноша разрезал пирог на куски. По кухне тут же распространился густой аромат пряных трав, вина и поджаренного мяса. Фрэнсис не подозревал, что запах еды способен пробудить в нем такой острый аппетит: он никогда не был гурманом, но сегодня все было иначе. Они склонились над одной тарелкой и, взяв вилки, попробовали пирог. — Bon appétit[9], — с улыбкой сказал Грегори. Фрэнсис медленно жевал, хмурясь, разбирая вкус по частям. Он попробовал отдельно тесто, потом овощи, мясо и соус; и вновь все вместе. — Да… — он быстро закивал, хитро прищурившись. — Это действительно лучше классического пирога. — А я говорил, — рассмеялся юноша. — Впредь жду от вас доверия к моим словам, милорд. — Мое доверие не так просто заслужить. — Но сегодня у меня получилось. Фрэнсис тихо рассмеялся и отрезал новый кусок. Ели они долго, но в итоге от пирога не осталось ни крошки. — Устал я, — тяжело вздохнул Фрэнсис, закуривая после трапезы. — Пойду к себе, нужно привести себя в порядок. Если захочешь — заходи. Может, почитаем или музыку послушаем. У меня есть пластинки английских композиторов. — С радостью, Фрэнк, — мягко улыбнулся Грегори. — Тогда до вечера, — с улыбкой сказал Фрэнсис и, заметно повеселев, поднялся к себе. Целый час он посвятил себе: прибрал комнату, подстриг ногти, сбрил щетину, вымыл голову. Перед зеркалом, сквозь клубы сигаретного дыма, он рассматривал посвежевшее лицо. Краснота от алкоголя ушла, на скулах вернулась четкость. Волосы лежали волнистыми прядями, упрямо спадая на виски и лоб. Он уже хотел подстричь их, но решил дождаться следующего приезда Изабеллы. Скинув рубашку, Фрэнсис затянулся и вгляделся в отражение. Напряг мышцы рук, повернулся боком и хлопнул себя по торсу. — Все еще хорош, — бормотал он, пробуя разные ракурсы. — Вполне сойдет. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он резко натянул рубашку, наспех застегнул пуговицы и уселся за стол, стряхнув пепел в пепельницу. — Да-да! Входите. Грегори вошел тихо и прикрыл дверь, опершись на нее спиной. Его взгляд был хмурым, а сутулившееся плечи выдавали напряжение. Фрэнсис тут же поднялся, обходя стол. — Что-то случилось? Вид у тебя мрачный. — Я хотел узнать правду, — спокойно ответил Грегори после продолжительной паузы. — То, что ты сказал моему отцу вчера, это же не просто пьяный бред? Ты действительно так думаешь? Фрэнсис нервно усмехнулся и, прислонившись к столу, спрятав руки в карманы. — Это же твой родной отец, и ты спрашиваешь, действительно ли я думаю о нем то, что сказал вчера? — Да. — Как прямолинейно, — выдохнул Фрэнсис, опуская голову. — Я… — Просто скажи правду, Фрэнк. Мне большего не нужно. Да или нет. Ты действительно так считаешь, несмотря на вынужденные извинения перед ним? — Да. Он встретил взгляд Грегори, и в нем мелькнуло нечто странное: сначала удивление, потом спокойствие, за которым скрывались грусть и смирение. Мужчине стало трудно продолжать — говорить открыто оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Юноша тихо выдохнул, расслабляя напряженные плечи, и, недолго думая, медленно шагнул вперед. Фрэнсис заметно напрягся, выпрямился, резко вытащил руки из карманов, словно готовясь принять удар, но вместо этого услышал: — Спасибо, Фрэнк. — Что, прости? — Спасибо, что сказал правду. Тогда и сейчас. — Правду? — Да, — Грегори слегка наклонил голову, внимательно изучая его лицо. — Ведь нет ничего постыдного в правде, какой бы тяжелой она ни оказалась. Мой отец не самый честный человек. Я знаю это, как никто другой, и я прошу тебя только об одном: не вмешивайся в это, Фрэнк. Из-за этой правды погибло слишком много людей. Я не хочу… Чтобы ты стал одним из них. Я понимаю, ты столько лет жил среди пуль и бомб и, наверное, уже не боишься смерти. Но я боюсь. Боюсь, что случится еще одна трагедия. Поэтому прошу довериться мне. Оставь это дело на меня и моих друзей, ладно? Фрэнсис испытывал целый вихрь чувств: от удивления и страха до неподдельного восхищения. Он смотрел на самого спокойного человека, которого когда-либо знал. Все, что будоражило Фрэнсиса до негодования, в Грегори порождало лишь тихое смирение. — Я вижу, тебе неловко, — произнес юноша. — Не переживай. Я тебя понимаю, Фрэнк. Я сам много плакал, и благодарен тем, кто был рядом, не счел меня слабым и поддержал, даже когда я сам считал себя жалким. Без этого сочувствия и поддержки я, наверное, не смог бы стать тем, кем стал. Все познается в сравнении, не так ли? Фрэнсис слушал его, не в силах отвести взгляд. — Тем более, — продолжил Грегори с легкой улыбкой, — нет ничего постыдного в том, чтобы заплакать. Фрэнсис тут же сжал челюсти, покачал головой и резко бросил: — Мужчины не плачут. — А должны. Грегори с легкой улыбкой повернулся к нему, заинтересованно глядя на исписанные листы. — Твои друзья были правы, ты действительно пишешь. — Ты тоже тогда говорил, что пишешь романы. — Может, на днях, если вспомню свой текст, я прочту его. — Тебе не обязательно этого делать, — поспешно возразил Фрэнсис. — Почему же? Я хочу, чтобы ты услышал. Если тебе, конечно, будет интересно. Сердце сжалось, по телу разлилось тепло, и в сознании вихрем закружились спутанные, но живые мысли. Он поднял на Грегори взгляд, но в тот же миг отвел его, чувствуя, как жар поднимается к лицу, окрашивая щеки. Если бы юноша только понимал, что для Фрэнсиса значили эти слова. И если бы он знал, как сильно Фрэнсис боялся их произнести. Прочесть свой текст вслух для кого-то означало впустить человека в ту часть себя, которую он привык скрывать. В его понимании это равнялось признанию в любви. — Я… — его голос сорвался, и он, собирая разбегающиеся мысли. — Я думаю, что хочу. Я хочу услышать. — Вот и отлично, — Грегори сделал шаг назад, пряча руки за спиной. — Кстати говоря, не занят ли ты сейчас? Думал, возможно, захочешь сыграть со мной партию в шахматы? Фрэнсис посмотрел в окно, за которым солнце медленно клонилось к горизонту, заливая комнату мягким светом. Напряжение спало. Шаг в пропасть оказался не таким страшным; на губах проступила робкая улыбка. — Я хочу сыграть с тобой. Только давай после ужина. Грегори не задавал лишних вопросов и скрылся в полумраке за дверью. Фрэнсис, оставшись в одиночестве, глупо улыбнулся. Сигарета дрожала в пальцах, оставляя горький привкус на губах. Он курил без остановки, выпуская дым в потолок и надеясь, что странное тепло в груди не исчезнет вместе с ним. С заходом солнца он спустился вниз на ужин. Без Изабеллы есть должным образом было непросто, но он справился, наблюдая, как напротив, медленно и методично трапезничал Грегори, не оставив на тарелке ни крошки. Фрэнсис не удивлялся его аппетиту, вспоминая собственные подростковые годы. На этот раз он не вмешивался в разговор Тьерри и Кроуфорда, сосредоточившись исключительно на юноше. Ему нравилось наблюдать за манерами Грегори. Особенно забавляло, как юноша с легкой растерянностью перебирал привычный набор вилок, ножей и ложек, выбирая не по правилам, а по удобству. Ужин мог бы закончиться в той же сдержанной гармонии, если бы не излишняя жестикуляция Тьерри. Его рука, размахнувшись в пылу реплики, нечаянно задела запястье сына. Чашка выскользнула, и горячий чай пролился на белую майку Грегори. Тьерри взглянул на него с едва заметным раздражением и наклонился ближе: — Будь аккуратнее, хорошо? Фрэнсис поднялся и, подойдя к Грегори, продолжал смотреть на его отца. — Пойдем, отдадим в прачечную твою майку. Грегори без возражений встал из-за стола и поспешил за мужчиной. У двери в комнату юноши Фрэнсис уже хотел повернуть обратно, но заметил, что Грегори не спешит заходить внутрь. — Ты не будешь переодеваться? — Если бы было во что, — ответил Грегори, почесывая затылок. — А что было в том чемодане, с которым ты приехал? — Только нижнее белье и расческа. Фрэнсис приподнял брови, усмехнулся и, хлопнув его по плечу, кивком пригласил следовать за ним. — Ах, эта беззаботная молодость. Я был таким же, но даже в короткие поездки всегда имел при себе хотя бы запасную рубашку. — Если честно, — пробормотал Грегори, входя в комнату Фрэнсиса, — я не привык задумываться о таких вещах. Мне никогда не казалось, что запасная майка действительно нужна. Фрэнсис покачал головой и достал из шкафа темную военную майку — простую, но прочную, ту, что он больше не носил. На нем майка была велика, а вот юноше подошла бы точно по размеру. — Надень эту, а свою отнеси в прачечную, — протянул он одежду и вышел с ним в коридор. — Молодежь… Еще немного, и вы начнете считать зубную щетку излишеством, а брюки — привилегией аристократов. — Ты говоришь, как старик, Фрэнк, — бросил Грегори, сбегая вниз по лестнице. — Сам старик. Грегори переоделся быстро, но к ужину не вернулся. Фрэнсис поблагодарил за еду, допил чай и, медленно поднявшись, направился следом. Он остановился на пороге. Грегори сидел в кресле перед расставленными шахматными фигурами, задумчиво касаясь подбородка; на лице его застыло отрешенное выражение. Когда юноша заметил его, взгляд потеплел. Легкая улыбка тронула губы, и лицо сразу стало светлее. — Я ждал. — Я знаю, — ответил Фрэнсис, подходя ближе. Он опустился в кресло напротив, машинально поправляя фигуры на доске. — И снова воевать? — хмыкнул Грегори, делая первый ход. — Если бы мировые конфликты решались на шахматной доске, представь, сколько войн можно было избежать. — Человек слишком жаждет крови. Вряд ли человечество приняло бы такую замену. Они обменялись несколькими ходами, и Фрэнсис, задумавшись, прикусил ноготь, изучая позиции фигур. Грегори откинулся на спинку кресла, слегка склонив голову набок, и с улыбкой наблюдал за его сосредоточенным лицом. — Кем бы ты стал, если бы не война? — Я закончил Итон и поступил в Оксфорд, на юриспруденцию, — произнес он, двигая фигуру. — В тебе всегда было это нерушимое чувство справедливости, не так ли? — Да, — тихо выдохнул он и вдруг, смутившись, спрятал лицо в сгибе локтя, словно ребенок, пойманный на личном. — В любом случае, — продолжил он, выпрямляясь и стараясь вернуть себе привычную сдержанность, — я не собираюсь возвращаться к учебе. Хотел снова заняться писательством, продолжать ходить на лекции по астрономии, изучать историю. Я планировал описать в своих трудах жаркие страны, в которых бывал. Египет, Ливия. Там звезды сияли ярче, а погода, хоть и душная, была достаточно жаркой, чтобы не знать холода. Грегори сделал ход на доске и посмотрел на него чуть внимательнее. — Живя в столь холодном месте невольно тянешься к теплу. Так же и с сердцем. — Ты про чувства? — Да, — без намека на шутку подтвердил Грегори. — Возможно, человек, который кажется холодным и отчужденным, на самом деле ищет тепла и любви. Что думаешь? Фрэнсис хотел отмахнуться, сменить тему, но теплое ощущение толкало его продолжать разговор. — Ты хочешь услышать мое мнение? — Да. Мне правда интересно. — Даже скрывающий свои чувства надеется, что кто-то однажды проникнет в его сердце и примет его полностью, как свое. Это, наверное, и есть подлинная искренность — когда ради него ты готов пожертвовать всем. — Него? — Грегори резко поднял взгляд, едва заметно нахмурившись. Сердце Фрэнсиса сжалось. Перед глазами вспыхнули образы: Эмиль, чей голос все еще звучал в памяти; осуждающие речи высшего общества в сигарном дыму; шепот о грехе, о тех, кто разлагает общество, словно опухоль. Ему стало тошно от собственной неосторожности. — Я о человеке, — быстро нашелся он, натянуто улыбнувшись, но его пальцы все сильнее впивались в подлокотники кресла. — Конечно, — после долгой паузы произнес Грегори и склонился ближе к шахматной доске. — Египет и Ливия? — мягко сменил он тему. — Я служил там младшим лейтенантом. Тогда у меня был первый собственный взвод. Там все было иначе, не так, как в Европе. Жарко, но в то же время холодно. Красиво, но жутко. В тех местах жила странная двойственность, которой я не встречал в своих путешествиях. Только не смейся, — голос мужчины стал тише. — Но я был счастлив там. Первый и единственный раз в своей жизни. — С чего бы мне смеяться? — удивился Грегори и тепло улыбнулся. — Так значит, жаркие страны. Я там никогда не бывал, но поверю тебе на слово. Как писатель — писателю. Он сделал свой ход, ненадолго сосредоточился на шахматной доске, а затем снова взглянул на Фрэнсиса. — Твой первый взвод. Они были такими же молодыми, как и ты? — Я был старше многих из них, но в душе оставался мальчишкой, как и они. — У тебя нет тех кошмаров, что мучают многих после боев? — Нет. Ничего такого не вижу, — пробормотал он, проведя рукой по волосам. — Не переживай, я не болен. Разве что стал слишком много пить, но это просто способ отвлечься. — Ты говорил, что был во Франции. Но, судя по твоим разговорам, наш народ ты не слишком жалуешь. Возможно, у тебя есть на то причины. И все же, — он посмотрел на него с интересом, — тебе понравились наши долины? Их красота? — Возможно, красиво. Я не особенно обращал внимание — работа не оставляла времени. — Значит, мне стоит показать тебе Францию, чтобы ты смог влюбиться в нее. О, как же я тебе завидую, Фрэнк, — мечтательно произнес Грегори. — Как бы я хотел снова и снова удивляться местам, которые уже открыл для себя. Испытывать это ощущение впервые… — Не знаю насчет Франции, — уклончиво ответил он, двигая фигуру. — Не могу сказать, что горю желанием туда возвращаться. Но в Париже я не был. Возможно, стоит побывать там хотя бы раз в жизни. — Фрэнк, да ты, должно быть, шутишь! — Грегори рассмеялся так искренне, что в груди Фрэнсиса окончательно растаял холод, сменившись теплым чувством. Он невольно задержал на нем взгляд, завороженный легкостью, с которой тот смеялся. — Я обязательно покажу тебе этот город, — продолжил Грегори, по-прежнему улыбаясь. — Город любви. Наши предки не зря его так назвали. — Хорошо, — неожиданно для самого себя выдал Фрэнсис. Но тут же осекся, кашлянув в кулак. — Я подумаю над твоим предложением. Кстати, почему твоя мать не приехала к нам? — Мама? — голос Грегори дрогнул, а во взгляде мелькнула тень боли, прежде чем он вновь стал теплым. — Она умерла, когда я был еще ребенком. — Извини, — пробормотал Фрэнсис, быстро опуская взгляд в пол. — А твоя? — Она далеко. Жива, но я так и не решился показаться ей за все эти годы. — Вы поссорились? — Не совсем так. Сначала отец запретил ей видеться с нами. Когда я повзрослел, всем сердцем хотел встретиться, но началась война. А теперь не знаю, стоит ли ради одного разговора возвращаться в прошлое. — Я бы отдал все, чтобы снова поговорить с мамой. Я завидую тебе белой завистью, потому что у тебя есть эта возможность. Думаю, если ты все-таки встретишься с ней, то тебе самому станет легче. Ведь, должно быть, ты столько хочешь ей сказать. — Наверное, ты прав, — нехотя признал Фрэнсис и криво усмехнулся. — Я даже не помню, как она выглядит. — Ну, предполагаю, что как ты, — с теплой улыбкой ответил Грегори. — С чего ты взял? — Ты явно не в отца. Вот твоя сестра — да, а ты совсем другой. Тебе присуще странное сочетание — тонкость и грубость. Я никогда не встречал таких, как ты, Фрэнк. — И даже не спросишь, была ли моя мать еврейкой? — Нет. С чего бы? Темные глаза и темные волосы сами по себе не делают тебя евреем. У моего друга Дидье, например, такие же черты, но он точно не еврей — у него намешано французское, корсиканское и русское происхождение. Да и разве это главное? Главное — быть человеком. Все остальное люди придумали сами, чтобы разделять друг друга в бумагах, списках и реестрах. Фрэнсис открыл было рот, но не нашел нужных слов. Вместо ответа он молча придвинулся ближе к шахматной доске и сделал ход. — Мы совсем забыли про партию. Давай хотя бы одну доиграем. Они сидели друг напротив друга, в тишине, лишь изредка перебрасываясь короткими репликами, касавшимися игры. Но вскоре разговоры снова вышли за рамки шахматных ходов, и они стали говорить о более легких вещах — о погоде, книгах и привычках, о случайных встречах и воспоминаниях детства. Темы сменялись сами собой, не требуя усилий. Им было хорошо и спокойно. Здесь, среди книг и тишины ночи, они чувствовали себя почти как дома. В воздухе оставалось ощущение уюта, но все равно чувствовалась легкая, почти незаметная неловкость. Время от времени их взгляды пересекались — один из них замирал на секунду, прежде чем отвести глаза и снова сосредоточиться на шахматной доске. Ночь тянулась медленно, и они не спешили ее прерывать. Время растворилось в неспешной беседе, в шахматных партиях, которые порой оставались не доигранными ради нового разговора. Только когда первые лучи солнца проникли сквозь высокие окна, окрасив корешки книг золотистым светом, они поняли, как далеко зашло время. Легко вздохнув, улыбнувшись друг другу, они поднялись. Фрэнсис впервые проиграл все партии и так и не одержал ни одной победы, но это его на этот раз мало заботило. Проиграть юноше было не стыдно. Грегори улыбнулся, нехотя признавая, что ночь подошла к концу, но уходить еще не хотелось. Он колебался всего мгновение, прежде чем спросить невзначай: — Не хочешь сегодня вечером снова встретиться здесь? Только вместо шахмат возьмем несколько книг… Фрэнсис взглянул на него и заметил легкий румянец, который пробежал по его щекам, затопил шею и едва тронул уши. «Ему точно нельзя врать; его сердце само будет выдавать правду», — с улыбкой подумал Фрэнсис. Он не стал затягивать с ответом и уверенно кивнул, соглашаясь. Вечером в читальном зале царила завораживающая тишина. Лишь редкие звуки нарушали покой: потрескивание свечи в фонаре, дыхание ночного леса за окнами, едва слышный шорох страниц. Высокие книжные полки, уходящие вверх, замыкали пространство, оставляя их вдвоем среди слов и старых изданий. Грегори медленно вышел из глубокого сосредоточения, в которое погрузился, читая. Строки начинали терять четкость, и он, наконец, оторвался от книги. Его взгляд остановился на лице Фрэнсиса. Свет от лампы отражался в его глазах, придавая ту мягкость, которую он редко показывал на людях. Юноша выдохнул, отложил книгу в сторону и, прикрыв веки, тихо заговорил: — Поведаю я вам историю о мире, небывалом, но, быть может, когда-то существовавшем. О мире, где скалы встречались с небесами, а вьюги рушили и воздвигали замки. О месте, где за звонкими ручьями простирался лес под властью Бытия, чья сокрытая листвой глубина каждый раз превращалась в бескрайние поля. В том мире песок превращался в камень, вскоре вновь оседал в водяные глубины, чтобы вернуться к зеленым долинам и исчезнуть в тенях скал, рассекающих горизонт пополам. Последние слова сорвались почти шепотом. Он поднял глаза, встретившись с внимательным взглядом Фрэнсиса. — У меня подозрение, — произнес мужчина, откладывая книгу, — что это из твоего произведения. Грегори вздрогнул, не ожидая, что его слова так быстро выдадут его. Он смутился под настойчивым взглядом Фрэнсиса, но постарался сохранить невозмутимость. — Твое предположение оказалось верным. — Мне действительно понравилось. Я так не умею. Он поднялся, медленно направляясь к окну. За стеклом не было видно ничего, кроме смутного очертания горизонта, теряющегося на стыке леса и неба. Некоторое время он молчал, раздумывая, затем спросил, все еще глядя в темноту за окном: — Ты бы хотел услышать? — Я весь во внимании. — Грегори подался вперед, к самому краю кресла, пристально наблюдая за ним. Фрэнсис медленно вынул из кармана жилетки сложенный лист бумаги и развернул его. Прочистил горло, кашлянув в ладонь. — Я немного нервничаю, — негромко предупредил он, не отрывая взгляда от строк и потирая рубец на затылке. — Если тебе неловко, я могу отвернуться. — Да, пожалуй. Хотя нет, — Фрэнсис резко передумал, повернувшись к нему лицом. Он снова кашлянул, сжав в пальцах дрогнувший листок. Сердце билось так громко, что ему чудилось: стук разносится эхом по читальному залу, заглушая тишину ночи. — Я стал бы тем, кого мечтал бы видеть ты, Когда твой взгляд горел в ночной пустыне, Когда весь мир, лишенный суеты, Пылал от лунной и небесной красоты. Фрэнсис читал, а Грегори медленно поднялся с места. Не спеша, он двинулся вперед, внимательно вслушиваясь в каждое слово, написанное молодым господином. — Но я не смог, ведь не был тем холстом, Что нужно было разукрасить, А тем, что цвет свой потерял давно, А ворс с годами начал падать. Грегори остановился напротив, не подходя слишком близко. Он наблюдал за дрожью пальцев Фрэнсиса, за дыханием, сбивавшимся между строк, за напряженным перечитыванием каждого слова. — И красота, присуща молодым, ушла, Оставив после легкий бриз любви, И страх, что будет до конца Сидеть в душе и значить: быть мне нелюбимым навсегда. Фрэнсис поднял взгляд и замер, содрогнувшись, когда увидел перед собой Грегори, возвышающегося над ним. Тот улыбнулся и тихо хлопнул в ладоши, нарушая повисшую между ними неловкость. — Мне понравилось. Ты действительно талантлив, Фрэнк. Никогда не сомневайся в себе и делай все, что взбредет в твою упрямую голову. Потому что ты этого заслуживаешь — жить так, как хочешь. — Он сделал шаг вперед, заглядывая ему в глаза. — У стихотворения будет продолжение? Фрэнсис опустил взгляд на листок, ища ответ среди строчек. — А должно? — Нет. Если стихотворение завершается на грустной ноте, оно уже прекрасно. Но если ты вкладывал в него надежду, значит, ему нужно продолжение. — Я подумаю, — кивнул Фрэнсис, бегло оглядев юношу. — Ты всегда так близко стоишь к людям? Грегори тут же отступил, давая ему пространство. Юноша замялся, но, преодолев смущение, все же осторожно коснулся плеча Фрэнсиса, проходившего мимо. Тело мужчины окаменело, а в груди все сжалось в болезненный комок. Он резко обернулся, и его глаза расширились от потрясения. Вопросительно всматриваясь в лицо Грегори, он ждал, что скажет ему юноша. Грегори, чувствуя этот напор, судорожно выдохнул и поспешно убрал руку. — Спокойной ночи, полагаю, — пробормотал он, отводя взгляд и почесывая затылок. — Спокойной ночи, — едва слышно ответил Фрэнсис и быстрым шагом направился к выходу из читального зала. — Фрэнк… Фрэнсис остановился и медленно повернулся, пряча дрожащие пальцы в карманах. — Тебе идут вьющиеся волосы, — наконец выдохнул юноша, с трудом подбирая слова. — С ними ты выглядишь по-настоящему привлекательно. На лице Фрэнсиса на миг проступила тень внутренней радости, но взгляд оставался настороженным и смущенным. — Ты тоже нравишься мне, — пробормотал он почти неслышно, боясь, что Грегори уловит эти слова. Осмыслив сказанное, резко развернулся и почти побежал вверх по лестнице. Оказавшись в комнате, он захлопнул дверь, прижался лбом к прохладной деревянной поверхности, сбивчиво дыша. В груди бушевала буря, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Я допустил ошибку». Он резко оттолкнулся от двери и, дрожащими руками, включил граммофон. Музыка заполнила комнату, но сердце все равно билось так громко, что перекрывало ее. «Ты только что признался ему или же дал повод думать о себе как о человеке, что разлагает общество. Ты дал ему власть над собой». Фрэнсис сдернул жилет, расстегнул пуговицы рубашки, но дышать все равно было трудно. Он взъерошил волосы и наконец потянулся к бутылке. Его пальцы сомкнулись на стекле. «Ты совершил безрассудство. А что, если он расскажет кому-то? Если он просто посмеется над тобой? Что, если его слова — это ловушка, способ вывести тебя на чистую воду? Ты же знаешь, что делают с такими, как ты». Он резко сел в кресло и закурил. Дым обволакивал его, но не принес желаемого успокоения. «Я позволил себе слишком многое. За это можно поплатиться не только статусом, но и свободой. Он может донести на меня, может и шантажировать. А если дойдет до суда…» Сигарета обожгла пальцы. «Глупец. Ты опять разочаруешь отца. Опять покажешься слабым. Ты уже совершал ошибки. До войны ты смог загладить вину щедрой суммой. Но теперь?» Он резко опустил лоб на стол. Один раз. Потом еще. Тупая боль отозвалась в голове. — Идиот, — прошептал Фрэнсис. Сказанное Грегори звучало слишком громко. Оно эхом отдавалось в голове, каждое слово становилось гвоздем, прибивающим его к страшной правде. Он потерпел крах в собственных глазах. Граммофон продолжал играть, а ночь обещала быть беспокойной. Ранним утром, пока весь дом спал, Фрэнсис собирал вещи. Он с куда большей охотой покинул бы поместье ровно на то время, что Саварры находились здесь, но исчезнуть надолго — значило бы навлечь новые вопросы отца. Поэтому он решился лишь на трехдневный поход. В лес. Там, где нет людей, ни аристократической маски за костюмом, ни суеты приемов. Только аромат хвои, утренний туман и птицы, провожающие лето. Он надеялся, что именно это остудит голову и поможет переосмыслить последние дни. Консервы, керосиновая грелка, спички, охотничий нож, палатка, спальный мешок, фляги с водой и армейский ром — все было сложено в походную сумку. Фрэнсис застегнул пуговицы военной рубашки, натянул берет и, стоя перед зеркалом, закатал рукава до локтей. Стук в дверь не удивил. Он взглянул на часы — шесть утра. Наверняка Джон принес почту и газету. — Входи, — негромко сказал он. Вместо Джона появился Грегори, с красными от недосыпа глазами. Последнее лицо, которое Фрэнсис хотел видеть в этот момент. Юноша не скрывал удивления: сначала задержал взгляд на ботинках, потом окинул его взглядом, остановившись на берете. — Надеюсь, это не то, о чем я думаю, — тихо сказал он. — Нет. Просто иду в лес, — отозвался Фрэнсис, поспешно подхватывая сумку. — Так просто бросаешь меня? — Грегори шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — «Уйти по-английски»[10] оказалось вовсе не метафорой. — Мне нужна тишина, — отвел взгляд Фрэнсис. — Я хочу найти оленей. Юноша усмехнулся, сцепил руки за спиной и чуть наклонился: — Это приказ штаба? — Личная инициатива. Вернусь через три дня. — Можно пойти с тобой? — Со мной? — Да. Фрэнсис покачал головой: — Тебе нужно поспать. — В лесу посплю. Я часто не смыкаю глаз по нескольку ночей. — Это плохая идея, — резко произнес Фрэнсис и попытался пройти. Но Грегори шагнул вперед, преграждая путь и опуская руку на его плечо. — Нам лучше побыть врозь. — А если я хочу быть рядом? Их взгляды встретились. Фрэнсис сжал губы, усмехнулся с горечью и убрал его руку. — Зачем? — Мне нравится слушать тебя. О природе, о доме, о чем угодно. Даже если ты будешь говорить о себе. Теплота и искренность его слов постепенно заставляли сомнения отступать. Фрэнсис провел ночь в тревожных мыслях о своей ошибке, но слова Грегори вселили в него веру, что риск может оправдаться. По крайней мере, он чувствовал: рядом с ним был человек, который оставался не из вежливости, а по собственной воле. — Хорошо, — наконец сдался он. — Но у тебя нет одежды. — Ты прав. У меня ничего нет. — Я попрошу Джона принести тебе все необходимое для похода. Вместо намеченного выхода в шесть утра они двинулись в путь лишь к десяти. У подножия леса Фрэнсис выбрал прочную ветку и протянул ее Грегори. Тот стоял в новой экипировке: вязаный свитер, шерстяные брюки и ботинки военного образца. На голове у него была клетчатая кепка с козырьком, и выглядел он в ней лет на десять старше. — В путь, — с улыбкой сказал Фрэнсис и первым шагнул в тень леса. Природа встретила их прохладой ветра, сыростью мха и скрипом ветвей. Живых звуков было мало, последний день лета, и осень уже вступала в свои права. Лес готовился к перемене: неподвижные кроны дышали тишиной ожидания, а легкий туман скрывал даль, превращая тропу в полумрак. Грегори покорно шагал следом, то и дело оглядываясь, стараясь внимать каждой детали — высокие деревья, переплетенные ветви, полосы света, пробивавшиеся сквозь листву. Сначала он выглядел неуверенным, словно сомневался, стоило ли вообще идти в этот поход. Но, заметив, как уверенно Фрэнсис двигался вперед — перепрыгивал с кочки на кочку, поднимался на холм, раздвигал мох палкой в поисках грибов и даже собирал некоторые, — постепенно расслабился. — А можно говорить? — спросил шепотом юноша. — Конечно, — посмеялся Фрэнсис. — Хотел что-то спросить? — Да. Ты часто гуляешь по лесу в форме? — Несколько раз за это лето выходил. — Тебе так проще справляться с воспоминаниями о войне? Фрэнсис оглядел деревья, туман, дрожащие листья. — Никогда не задумывался, зачем это делаю. Но походы еще ни разу не сделали хуже. Наоборот… временами они возвращают мне чувство, что я все еще жив. — А форма? — Она просто удобная, — усмехнулся он, стараясь не продолжать. Грегори посмотрел на него с тоской и отвернулся. — А если бы ты снова оказался в том моменте, когда решал — идти на фронт или нет? Пошел бы? — Думаю, что нет, — нахмурился Фрэнсис, ускоряя шаг. — Да, я многое повидал: другие страны, интересных людей. Но я никогда не хотел видеть мир таким образом. Война меня многому научила, но это не тот путь, которым я хотел бы идти. — Но как же победа?.. — Какая это победа, если миллионы погибших ее не увидели? О чем мы говорим, Грегори? Понимаю, что остановить такую силу, как Германия, было невозможно мирными средствами — их жажда власти требовала новых земель. Пример тому — Мюнхенское соглашение: Чехословакию отдали, надеясь, что это их остановит, но они пошли дальше — Польша, потом все остальное. Цена этой победы — война, ставшая самой кровавой в истории, и я не вижу в этом ни повода для гордости, ни повода для праздников. Фрэнсис внезапно остановился и посмотрел на Грегори. — Ты когда-нибудь хотел убить немца? Лицо юноши побледнело. Вопрос, прозвучавший почти философски, вонзился прямо в сердце. Он даже машинально схватился рукой за шею, словно там что-то сдавило. — А если да? — хрипло выдавил он. — В этом нет ничего постыдного, — глухо сказал Фрэнсис. — Желать смерти тому, кто лишил тебя покоя, семьи, достоинства — это естественно. Я тоже хотел этого… пока не оказался в первом бою. Мы взяли в плен итальянца, служившего в немецкой армии, совсем мальчишку. Он дрожал от страха и выстрелил себе в голову прямо у меня на глазах. Я не нажимал на курок, но кровь на моем лице была его. И она была такого же цвета, — он сделал паузу и сурово закончил, — как и моя. — Тебе было его жаль? — Да… — пробормотал Фрэнсис и двинулся дальше по тропе, ломая ветви. — Мне жаль и своих людей, и всех остальных, даже немцев. Да что говорить? Гитлер за десятилетие восстановил их страну, вернул величие и стер позор после Великой войны. Ты же не знаешь, что значит слышать, будто только ты представляешь правду и справедливость… — Они убивали моих друзей. Фрэнсис резко остановился. Горло пересохло, он тяжело сглотнул и медленно повернулся к юноше. — Прости, — тихо сказал он, виновато опустив взгляд. — Я не оправдываю их, лишь пытаюсь добраться до корня проблемы. Я считаю, что немецкий народ стал самым обманутым в этой истории, и нам важно учиться не поддаваться речам о величии, будь то империи или нации. Плевал я на корону и на английскую «доблесть», если она достается кровью. Да, британцев называют великими — за культуру, за науку. Но кто ответит за раны, что мы оставили в Азии, в Африке, на Ближнем Востоке? Кто разберет завалы этой гордыни? Это должны сделать мы. Потому что иначе история повторится. — Они увезли его в Дранси[11]. Там он умер. Слова прозвучали тихо, но с такой тяжестью, что Фрэнсис почувствовал, как земля ушла из-под ног. Юноша смотрел на него взглядом, в котором не осталась тоскливая, бездонная скорбь. Голубые глаза, прикрытые тяжелыми веками, полнились отчаянием. Фрэнсис почувствовал, как собственные рассуждения повисли мертвым грузом. Стыд подступил к горлу, и он невольно поджал губы, пытаясь удержать оправдания, рвавшиеся наружу. — Мне рассказывали про Дранси, — наконец выдохнул он. — Это был кошмар. Мне жаль твоего… Он не смог найти нужного слова и замолчал. Надежда, что Грегори сам подскажет, не оправдалась. Тот стоял, разъедаемый болью, и молчание оказалось красноречивее любых слов. — Я не должен был говорить этого. Я ни в коем случае не хочу обесценить твои переживания, Грегори. Прости… — Ты не знаешь, как жили те, кто противостоял и нацистам, и французам, поддавшимся их речам. Нам говорили: «вас спасли от вашего правительства, общество нужно очистить от грязи»[12]. И к этой «грязи» приравняли того, кто был чище всех, кого я знал. Может, то, что ты говоришь, и правда. Может быть. Но твоя правда не отменит того, что они делали. Они убивали тех, кого я любил всем сердцем. Это не жизнь в окопе под обстрелом. Это жизнь в подвале, где на руках женщины и дети, за которыми охотится весь город. — Они убивали и моих друзей. — Как сказал мне однажды Дидье: взял оружие — готовься оказаться в списке целей у врага. Это осознанный выбор. — И это обесценивает их смерть? — нахмурился Фрэнсис, делая шаг вперед. — Разве это… Он осекся. За спиной у Грегори, на дальней ветке, в петле висел до боли знакомый силуэт. Тело в военной форме уже истлело и превратилось в скелет. На плече устроился ворон, ковыряя кости и выдергивая остатки плоти. Фрэнсис застыл, дыхание перехватило. Глаза широко раскрылись, а лицо исказилось от ужаса. — Фрэнк?.. — испуганно позвал Грегори и обернулся, но между деревьями ничего не было. — Эрик Бауэр, — хрипло пробормотал Фрэнсис. — Он участвовал в атаке на деревню в Италии. Солдаты союзников открыли огонь по домам. Потом выяснилось: ошибка командования. Там были только женщины, старики и дети. Эрик не выдержал. Ушел в лес… его нашли повешенным. Ты спрашивал, бывают ли у меня кошмары. Я соврал. Бывают. Он висит там сейчас. В петле. За твоей спиной. Грегори обернулся, в глазах мелькнул страх. Не увидев ничего, он вернулся к Фрэнсису, схватил его за плечи и встряхнул. — Фрэнк, ты меня слышишь? — Вторым покончил с собой… — Хватит! — голос Грегори сорвался. Он встряхнул его снова, заставляя сосредоточиться. Фрэнсис перевел взгляд на юношу, глубоко вдохнул и закивал, вырываясь из наваждения. Лицо его побледнело, губы подрагивали, но взгляд постепенно возвращался к Грегори. — Ты пытаешься найти справедливость в том, что по самой сути справедливостью быть не может. Убивать ради справедливости, умирать ради нее, жертвовать другими ради справедливости… Но знаешь, в чем главное отличие? Все эти поступки ощутимы — кровь и боль, тогда как справедливость остается лишь словом. Для каждого оно будет означать разное. Это состояние души, но не поступок. Поэтому, когда мы рассуждаем о том, кто достоин смерти, а кто нет, даже если это кажется шагом к миру, мы забываем: любое насилие — от грубого слова до убийства — принадлежит не нациям. Оно принадлежит человеку. И тебе. И мне. И Эрику Бауэру. И тому итальянскому мальчишке в Африке. И любому немцу, которого ты мог бы возненавидеть. — Ты пацифист? Вопрос снял напряжение. Фрэнсис бросил взгляд за спину Грегори — там больше никого не было. Облегчение было таким резким, что он улыбнулся и двинулся дальше, раздвигая ветви. — Да. Я против насилия в любом его проявлении. Я не могу оправдать жестокость моих людей только потому, что они воевали против всеобщего зла. И в то же время я не снимаю ответственности со страны-агрессора. Но я знаю одно: в каждой войне, прошлой или будущей, всегда одно и то же — насилие. Я нашел для себя единственный способ остановить его. — И какой же? — Не отвечать насилием. Даже если тебя бьют или хотят убить. Ты не отвечаешь. Ты остаешься собой. Главное не предать собственную совесть. Пусть грех лежит на другом. — Так ведь и жизнь можно потерять. — Какая жалость, — с сарказмом отозвался Фрэнсис. — Умру я через два года или через десять — итог один. Вопрос лишь в том, каким человеком я уйду. — При этом ты не прочь пустить в ход кулаки. — Не оправдываю себя. Да, я придумал для себя способ остановить насилие. Для меня он верен. Но по натуре я не всегда успеваю заметить, когда поднимается гнев и тогда уже не могу остановиться. — Насилие порождает насилие… — Именно. Но это не служит мне оправданием. Грегори помолчал, глядя в сторону, затем тихо произнес: — У меня был друг. Его арестовали, когда он расклеивал листовки в Париже против нацистов. То, что ты говоришь, похоже не только на его взгляды, но и на его поступки. Он был чистым проявлением добродетели, и, несмотря на боль и страх, оставался верен своим убеждениям. Фрэнсис усмехнулся безрадостно, покачав головой. — Нас определяют наши поступки и то, как мы держим слово. Пока твой друг жил по совести, я противоречу сам себе. Говорю одно, а делаю другое. — Поэтому, если бы ты оказался в прошлом, ты не пошел бы на войну? — Да. Я считаю, что война породила во мне зло, с которым я борюсь до сих пор. — Ты выходишь из себя не столько при разговоре о нацистах, сколько при упоминании сотрудничества с ними. — Я не могу терпеть вранья и предательства. Для меня это те же пороки, как глупость и жестокость. Все остальное рождается от них. — Значит, милорд — человек, верный не только принципам, но и людям, и требует того же от других. — Да, месье Саварр. Я верен своим убеждениям и тем, кого люблю. — Если я совру тебе, чего мне ждать? Фрэнсис задумался и сухо произнес: — Полагаю, публичной казни. — Вот он, пацифист до мозга костей. Оба тихо рассмеялись и продолжили путь по протоптанной тропе. Весь день Фрэнсис, решив проверить юношу на выносливость, не сделал ни одной остановки. Грегори держался стойко и вместо воспоминаний о прошлом предпочел говорить на более нейтральные темы. Вскоре юноша заговорил о философии и удивился тому, насколько собеседник оказался подкован. Фрэнсис видел, как тот с осторожностью поглядывал на него всякий раз, когда он говорил об идеях Платона о переживаниях души в разных воплощениях. Грегори, казалось, рассчитывал хотя бы здесь вести разговор более уверенно, но столь глубоких знаний от юриста он явно не ожидал. Когда солнце опустилось за горизонт и лесная тень окутала тропу, они решили остановиться у ручья. Фрэнсис поставил палатку, развел костер и подогрел армейский гуляш прямо в банках. Грегори съел несколько ложек, нахмурился и с усилием проглотил. Фрэнсис громко рассмеялся и протянул ему флягу. Но даже несколько глотков крепкого рома не помогли. — Не говори мне, что именно этим вас кормили на фронте, — поморщился он. — Это еще лучше того, что нам иногда доводилось есть, — сказал Фрэнсис, уплетая еду. — Во всяком случае лучше, чем вовсе остаться без пищи. — Тоже верно, — кивнул Грегори и торопливо доел ужин только ради сытости. Поставив пустую банку в сторону, он спросил: — А откуда у тебя столько познаний в философии? — Ну… — задумчиво протянул Фрэнсис, всматриваясь в темное небо, где уже начали пробиваться первые звезды. — В университете у меня был хороший преподаватель. Мы много спорили с ним, и не все сводилось к учебнику. На войне, все эти разговоры словно оживали во мне. Я пытался абстрагироваться от грязи и страха, искать ответы в чем-то духовном. Думал, что философия поможет мне избегать ошибок в будущем. Может, и помогла бы… но тут слишком много нюансов. — Он усмехнулся, отложил пустую банку и устроился удобнее у костра, закурив сигарету. Грегори долго смотрел на него, потом нерешительно подсел ближе, снимая с головы козырек. Фрэнсис повторил его жест: откинул в сторону берет, вздохнул и улегся поудобнее, положив голову на сумку. Звезд на небе почти не было видно — то ли из-за костра, то ли из-за тумана, а те редкие, что пробивались сквозь муть, можно было пересчитать по пальцам. — Ты сам веришь, что твои ошибки можно исправить? — тихо спросил юноша. — Я надеюсь на это. В моей жизни было слишком много того, что я хотел бы изменить. Свой поступок по отношению к Анне — девушке из семьи поместного дворянства, близкой к нам. Решение пойти на войну. То, что я ударил отца. То, что… слишком часто был доверчивым. Все это ошибки. И, наверное, нет, их нельзя исправить. Это уже данность, словно запись в журнале врача: она останется навсегда, даже если рана заживет. — Ты был доверчивым? — скептически спросил Грегори, лежа на боку и играя с травинкой. — О да, тем еще наивным дураком, — усмехнулся Фрэнсис. — Дважды оступился из-за этого. Один раз чуть не поплатился свободой. Второй — получил пощечину от судьбы и напоминание: в наше время пользоваться кем-то стало почти нормой. Понять меня, конечно, никто не поймет. Потому я и не прошу этого понимания. — После всего, что с тобой произошло, какой страх преобладает сильнее? Быть снова обманутым или снова остаться непонятым? Фрэнсис замолчал. Его взгляд скользнул по темнеющему небу; он прикрыл лицо рукой, стараясь остановить нахлынувшие воспоминания. — Я даже не знаю. Быть обманутым я бы хотел меньше всего. Но я научился с этим жить. А вот то, что меня не понимают… к этому я давно привык. Если выбирать, что тяжелее, то… черт… — Он прижал ладонь крепче, скрывая дрожь. — Не знаю я, чего боюсь сильнее. — Ты ведь никому об этом не рассказывал? — мягко спросил Грегори, придвигаясь еще ближе. — Даже друзьям? Ни о том, что чувствуешь, ни о том, что с тобой произошло? — Что ты имеешь в виду? — Если человек говорит, что его никто не понимает, и он даже не ждет этого понимания, это значит одно: близкие не знают, из-за чего он страдает. Они видят твою тяжесть, но не знают, как помочь. А ты… ты просто хочешь быть услышанным. Быть понятым. Я прав? Никому? — Да… — прохрипел Фрэнсис, быстро докуривая сигарету. — Получается, только тебе и доверился. Не знаю, почему я снова это делаю… — Я счастлив, что ты доверяешь это мне. Фрэнсис поджал губы, нахмурился и отвернулся, стараясь не смотреть на юношу. В голове эхом звучали слова Грегори о его признании. Он хотел бы повторить это вслух, но страх держал его крепче любых оков. И лишь когда Грегори придвинулся вплотную, он уловил тихое: — Я слышал, что ты сказал тогда. — Какой кошмар, забудь. Я был не в себе. — То есть я тебе совсем не нравлюсь? Неприятно, знаешь ли. — Не то чтобы… вовсе нет. Просто я имел в виду это не в той форме, о которой ты мог бы подумать. — Ах вот как? — Грегори прищурился. — И о чем же я мог подумать? Читаете мои мысли, милорд? Фрэнсис удивленно вскинул бровь и наконец повернулся к нему, встретившись с теплым, полным искренности взглядом. — Ты еще слишком юн для таких разговоров. — Милорд заговорил о юности. Я польщен. Вас смущает мой возраст? Вы ведь знаете обо мне далеко не все. Может быть, я преуспел во многом больше, чем вы думаете. — Смешно… — А я не смеюсь, — Грегори улыбнулся и протянул руку к его волосам. Его пальцы осторожно перебрали вьющиеся пряди. Фрэнсис застыл. Сердце пропустило удар. Он не шевелился, смотрел, как рука юноши приближается к щеке. Когда пальцы коснулись лба, Фрэнсис шумно выдохнул. Он уже хотел отстранить его, но не успел. Грегори подался первым, стремительно приблизился и поцеловал его. На несколько секунд вместо облегчения перед глазами пронеслись последние слова Ноа. Сцена, где отец расплачивался за его ошибки. Голос солдата, читающего рапорт о «неподобающем поведении». Письмо Эмиля. Резкое, уверенное движение юноши показалось Фрэнсису подозрительным. Он чувствовал подвох, будто за этим скрывалось желание завладеть им, лишить его воли. Грегори, не дождавшись ответа, продолжал целовать его. Когда руки добрались до ремня, Фрэнсис, словно очнувшись от пелены, резко перехватил его запястья и отстранил от себя. Голос дрогнул, едва не переходя в крик: — Кто тебе сказал? Ты не мог из одной фразы все понять! Кто тебе сказал? — Я все сделаю… — прошептал Грегори и вновь бросился на него, целуя уже без прежней осторожности. Фрэнсис пытался оттолкнуть его, но юноша оказался крепким и не давал вырваться. Его пальцы ловко скользнули к пряжке ремня. Терпение Фрэнсиса иссякло. В отчаянии он укусил его за губу, вырывая себе несколько мгновений для спасения. Ухватив его за волосы, он рывком оттянул от себя и, тяжело дыша, хмуро уставился на него. Грегори выглядел растерянным: растрепанные волосы, горящие щеки, широко раскрытые глаза — в них смешались боль и непонимание. Этот невинный взгляд был невыносимым испытанием. И все же сомнения владели Фрэнсисом сильнее желания. — Что ты собрался делать? — нервно рассмеялся он. — Я думал, что правильно все понял… — выдохнул юноша. — Ничего ты не понял, — резко перебил Фрэнсис. — Кто тебе сказал? Откуда у тебя эта уверенность? Ты же знаешь, чем это чревато в Англии. А если я пойду и донесу? — Не пойдешь, — уверенно ответил Грегори. — Вот именно! — вспыхнул Фрэнсис. — Кто тебе сказал, Грегори? Говори прямо. Мне нужна правда. Юноша заметно приуныл, поджал колени к груди и уставился в костер. Он молчал долго. В свете огня Фрэнсис украдкой наблюдал за ним; несмотря на подавленность, лицо Грегори оставалось умиротворенным и непроницаемым, словно он прятал свои чувства глубже, чем позволял его возраст. Эти мягкие, юношеские черты только усиливали его невинность. — Почему ты так уверен, что это кто-то сказал? — хрипло спросил Грегори, не отрывая взгляда от пламени. — Я не могу сделать это по собственной воле, наплевав на все риски? — С самого начала ты слишком явно проявлял интерес, — нахмурился Фрэнсис. — Вот почему я думаю, что это не случайно. Лучше скажи правду. Я ведь прошу немного. — Хорошо, — сдался юноша, все так же глядя в огонь. — Друг наводил справки о твоей семье, когда я сказал, что еду сюда. Он всегда переживает за близких. Вот и разузнал кое-что про тебя. — М-м, догадываюсь, — горько усмехнулся Фрэнсис. — Та самая газета до сих пор лежит в архивах, верно? — Да. — Дед был прав. Это когда-нибудь сыграет со мной злую шутку. Ладно. Пусть твоя история и кажется смутной — я поверю. — Я сказал правду. — Как и с тем трюком с монеткой? — усмехнулся Фрэнсис, чуть расслабившись и улегшись на сумку. — Мне этого достаточно. Не нужно подробностей. — И как мне воспринимать твои слова? Как отказ? Фрэнсис долго молчал, вглядываясь в темные ветви над головой, будто в них искал ответы. Наконец тяжело выдохнул: — Может быть, я и хотел бы ответить взаимностью… но не думаю, что это будет правильно. — Почему нет? — Во-первых, ты слишком юн. Не стоит тратить силы сердца на кого-то вроде меня. Война и ошибки сделали из меня калеку, и все, что могу дать, — лишь тьму. Ты чистый, Грегори, а рядом со мной испортишься. Он сделал паузу, сжав руки на груди. — Во-вторых… у этого все равно не будет будущего. Через неделю ты уедешь, а я останусь здесь. Я не ищу интрижек и не хочу превращать твою искренность в мимолетное воспоминание, а в долгосрочной перспективе у нас не может быть ничего. — Почему? — Как ты это себе представляешь? Двое мужчин живут вместе, как пара. Я не верю в это. Таких, как я, считают прокаженными. Нам не дают права на жизнь рядом с себе подобными. — Ты не считаешь, что мужчина и мужчина могут жить вместе? — Нет. А ты считаешь, что да? — Скажу больше, я так жил какое-то время. Фрэнсис молча наблюдал за ним. Его движения, прежде уверенные, теперь стали неловкими, лишенными привычного стержня. Юноша растерянно скользил взглядом по лагерю, будто ища опору в ветках, костре и отблесках огня. После долгой внутренней борьбы он расслабился и лег рядом, сложив руки на груди. В другом мире, при иных обстоятельствах, он позволил бы себе то, чего жаждет с самого начала — коснуться этого лица, как уже осмелился Грегори. Но Фрэнсис продолжал сдерживаться, зажимая в себе каждый порыв. Что его так трогало? Беззаботность молодости, или вытянутое лицо, еще не тронутое морщинами, слишком явно напоминавшее о времени, когда и он сам был таким? Та наивность, которую война выжгла в нем, но все же не сумела отнять окончательно? Или прошлое Грегори, о котором тот говорил лишь намеками, упорно скрывая главное? А может, сила, проступавшая в его движениях, отзывавшиеся воспоминанием о собственной утраченной мощи? Простота натуры — в одежде, в речи, в прямоте суждений? Или все же взгляд — глаза цвета летнего неба, пронзительно-грустные, до невозможности чистые, от которых сердце каждый раз болезненно ударялось о грудь? — О чем ты задумался? — прохрипел Фрэнсис, чуть пододвигаясь ближе, так что их плечи соприкоснулись. — Думаю о том, что ты, имея все блага, о которых другие могут только мечтать, все равно остаешься в тюрьме. — Вот как, — усмехнулся мужчина. — Говорят, свобода заключается в том, чтобы самому выбирать свою тюрьму. — Пожалуй, ты выбрал самую ужасную. — Какая есть. Это единственная свобода, которую я могу себе позволить. — Свободой это не назовешь. Я верю, что каждый человек может быть свободным. Даже в стране, которая презирает таких, как ты. — Неправда, Грегори. Так или иначе, мы все рабы своих систем. Одна душит открыто и грубо, другая — мягко, в сладких объятиях. Но в обоих случаях перекрывают кислород. Восхваляя одну систему, человек делает это лишь ради того, чтобы принизить другую. Он чувствует себя значимым только потому, что принадлежит к своей клетке. А чужая система будет врагом только потому, что душит иначе. — Ну и завернул ты, Фрэнк, — рассмеялся Грегори, прикрывая лицо рукой. — Продолжай, мне даже интересно услышать вывод. — Нет вывода. Например, наши очень любят Черчилля — за его храбрость во время войны, за стойкость Британии на протяжении шести лет. Хорошо, его называют спасителем, будто он пришел и освободил страну одним решением. Но запомни, ни один из них, сидя за столом переговоров, никогда не обсуждает людей. Они обсуждают границы, поставки оружия, военные операции, выгоды и просчеты новой военной авантюры. Человеческая жизнь там — последний пункт, и он никогда не стоит на повестке. Никогда. Не думай, что лидеры действительно заботятся о народе. Это ложь. Они раздавали оружие юнцам с улыбками на лицах, отправляя их «отвоевывать исторические земли». А итог? Кровь. Самое кровавое побоище в истории — настоящий геноцид, уничтожавший не только евреев, но и цыган, греков, народы Советского Союза, да кого угодно. Все это ради сдвига границы на карте, черты, которую в повседневной жизни никто из нас даже не замечает. Люди провели ее сами — карандашом, линейкой, подписью, а потом залили кровью, придав ей значение, которого она никогда не имела. Понимаешь, народ всегда держится за ближних — за тех, кого может назвать своими, — и будет драться за них до конца. А власть заботится не о людях, а о пространстве: о границах, сферах влияния, территориях, которые можно присвоить, перекроить и вписать в отчеты, потому что именно пространство дает ей ощущение контроля, устойчивости и бессмертия. Люди смертны и непредсказуемы, а линии на карте кажутся вечными, управляемыми и потому удобными. Вот и вся математика. Вот и вся твоя свобода. Ее не существует. Слово «власть» и слово «свобода» несовместимы. И когда у народа отбирают свободу — читать те книги, которые он хочет, говорить так, как считает нужным, жить, не оглядываясь на бесконечные запреты, — люди чаще всего не возмущаются. Знаешь почему? Потому что невозможно отнять то, чего у них никогда по-настоящему не было. Свобода, не прожитая лично, не ощущается потерей. Поэтому власти и проще держать людей в рамках, заглушать идеи выбора и слова: страхом, привычкой, медленным приучением к молчанию. Но стоит человеку однажды вкусить хотя бы крохотную часть этой свободы — он уже не забудет. Он будет помнить, как мог открыть газету и прочесть там шутку про Черчилля, как мог смеяться без оглядки, и потом всю жизнь будет тосковать по этим временам, как по утраченному раю. Фрэнсис замолчал, выдохнул тяжело. Его взгляд на мгновение стал пустым, усталым, почти мертвым. — И тогда какой же выход для таких, как мы? — тихо спросил Грегори. — Уехать куда подальше, где тебя никто не знает, скрывать свою жизнь в четырех стенах — и все. Лучше туда, где власти почти нет: деревня, сельские угодья, один дом на всю долину. Там никому нет дела до того, кто ты. Главное — плати налог… Хах, и тут свободы нет: налоги держат на привязи. Но это все равно самый свободный вариант. — По сути, ваше поместье стоит в лесу, вдалеке от городов. Разве это не то же самое? — Это поместье знает весь Кент. Тут не спрячешься. Хочется жить там, где тебя никто не знает, и никто не найдет. Там бы я вдохнул полной грудью, и, наверное, впервые позволил бы любить без угрызений совести и без страхов. А ты? — Фрэнсис повернулся к нему. Грегори улыбнулся и встретил его взгляд. — Все еще верю, что свобода существует. — И что же это для тебя? — с недоверием спросил Фрэнсис. — Для меня свобода — это сидеть у костра и говорить с человеком, которому доверяешь. Свобода — это когда ты можешь быть собой рядом с тем, кто тебя принимает. Вот и вся моя философия… Фрэнсис прикрыл лицо рукой и тяжело выдохнул. Слишком просто. Слишком наивно. В его мире свобода всегда измерялась жертвами, компромиссами и потерями. Но сейчас — в этих словах, в этом юношеском взгляде, полном искренности и упрямого света, — он ощутил то, чего боялся сильнее всего: надежду. Он убрал руку с лица, позволив себе улыбнуться. — Только не говори, что ты имеешь в виду меня. — Но я же с тобой обсуждаю этот вопрос. И даже несколько секунд побыл настоящим собой. Да, ты меня оттолкнул, но хотя бы не убил. Считай, прогресс в наших доверительных отношениях. Но все же… разве могу я просить о другой свободе? Разве тебе не нужна именно такая свобода? Без математики, без политики и расчетов. Свобода чувств. Ее у тебя никто не сможет забрать. В тюрьме, на виселице, под пулями — у тебя могут отнять тело, голос, даже жизнь. Но не то, что ты чувствуешь. Это твое и только твое, и никто не сможет украсть этого у тебя. Так что не забывай об этом, Фрэнк. Даже если тебе нужно лишь присутствие, я буду просто рядом. — Лишь на неделю. Потом ты уедешь. Поэтому смысла все равно никакого нет. — Тогда все, что я могу сделать… — Грегори запнулся, нахмурил брови, будто сам борясь с желанием сказать больше, чем позволено. — Это не отнимать у тебя твоей свободы. — И какая же моя свобода? — Доверие. Я прав? — Пожалуй, так и есть, — пробормотал он и, приподнявшись, подбросил в костер веток. — Тогда я не имею права ее трогать, — отрешенно произнес юноша и, поднявшись, медленно направился к палатке. Снял ботинки, забрался в спальный мешок и отвернулся. Фрэнсис долго смотрел на его спину, чувствуя, как каждая клетка тела тянулась к нему, и в то же время — как холодная рука рассудка снова и снова удерживала его на месте. — А ты бы хотел? — настороженно спросил Фрэнсис, растянувшись рядом на спальном мешке. — Даже если бы хотел, я попросту не могу этого сделать. — Почему? — Есть вещи, неподвластные моему сердцу. Я не могу позволить, чтобы мое желание лишить тебя свободы стало твоим приговором. — Может, умру наконец… — Не говори подобного. Живи, Фрэнк. Это лучшее, что ты можешь сделать для своей свободы. Грегори, устроившись поудобнее в палатке, вскоре заснул. Его ровное, чуть сиплое дыхание растворялось в темноте, сливаясь с тлением углей и шорохом леса. Фрэнсис лежал, глядя в небо, затянутое тучами. Звезд почти не было видно, в его глазах отражался слабый отблеск костра. Мысли путались, боль и тоска мешались с тягой, которую он не в силах был оттолкнуть. — Спишь?.. — почти беззвучно выдохнул он, задерживая дыхание. Ответа не последовало. Фрэнсис приподнялся на локоть и склонился над его лицом. Тусклый свет углей скользил по его чертам, делая лицо еще более юным, невыносимо беззащитным. Скрещенные на груди руки, нелепая поза на боку — все это показалось Фрэнсису невозможным сочетанием силы и хрупкой простоты. Он протянул руку и почти коснулся его шеи, но в последний миг прижал пальцы к губам, подавляя болезненный стон. Все нутро разрывалось: от желания и от страха, от нежности и от ужаса собственной слабости. Но все же он осмелился: кончики пальцев нашли пульс, бившийся слишком быстро для сна. На секунду показалось, что он не спит. Веки были сомкнуты, и забвение было настоящим. Этого прикосновения хватило бы на целую жизнь, и все же оказалось невыносимо мало. Он придвинулся ближе, так что дыхание касалось его волос. Он сдерживал дрожащую руку, сжимая ее в кулак: одно неверное движение и сердце вырвется наружу. Как же хотелось коснуться. Без сожалений, без страха, без мысли о том, что все это сгорит в будущем. Хотелось слиться с ним, раствориться, стать единым целым хотя бы на один миг. Фрэнсис чувствовал, как сердце рвется, глядя на это лицо. Боль становилась почти физической. — Боги… что же мне делать?.. — прошептал он голосом, полным отчаяния. Последние угли угасли, и тьма скрыла его лицо. Фрэнсис вернулся на свое место и долго пытался заставить себя уснуть. Повернувшись на бок, он смотрел на спину юноши и беззвучно плакал. Он прикрывал лицо ладонью, упрямо стирал слезы, но дрожь не отпускала — сотрясала все тело, будто душа рвалась наружу. Любовь, которую другие называли благословением, для него была проклятием. Фрэнсис спал плохо. Под глазами залегли тени, лицо слегка опухло. Проснувшийся Грегори заметил это мгновенно и не сводил с него глаз, молча поедая завтрак из банки тушенки. — Плохо спалось? — осторожно спросил он. — На небо смотрел. Надеялся увидеть там хотя бы одну звезду. — Все мы сидим в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды[13], — задумчиво произнес Грегори, бросив на него внимательный взгляд. — И тебе доброе утро, — усмехнулся Фрэнсис, пряча улыбку в чашке с горьким чаем. — Сегодня снова идем гулять? — Да. Завтра возвращаемся домой. Недалеко есть речушка, оттуда видно лавандовые поля. Стоит пройтись. — Как скажете, милорд, — кивнул юноша, быстро доедая свою порцию и откладывая пустую банку. — А грибы мы не попробуем? — Поганки оказались. Я их выбросил. — Переводите продукты, милорд, — хмыкнул Грегори. — Да простят меня здешние лани, — усмехнулся Фрэнсис, собирая вещи. — Тогда в путь-дорогу! — оживленно вскочил на ноги юноша, натягивая на голову клетчатый козырек. Фрэнсис задержал на нем взгляд и, не сдержав улыбки, произнес: — Ты похож на настоящего шотландца в этом одеянии. — Похож на шотландца? Главное, что не заставил тебя гадать, что у меня под килтом[14][15]. — Какой кошмар, — смутился Фрэнсис, поднимаясь с земли. — Стереотипы… — Могу пошутить про волынку… — Не надо, — резко покачал головой Фрэнсис. — Лучше трогаемся в путь. — Согласен. Давай потеряемся на один день. Они двинулись вглубь лугов, где трава уже доходила до колен, то мягко ложилась под ногами, то упруго сопротивлялась каждому шагу. Над головами висело серое небо; тонкие облака тянулись длинными прядями, словно дышали в такт их неторопливой прогулке. Фрэнсис рассказывал о тысячелистнике — о том, как крестьяне веками прикладывали его к ранам, — и говорил так легко, будто делился чем-то личным, а не пересказывал заученные знания. Дальше они углубились в рощицу, и Фрэнсис показал кусты орешника, объясняя, что орехи собирают позже, а сейчас под ногами лишь сухо хрустят пустые скорлупки. Грегори тянулся к ветвям, улыбался так открыто и искренне, что Фрэнсису приходилось отводить взгляд, иначе внутренний жар выдал бы его слишком явно. Их долгая прогулка была наполнена самыми разными разговорами. Грегори задавал вопросы — странные и одновременно неожиданно интересные. — Фрэнк, а как бы ты хотел быть похороненным? — Просто закопайте меня в землю. — А надгробие какое? — Камень. Обычный. А ты? — Я хочу, чтобы на моей могиле стояла статуя плачущего ангела. Интересно, правда? Фрэнсис удивленно покачал головой и повел его дальше. Разговоры о жизни и смерти с этим юношей велись в совершенно непривычном для него ключе, но было бы ложью сказать, что ему это не нравилось. В чаще леса они остановились у поваленного дуба, на влажной коре которого росли мох и мелкие грибы. Фрэнсис говорил о ланях, выходящих сюда на водопой, и почти шепотом добавил, что иногда здесь встречаются барсуки. Когда они вышли к поляне, покрытой васильками и редкими колокольчиками, Грегори резко остановился, глядя вдаль. Фрэнсис, встав рядом, заговорил о цветах, о том, что васильки — символ Кента. Но слова тонули в другом: в том, как подрагивали ресницы от ветра, как юноша прикусывал губу, глядя в горизонт. Мир словно сузился до этой фигуры на фоне бескрайних лугов. Девятнадцать и двадцать пять — разница в возрасте вроде бы не такая великая, но в его голове она разрасталась в пропасть. Девятнадцать — это порыв, первый вкус свободы, юность, которую еще можно спасти от грубых шрамов. Двадцать пять — это уже прожитое время. В нем было слишком много надломов, слишком много темных углов, о которых он сам боялся говорить, и именно это ощущение делало его недостойным — не по статусу или положению, а внутренне. Он сам себе казался изъяном рядом с тем, кто еще был чистым. Грегори казался ему слишком светлым. Ни усталость, ни шрамы, ни слова о войне не делали его мрачнее; напротив, от него исходило странное тепло. И Фрэнсису становилось страшно. Страшно, что он — с искалеченной душой, бесконечными воспоминаниями и багажом вины — может испортить эту светлую душу. Что он окажется пороком, который разрушит то, что еще не успело окрепнуть. К вечеру они вновь оказались в лесу, у реки, что текла вниз по склону, вдоль окружающих ее деревьев. Грегори разводил костер, Фрэнсис разбивал лагерь и готовил ужин. Все делалось без особого согласования: они уже скооперировались и поняли друг друга еще в первый вечер в лесу. Грегори ел все так же быстро, едва прожевывая, стараясь не показывать, насколько еда безвкусна. Фрэнсис же смаковал каждый кусочек и задумчиво смотрел на ручей, все больше увядая от собственных мыслей. — О, олень, — хмыкнул Грегори, глядя на противоположный берег ручья. Фрэнсис медленно, стараясь не спугнуть животное, повернул голову к воде. Там, в просвете между деревьями, стоял пятнистый олень — тот самый, о котором он читал в газетах, но никогда прежде не видел своими глазами. Широкие ветвистые рога, мягкая, будто золотистая, шкура с белыми пятнами и осторожный взгляд, в котором было столько первобытной свободы, что сердце Фрэнсиса болезненно сжалось. Для него это было почти откровение. Война, люди, кровь, шум — все исчезло. Остался только лес, плеск ручья и олень — чуждый человеческим войнам, словно явившийся из другого, чистого мира. — Вижу впервые, — прошептал он, боясь, что громкое слово разрушит хрупкую тишину. Грегори обернулся к нему, и Фрэнсис уловил в его лице ту же детскую светлость, что ожила и в нем самом. Олень на несколько секунд задержался, качнул головой, словно приветствуя, и растворился в тени леса. — Теперь я верю, что поход стоил того, — сказал он тихо. — Даже если бы он не объявился, — начал Грегори, снимая козырек и ботинки, устраиваясь поудобнее в палатке, — все равно поход стоил того. Мне было в радость слушать тебя. — А я тебя так и не услышал, — с досадой промолвил Фрэнсис, подсаживаясь ближе. — Может, расскажешь что-то о себе? — Пришло время удивлять, не так ли? — загадочно улыбнулся юноша, заложив руки за голову. — Я корсиканец. Фрэнсис поначалу решил, что тот шутит, но, уловив в его взгляде серьезность, скептически вскинул бровь. — Ты жил на Корсике? — Нет. Мой отец жил там, пока не пришлось скрываться от властей и от некоторых группировок. — Группировок? Твой отец не слишком порядочный инвестор? — Скажу больше. Помнишь повязку у него на руке? Там нет никакой раны. Под ней татуировка. — Твой отец уголовник? — Мой отец был в корсиканской мафии[16], Фрэнк. Он слишком открыто торговал алкоголем в обход закона и нажил себе врагов среди властей. Пришлось бежать на континент. Его план был прост: жениться как можно скорее и залечь на дно в какой-нибудь деревне. Встретил мою мать в Турени — так появился я. Когда мне исполнилось пять, мы переехали в Париж, где по-прежнему главенствовали корсиканские банды. Там отец снова зарабатывал себе репутацию, но по-настоящему он прославился, когда нацисты пришли к власти. — Я слышал, что корсиканская мафия раскололась на две части. Одни держали бордели, поставляли женщин нацистам, пошли в жандармерию под немецким покровительством. Другие связались с Сопротивлением. — Удивительно, что именно преступники иногда оказывались патриотичнее многих аристократов, не находишь? — Наверное, все зависит от воспитания и от самого человека… Значит, твой отец был в числе тех, кто сотрудничал с нацистами? — Да. Конечно, я знал многих его друзей, кто помогал ему в делах. Не все избежали наказания, но его ближайшего друга все-таки упекли за решетку. — А почему не твоего отца? — нахмурился Фрэнсис. — Он оказался хитрее. Вел учеты на немцев, собирал на них досье на случай возвращения республики. Этим и сумел оправдаться. Плюс сколотил приличное состояние на грязном бизнесе, о котором я пока не хочу говорить. — Юноша отвел взгляд. — Часть денег он отдавал государству. Вот и вся правда. Поэтому я просил тебя держаться подальше от этих вопросов. Все это куда опаснее, чем кажется. У него были связи и с английскими группировками, особенно в Сохо[17]. Там в то время правили в основном иностранцы. С ними легче вести дела: переправка через Ла-Манш табака и алкоголя. — Ты хочешь сказать, — Фрэнсис напрягся, — что даже я, с моим титулом, не защищен? — Твой аристократический статус ничего не значит, если не знаешь внутренней кухни. Здесь он не спасает. — И как же во все это был втянут ты? — Никак. Я держался подальше от всего этого, зарывшись в книги. Знаю только в теории, как работает мафия. — Значит, у меня дома сейчас сидит мафиозник, который в любой момент может убить моего отца. Так? — Он не станет этого делать, — покачал головой Грегори. — Англичане сразу потребуют суда над ним как над коллаборационистом, и будут иметь все основания. Де Голль ясно дал понять: Франция вершит свое правосудие, но, если такого человека уличат в убийстве англичанина — это подарок Лондону. Скандал, дипломатический кризис. Его посадят мгновенно, чтобы не усугублять положение. — А тебе самому не трудно жить с таким человеком? — Трудно, конечно. Но что поделать. Несмотря на все, что он сделал, я все еще хочу видеть в нем отца. Точнее… все еще вижу его как отца. — И как тебе это дается? — Не тяжелее, чем смотреть на тебя, — с оттенком грусти сказал Грегори. — Опять ты за свое… — Фрэнсис с натянутым смехом отстранился. — Мы же вчера уже говорили об этом. — Я знаю, просто решил сказать правду. Нравишься ты мне. — Спасибо… ты мне тоже, — смутился Фрэнсис, — но мой ответ остается прежним. — Зачем ты сам себя загоняешь в ловушку? — Если я дам положительный ответ, ловушка станет куда опаснее. Особенно для тебя. Так что лучше не надо, Грегори. — Того, кто боится ошибиться, ждет худшая ошибка — никогда не жить. — Убьешь меня моим же оружием? — попытался усмехнуться Фрэнсис. — Я заметил, что ты любишь прикрываться философами. Думал, я так прост? Меня не обыграть. — Я бы хотел… хотел, чтобы мы оставшуюся неделю просто хорошо провели время. Без шагов за грань. — Ты этого не хочешь. — Это моя обязанность, — упрямо бросил Фрэнсис, но тут же смягчился. Его взгляд скользнул по лицу юноши с ехидным, почти вызывающим выражением. Он протянул руку и осторожно потрепал его по волосам. — Поэтому давай просто будем хорошими друзьями. — Ты этого не хочешь, — снова повторил Грегори. — Я хочу лишь одного, чтобы у тебя все было хорошо. В твоей жизни я все равно чувствую себя искусителем. Он улегся на сумку, повернувшись к костру. Легкий ветер колыхал ветви деревьев, шум ручья вплетался в редкий скрип тлеющих углей. Фрэнсис ощущал на себе его пристальный взгляд и с трудом сдерживал желание ответить. Казалось, одно неверное движение — и все хрупкие границы, которыми он защищал юношу от себя самого, рухнут. — Спи крепко, Фрэнк. Ты должен хорошо поспать. Фрэнсис нахмурился, скрестив руки на груди. Но через несколько мгновений все же повернулся и заметил, как тот лежал лицом к нему с прикрытыми глазами. Расстояние между ними было всего несколько шагов, но оно казалось целой пропастью. Он подвинулся чуть ближе. Его пальцы дрожали, когда он протянул руку и едва коснулся тыльной стороны ладони юноши. Кончики пальцев скользнули по его кисти и задержались, словно проверяя, не исчез ли юноша вместе с тишиной леса. Фрэнсис тяжело выдохнул, ощущая, как от этого легкого прикосновения внутри поднимается щемящее тепло. Ему хотелось продолжить, обхватить ладонь целиком, дать себе слабость и, хотя бы на короткое время почувствовать себя живым и нужным. «Может, рискнуть? Может, хотя бы неделю дать себе шанс быть счастливым?» — мелькнуло в голове. Страх и привычка к самоотречению оказались сильнее. Резко одернув руку, он отвернулся и лег спиной к нему. Закрыл глаза и сжал зубы, будто только так мог удержать себя от нового безрассудного шага. Долго еще слушал, как ровно дышит рядом юноша, зная, что сна для него самого и этой ночью не будет. [1] Лендгольский рынок — крытый викторианский рынок в историческом центре Лондона. [2] В 1945 году была создана Организация Объединенных Наций (ООН), одной из целей которой стало закрепление принципа самоопределения народов и равенства государств. Именно в эти годы начался процесс глобальной деколонизации: многие бывшие колонии получили независимость, а сама идея империй все чаще воспринималась как пережиток прошлого. [3] Наконец-то настоящие специи, Боже, наконец! (фр.) [4] Французский кулинарный прием, при котором соус в конце приготовления загущают кусочками холодного сливочного масла, чтобы придать ему нежность и блеск. [5] Георгианской называют архитектуру Великобритании XVIII – начала XIX века, периода правления четырех королей по имени Георг. Для нее характерны строгие симметричные фасады, классические колонны и сдержанная элегантность. [6] Георг Фридрих Гендель (1685–1759) — немецко-британский композитор, чьи оратории, оперы и торжественная музыка («Музыка для королевского фейерверка», «Мессия») стали символом английского XVIII века. [7] Сэр Джошуа Рейнольдс (1723–1792) — английский художник-портретист, первый президент Королевской академии художеств. Его парадные портреты знати задали канон английской живописи XVIII века. [8] На картине Джошуа Рейнольдса «Три грации, украшающие герму Гименея» (1773) изображены три женские фигуры, олицетворяющие Красоту, Любовь и Радость. Они венчают гирляндами бюст Гименея, бога брака и свадебного союза в античной мифологии. [9] Приятного аппетита. (фр.) [10] Выражение «уйти по-английски» означает «уйти, не попрощавшись». Оно закрепилось в русском языке как калька с французского filer à l’anglaise («смыться по-английски»). [11] Дранси — нацистский транзитный лагерь под Парижем, где во время Второй мировой удерживали евреев, а также цыган, участников Сопротивления и политзаключенных перед депортацией в лагеря смерти. [12] Такая формулировка была частью пропаганды режима Виши и коллаборационистов во Франции времен оккупации: через газеты (например, La Gerbe) и радио (пропагандист Филипп Генрио, прозванный «французским Геббельсом») внушалось, что немецкие силы «освободили» французов от «грязных» элементов, включая евреев, цыган, коммунистов и участников Сопротивления. [13] Цитата из пьесы Оскара Уайльда «Веер леди Уиндермир» (1892). [14] Килт — традиционная мужская одежда в Шотландии, шерстяная юбка с клетчатым узором. [15] Существует устойчивый стереотип, что под традиционным шотландским килтом не носят нижнего белья. [16] Корсиканская мафия (Union Corse) оформилась во Франции в начале XX века. Ее центром был Марсель, где группировки контролировали контрабанду, игорные дома и бордели. Корсиканцы постепенно вытеснили сицилийцев и стали главной криминальной силой страны, а их влияние распространилось и на Париж. В годы Второй мировой войны мафиозные кланы оказались по разные стороны баррикад: одни сотрудничали с нацистами, другие помогали Сопротивлению. [17] Сохо в 1930–40-х был центром нелегальной торговли Лондона. Здесь действовали итальянские, еврейские и ирландские группировки, контролировавшие проституцию, игорные дома и контрабанду.