Гроза на заре

В последний вечер лета, тридцать первого августа, они вернулись домой и, в хорошем расположении духа, разошлись по своим комнатам. Первым утром осени Фрэнсис Талли вновь предстал в привычном аристократическом облике: выглаженный жилет, брюки, безупречно чистая рубашка. На руке блеснули перстень, браслетик и серебряные часы; сбритая щетина освежило лицо. Лишь волосы упорно вились и не желали поддаваться расческе; он оставил их так, не придавая значения. Грегори продолжал носить свой новый наряд. Козырек, купленный на днях, пришелся ему настолько по душе, что он пристроил его за ремень шерстяных брюк и ходил по дому только так. Завтрак прошел быстро. У Фрэнсиса уже были планы продолжить для юноши экскурсию по поместью. Они вышли в сад, миновали ряды цветущих яблонь и неспешно зашагали по тропе, уходящей в глубину деревьев. Ветви над ними смыкались шатром, отсекая жар летнего солнца, а под ногами тихо перекатывался гравий. — Завтра я поеду в Лондон вместе с отцом и месье Талли. Нужно оформить бумаги, а отец плохо понимает по-английски. — Поездка выйдет на целый день. Зато вновь увидишь Лондон. Тебе же понравился город? — О да! Никогда еще не видел подобного великолепия. Архитектура здесь иная: строгая, но одновременно выразительная. В ваших краях витает бесконечная меланхолия. — Месье Саварр проникся нашими долинами? — Милорд Талли этому поспособствовал. Приближаясь к семейной усыпальнице, Фрэнсис ускорился. Грегори же, несмотря на его спешку, остановился у поворота. В просвете между кронами показалось небольшое каменное здание с тяжелыми деревянными дверями и скромным крестом над входом. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и ложились на стены, отчего силуэт строения казался еще мрачнее. Легкий ветер шевелил траву, будто подталкивая идти дальше. — А там что? — Семейная усыпальница, — ответил Фрэнсис с неохотой. — Там покоятся несколько поколений нашей семьи. — Можно взглянуть? — Ладно, — сказал Фрэнсис, чуть замявшись, и пошел к зданию. — Только быстро. Он достал из кармана ключи, провернул их в ржавом замке и распахнул дверь, пропуская юношу внутрь первым. В каменном помещении пахло сыростью и землей. На стенах висели памятные таблички с именами и датами. В углу мерцала одинокая свеча. Фрэнсис остановился в проходе, сцепив руки за спиной, и следил за огоньком. — А это… — Бабушка. — Твой отец ее очень любил, — тихо произнес Грегори, останавливаясь у мраморной таблички. — Она его тоже, — сказал Фрэнсис с усмешкой, оборачиваясь к выходу. — А ты? — Не могу сказать, что питал к ней особую привязанность. Она меня не жаловала, и отношения были натянутыми. — Часто ссорились? — тихо спросил Грегори, выходя из усыпальницы. Фрэнсис быстро закрыл двери, сунул руки в карманы и зашагал по тропе прочь от усыпальницы. — Можно и так сказать. Характерами не сошлись. — Если милорд не хочет говорить об этом, то имеет на это полное право. Нужно лишь сказать. Фрэнсис тихо усмехнулся, покачал головой и замедлил шаг. — Она не любила мою мать, — заговорил он негромко, глядя себе под ноги. — Энн Талли, до замужества Фридман, работала официанткой в пабе, да еще и еврейка. Как любила повторять покойная бабушка: я плод порочной любви. Именно она вытравила мать из нашего дома, пустив слухи о ее измене отцу. Кроуфорд Эдвард Талли, разумеется, поверил матери и потребовал развода. Он остановился на мгновение, вдыхая запах листвы. — Дед, в отличие от остальных, не верил своей супруге и был в ярости от поступка сына. Для знати развод — позор, серьезно бьющий по репутации. Поэтому дедушка, хотя и не жил с бабушкой, не разводился с ней. А вот она… полагала, что хуже женитьбы на еврейке из рабочего класса ничего быть не может. Так что разводу была только рада. — А твою сестру? Она так же не взлюбила? — Нет, наоборот. Моя дорогая сестра вся в отца, унаследовала лучшие черты нашего рода. Ее воспитывала бабушка. Я боялся, что Изабелла переняла ее холодность и гордость. Но, кажется… все же любить она умеет. Только по-своему. — Твой отец, несмотря на твой поступок, все равно старается общаться с тобой. — Не напоминай, — нервно усмехнулся Фрэнсис. — Мне до сих пор стыдно за тот удар. Отец никогда не поднимал на меня руку, да и вообще держался в стороне. Наверное, не знал, как ко мне относиться. После войны он изменился. Пытается наладить отношения, но пока выходит не слишком убедительно. — Ты не видишь в нем авторитета. Его мать управляла им, и для тебя он не самостоятельный человек. — Личный психиатр? Это вы? — Просто вряд ли ты ударил бы отца, даже в пьяном виде, если бы видел в нем авторитет. — Тоже верно. Но все это в прошлом. Пусть там и останется. В усыпальнице. — У Ричарда и Эстер Талли в подсвечниках еще остался воск, в отличие от остальных. Кто ставит им свечи? — Я. Это, знаешь, похоже на поклонение. Традиция. У каждого в семье был свой избранник. Я ставлю свечи Эстер Талли и своему деду, Ричарду Талли. — Дедушка к тебе хорошо относился? — Не то слово! Самый необычный человек, которого я знал. Жил одним днем, ни о чем не жалел, никого не судил… ну кроме своего сына, конечно. И меня всегда поддерживал. Когда я был вот такого роста, — он ткнул ладонью себе в пояс, — подарил мне жеребенка. Я назвал его в честь деда — Ричард. Мы с ним даже выиграли несколько трофеев на юношеских скачках. — Как поживает твой питомец? Наверное, он уже совсем старый. — Он умер еще до войны. Странная смерть… Он, конечно, был не лучшим для скачек, но и половины положенного срока не прожил. — Заболел? — После смерти дедушки я каждый раз, приезжая домой из университета, выводил Ричарда в поля. Мы бегали по лавандовым лугам, а потом подолгу лежали в траве, отдыхали. Я рассказывал ему все подряд. Знаешь… у лошадей такой взгляд, будто они действительно понимают. И Ричард понимал. Он не уходил — наоборот, оставался рядом, позволял лежать на себе. Даже после всех этих рассказов, от которых любой бы устал, он не двигался с места. Добрый был. Спокойный. Фрэнсис заметно занервничал, дергая пальцами манжеты. — Последняя наша встреча была самой обычной. Мы снова целый день бегали по полям, гуляли, отдыхали. Когда я вел его обратно, по этой аллее к ангару, он остановился у яблони, которую посадила бабушка, и потянулся к плодам. Я не стал запрещать, сорвал несколько, накормил его с рук. Он выглядел совершенно здоровым, полным жизни. Ничто не предвещало беды… На следующих выходных я приехал в поместье, сразу пошел в конюшню и увидел его мертвым. Морда вся была в пене и рвоте, поза неестественная. Вокруг разбросано сено, перевернуты бочки, ведра, будто он метался в агонии. Если его никто не убрал, значит, еще вечером все было в порядке. Отец говорил, что Ричард выглядел здоровым. Мы все молчали, но понимали одно — коня отравили. Наших скакунов кормят проверенной пищей, их регулярно осматривают ветеринары. — Ты думаешь, его отравила… — Я знаю, что это сделала она. Она была счастлива, когда увидела меня плачущим. Даже не удержалась от смеха, когда я один рыл ему могилу. Она приказала слугам просто выбросить его в лесу. Я не позволил. Закопал его за конюшней. Так было правильно. Это был его дом. — Ричард был твоим единственным скакуном? — Да. — После этого ты больше никогда не занимался скачками? — Я не был в седле с момента, как его отравили, — пробормотал Фрэнсис. — Но сегодня мы это исправим. Я попросил Джона привезти нашего последнего коня. Его держат в конюшне у семьи Кроу. Они держат гольф-клубы, теннисные площадки, устраивают скачки и игры в поло. Выгоднее оставить там пару лошадей, чем держать собственную конюшню и нанимать людей. — Тебя еще можно представить лакеем, а вот я… — Запрыгнуть тебе будет легче, чем мне. Я-то ниже. — Но у тебя навык. — Сейчас научу. Небольшое строение из старого серого камня стояло заросшее плющом. Деревянная крыша местами прогнила, от чего здание выглядело заброшенным. Стоило им открыть ворота, и свет пролился внутрь: в длинном ряду пустых секций стоял лишь один конь. Коричневый жеребец жевал сено и тут же поднял голову на шум. — Это конь моего отца. Его зовут Лондон. — А если бы я своего назвал Париж, сильно бы ты смеялся? — Это даже звучит странно. Конь по имени Париж. А вот Лондон… звучит величественно. Грегори снял с ремня козырек и нацепил его на голову. Фрэнсис, отворив перегородку, взялся за поводья и вывел жеребца наружу. Они медленно двинулись за конюшню на зеленое поле, залитое ярким светом солнца. — Вот там заканчиваются наши владения, — Фрэнсис указал рукой на горизонт, где начинался густой лес. — Я не врал, когда говорил, что поместье окружено лесами со всех сторон. — Ты вообще не очень-то и врешь. Если чего-то не хочешь говорить, то просто не говоришь. — В любом случае вранья терпеть не могу. — Ты уже говорил, — усмехнулся Грегори. — Напомню на всякий случай. Они вышли на лужайку, покрытую мелкими белыми цветами. Проходя мимо, Фрэнсис на мгновение задержался, молча кивнув на небольшой аккуратный камень за конюшней — отметку на могиле Ричарда. Грегори тоже кивнул, не останавливаясь, и они пошли дальше. Фрэнсис проверил седло, поправил ремни и вожжи, ухватился удобнее и одним движением вскочил в седло, выпрямив спину. Грегори сделал несколько шагов назад и не отводил глаз. Фрэнсис в седле выглядел довольным и уверенным. — Ты тоже носишь эти штуковины? Я думал, они вышли из моды, — кивнул юноша на его ноги. — Ты про подтяжки? — удивился Фрэнсис, бросив взгляд вниз. — Обычный элемент гардероба. А ты что, не носишь? Грегори широко улыбнулся и закатал штанину до колена, показав сползшие шерстяные носки. — Дидье обожает подтяжки. И на плечах, и на ногах. Однажды, когда остался без штанов, умудрился прикрепить подтяжки на свои трусы. Будь его воля, он бы и на рукава их прицепил, и на ботинки, и куда угодно еще. Старомодный он. — Старомодный, значит, — хмыкнул Фрэнсис, легко спрыгивая на землю. — Значит, я тоже старомодный. — Вполне. Ты иногда ворчишь как старик. — Ну, молодая кровь, дай только показать. Берешься за повод вот здесь, второй рукой за седло, ногу ставишь в стремя и прыгаешь, сильно отталкиваясь от земли. Грегори внимательно слушал Фрэнсиса и, быстро подойдя к коню, ухватился за седло так, как тот показал. Оттолкнувшись с излишней силой, юноша перелетел через спину животного и с глухим стуком рухнул на траву по другую сторону. Фрэнсис рассмеялся, подбежал и помог ему подняться. — Молодежь, все знает и без стариков. Так держать! — продолжал он смеяться, отряхивая юноше спину от травинок. — Смейся-смейся, — буркнул Грегори, поднимая с земли козырек и снова надел его на голову. — Вот увидишь, и тебе под дых прилетит. — Компаньон мне достался злорадный. На этот раз Грегори собрался, прыгнул с меньшим усилием и аккуратно уселся в седло. Конь фыркнул и стал нервно переступать на месте. Фрэнсис шагнул к животному, легкими поглаживаниями по носу стал его успокаивать. — Он не раб, а друг. Друзей надо понимать. Поговори с ним на его языке. — Фрэнсис взял ладонь Грегори и положил ее на шею жеребца, мягко показывая движение рукой. — Кажется, он нервничает, — задумчиво произнес Грегори, сосредоточившись на теплой коже под пальцами. — Дышит тяжело. — Никто ведь не говорил, что он будет дышать как котенок или птичка. Но ты прав, дыхание сбилось. Дай ему время привыкнуть к себе. И еще… — Он развернул ладонь юноши и вложил туда кусочек сахара. — Даже люди любят угощения, а животные тем более. Грегори наклонился ближе к морде коня и протянул кусочек сахара. Жеребец сперва осторожно обнюхал ладонь, потом с удовольствием принял угощение. Юноша снова положил руку ему на шею и, уже без подсказки, сам устанавливал с ним контакт. Фрэнсис тем временем сделал несколько шагов назад и спрятал руки в карманы. — Как думаешь… зло можно победить? — тихо спросил Грегори, замечая грустный взгляд животного. — Нет. Зло нельзя победить. Его невозможно раз и навсегда уничтожить, стереть с лица земли. Оно слишком глубоко сидит в нас самих. Но его можно остановить на границе, которую мы сами чертим. Можно не подпускать, не позволять ему становиться частью тебя. Победа не в том, что враг мертв у твоих ног, а в том, что ты не стал таким, как он. — Получается, можно лишь оградить себя и близких, — с тоской сказал юноша, поглаживая шею жеребца. — Значит, оно все равно будет существовать и причинять боль невинным. Слышишь, Лондон? Ты живешь в очень злом мире, где нет конца жестокости. — А ты как думаешь? Его можно победить? — Если не бороться, разве зло не победит само? Если мы лишь отгораживаемся, не значит ли это, что мы оставляем других на растерзание? А если человек сам и есть эта граница — если все зло, которое он пытается оттолкнуть, находит щель внутри него? Не выходит ли тогда, что всю жизнь придется не защищать мир, а сторожить самого себя? — Зло все равно победит, Грегори. — Тогда зачем ты все еще стараешься, Фрэнк? Если зло все равно победит, зачем ты каждый день цепляешься за жизнь, одеваешься в форму, читаешь книги, разговариваешь со мной? Значит, ты сам не веришь в то, что говоришь. Разве это не доказывает, что в тебе есть надежда, даже если ты клянешься, что ее нет? — Человек не выбирает, победит ли зло. Он выбирает только одно: станет ли сам его продолжением. Иногда это единственная граница, которую мы можем удержать. — Но ведь мы сами полны пороков, — упрямо возразил Грегори. — Иногда они кажутся нам худшими, чем любое другое зло. Тогда какой выход? Я все же хочу найти тот мир, где добро одерживает верх. — Как максималистично, — усмехнулся Фрэнсис. — Я верю, что в материальном мире невозможно достичь полноценной победы, потому что здесь все работает через «но». У всего есть начало и конец, а затем новое начало и новый конец. Мир несовершенен. Наш мир и вся вселенная кажутся построенными по удивительно точным законам, но все равно ничто не вечно. Совершенство — это непрерывность и постоянство. А наш мир на это не способен. Даже если добро однажды победит, наступит день, когда победит зло. Он сделал паузу и провел ладонью по волосам. — Единственный способ окончательно победить зло — уничтожить все материальное. Хотя я думаю, рано или поздно мы сами себя и уничтожим. Даже животный мир, подчиненный инстинкту, не идеален. Животные не задаются моральными вопросами, но чувствуют ласку, гнев, заботу и опасность. Вот, например, Лондон. Смотри: он привык к твоим бережным касаниям и перестал тяжело дышать. Как это работает? Несовершенство. Даже он несовершенен и потому чувствует то, чего, казалось бы, не должен. — Но если все так, как ты говоришь… тогда зачем мы вообще ищем? Зачем заботимся, гладим лошадь, держим друг друга за руку, смеемся, читаем стихи? Ты называешь это несовершенством, а для меня это и есть самое совершенное, что может быть. Если мир обречен, то пусть хотя бы один человек сделает выбор — верить в добро. Может, этого уже достаточно, чтобы оно победило хотя бы на миг. — Может, ты прав… может, этого действительно достаточно. Но я не знаю, умею ли еще так верить. Я слишком много раз хватался за мираж добра и каждый раз оставался с пеплом в руках. Я долго жил в мире, где вместе с этими мгновениями уходят и те, кого любишь. Потому я и называю это несовершенством, Грегори; оно ломает тех, кто слишком сильно верит. Фрэнсис ощутил неприятную боль у затылка. Он коснулся рубца под волосами и поморщился. Внутри крепло чувство поражения, словно он уступал в этом споре о смысле. Какая польза от всей его осведомленности в древних и современных учениях, если несколько простых слов юноши рушили его выводы? Грегори говорил наивно, без лишней тяжести, и именно простота придавала его словам силу. До боли правильной, настолько, что самому Фрэнсису хотелось в нее поверить. — Тогда не верь в добро во всем мире, Фрэнк. Вернись хотя бы к простому. Вот он — конь, он доверяет мне. Вот я — рядом с тобой. Этого мало? Это же тоже жизнь. Пускай несовершенная, зато настоящая. Грегори выпрямился, ухватился за седло и взглянул на него с искренней улыбкой. Фрэнсис поджал губы, нахмурился и быстро зашагал ближе. — Руки держи на поводьях, иначе снова упадешь, и уже не отделаешься легким испугом. — О, Фрэнк, — рассмеялся Грегори, — ты не представляешь, сколько раз меня хотели убить и сколько раз я сам был готов умереть. Я точно тебя переживу. Ты же старик. — Да-да, — раздраженно пробормотал Фрэнсис и, свистнув, резко дернул за поводья вместо всадника. Конь взвился на дыбы и рванул вперед. Сначала животное не поддавалось управлению, но, к удивлению Фрэнсиса, Грегори довольно быстро взял его под контроль. Он вернулся уже спокойным шагом, уверенно держа поводья в одной руке, а другой, смеясь, помахал ему козырьком. — Думал, я не смогу взять себя в руки? — Просчитался. — Должно быть, ты забыл, — сказал юноша, спрыгнул с коня и похлопал его по шее. — В каких условиях я выживал последние пять лет. — Так ты толком и не рассказывал. — И не расскажу. Это единственное, чего я не хочу вспоминать. Прости… — Нет, все хорошо. Они молча отвели лошадь в конюшню и медленным шагом двинулись под тень деревьев в сторону дома. Грегори шел следом, но в какой-то момент остановился. Фрэнсис резко обернулся и вопросительно посмотрел на него. — Я бы хотел многое рассказать, — тихо начал он, — но не знаю, с чего начать. Он поднял на него взгляд — болезненный, пронзающий, невыносимый для Фрэнсиса. Мужчина тут же отвел глаза, натянул на лицо улыбку и ответил: — Значит, еще не время. Фрэнсис взглянул на часы и, легко хлопнув в ладони, снова зашагал. — Поспешим, а то опоздаем к обеду. — Слушаюсь, милорд. После трапезы Грегори покинул его, занятый с отцом подсчетами и переводами бумаг. Фрэнсис не стал вникать. Он остался в своей комнате, неподвижно сидел у окна и долго, бессмысленно смотрел сквозь стекло. На столе лежали раскрытые книги: томик стихов, несколько страниц с собственными набросками, сборник мифов, звездная карта. Но ничто не удерживало его внимания. Он брал то один, то другой том, перелистывал страницы в поисках зацепки и каждый раз отбрасывал, не дочитав и строки. Даже обещание ясного неба не вызвало предвкушения: карта с отмеченными созвездиями лежала у локтя, а взгляд неизменно тянулся к неподвижной линии горизонта. Так же было и следующим утром, когда отец вместе с Саваррами отправился в Лондон. Дом погрузился в особую тишину. Фрэнсис сидел в кресле, курил и лениво наблюдал, как в пепельнице одна за другой копились окурки. Несколько раз он почти тянулся к бутылке, но каждый раз одергивал себя и возвращал ладонь на подлокотник. Тиканье часов дробило время на равные отрезки, растягивая его между гулкой пустотой и запахом бумаги. Легкий ветер колыхал занавеску, принося сухой сентябрьский воздух. Фрэнсис открыл книгу на случайной странице и так и оставил ее раскрытой на коленях, не прочитав ни строки. Ближе к вечеру, когда домой так никто и не вернулся, он начал тревожиться и все чаще поглядывал на часы. Сосредоточиться хоть на чем-то не удавалось. Он ушел в кабинет отца и долго сидел там, понуро глядя на телефонный аппарат. Минута за минутой, час за часом, — и стрелки уже приближались к десяти. Тревога охватила его так сильно, что раздавшийся треск телефонного звонка заставил сердце забиться в бешеном, почти болезненном ритме. — Фрэнсис Талли у телефона! — Фрэнк, это я, Кроуфорд. — Что-то произошло? — Случилось недоразумение. Грегори потерялся, я не могу его найти. Уже три часа кружу по улицам, пытаясь… — Где вы сейчас?! — Тьерри уехал домой, он устал… — Устал?! Ах, устал, значит! — Фрэнк, без паники. Помоги, пожалуйста. Можешь связаться с кем-то? У меня нет связи, и… — Встречаемся у главных ворот Вестминстера. Жди меня там. Я приеду как можно быстрее, и мы вместе отправимся в Скотленд-Ярд. Я позвоню сэру Кларку и попрошу помощи… Как его отец вообще мог это допустить?! — Да не знаю я! Что я мог сделать? Только отпустил его домой. Ему, похоже, совсем не тревожно. — Как давно он пропал? — Часа три назад. — В каком районе? — На Глостер-Плейс[1]. Там мы его потеряли из виду. — Хорошо, я все сообщу. Жди меня у ворот Вестминстера. — Да, я тебя понял. Жду. Повесив трубку, Фрэнсис торопливо набрал номер, скрипя зубами и шепча себе под нос: — Ну что за французы народ такой… Что ни день — то приключение. Своевольные, упрямые, как бараны… Генерал! — в ту же секунду его голос стал предельно собранным. Фрэнсис сжал трубку крепче. — Это Фрэнсис Талли. У меня к вам срочное дело. В Лондоне пропал наш важный гость. Три часа назад на улице Глостер-Плейс. — Добрый вечер. Приметы? — Юноша, девятнадцать лет. Голубые глаза, светлые волосы, короткая стрижка, высокий, около метра девяноста. Вязаный свитер, клетчатый козырек, шерстяные брюки… что еще… Шрам на шее, от пореза. — А имя есть у этого юноши? — Гражданин Франции, Грегори Саварр. Прибыл со своим отцом для сделки с нашей семьей. Проживают в Париже. Повисло тяжелое молчание. Фрэнсис, и так напряженный, не выдержал и минуты. — Ну что там, сэр? — Грегори Саварр, девятнадцать лет, гражданин Франции, отец… — Тьерри Саварр. Я сейчас выезжаю в Лондон. Встречусь там с отцом, и мы вместе пойдем в Скотленд-Ярд. — Передам, что вы скоро прибудете. Когда будете на месте, они дадут вам возможность позвонить. Но, думаю, его быстро найдут… Говоришь, Глостер-Плейс? — Да. Три часа назад. — Три часа назад… — Благодарю. Созвонимся через два часа в Скотленд-Ярде. — Буду ждать звонка, если все не образумится. Фрэнсис не помнил себя в таком порыве. Он никогда не опаздывал, всегда приходил на встречи заранее, но сейчас мчался по дороге, обгоняя машины и превышая скорость. Не было времени любоваться городом, как он любил раньше; только ряды огней мелькали перед глазами и исчезали один за другим. Он затормозил с визгом и припарковал машину на тротуаре. Выскочив наружу, хлопнул дверью и подбежал к растерянному отцу. — Я созвонился с Уинстоном Кларком, его должны найти быстро, — пробормотал Фрэнсис и, нахмурившись, злобно спросил: — Как так вышло, что вы оба, взрослые мужчины, потеряли самого высокого человека в Англии? — Фрэнк, я не знаю… — сбивчиво заговорил Кроуфорд. — Мы прогуливались, и вдруг он исчез у нас за спиной. Сначала пытались искать сами, потом Тьерри сказал, что устал и хочет поехать домой. Не мог же я читать ему лекции, что его сын потерялся в городе, полном преступности. Пришлось Джону отвезти его. — Ладно. Быстро в Скотленд-Ярд. — Фрэнсис сел за руль и резко вывел машину на дорогу. — Помнится мне, — хрипло начал Кроуфорд, глядя в окно, — был случай, когда и ты потерялся. Мы гуляли с твоей матерью по Грин-парку[2]. Она отошла к прилавкам на ярмарке, а я остался с тобой. Ты каким-то хитрым образом выскользнул у меня из виду. Твоя мать вернулась — а тебя нет. Как же она злилась. Но, к удивлению, не показывала, что напугана. — Совсем не помню такого, — пробурчал Фрэнсис. — Тебе было пять лет, кроха-крохой, — усмехнулся Кроуфорд. — Добрые люди нашли тебя первым и отвели в полицейский участок. Так мы тебя и отыскали. Ты сидел там, расстроенный, почти готовый расплакаться, но так и не позволил себе даже тогда, когда увидел нас. Знаешь, что ты делал? Когда слезы уже подступали, ты выпячивал нижнюю губу и щурился, глядя в потолок. Еще любил галстук затягивать на шее так туго, что потом оставались красные линии. Однажды едва сам себя не удушил. — Когда я потерялся, ты наверняка не слишком-то расстроился. — Неправда, — покачал головой Кроуфорд. — Я был настолько растерян, что твоя мать при всех отвесила мне пощечину и приказала взять себя в руки. И была права. Я тогда вел себя слишком уж… не по-мужски. — Нерешительность — это точно про тебя, — съязвил Фрэнсис, останавливая машину у полицейского участка. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Да так… — пробормотал мужчина, опустив взгляд к ногам. — Просто вспомнил. Знаешь, почему ты тогда убежал? Погнался за белкой. — Он снял шляпу, провел рукой по взмокшим волосам и снова надел ее. — Прости меня за все. — С чего это вдруг? — Просто… — Кроуфорд открыл дверь, на миг замерев, — до сих пор терзает меня. — Он вышел из машины и захлопнул дверь. Фрэнсис недолго просидел в машине и, собравшись, выскочил наружу. Они быстрым шагом поднялись по ступенькам, с грохотом распахнул двери и подбежал к регистрационной стойке. — Доброго вечера, сэр. Меня зовут Фрэнсис Талли. Генерал сэр Уинстон Кларк должен был вам сообщить о пропаже французского гражданина, девятнадцатилетнего Грегори Саварра… — Добрый вечер, сэр, — ответил пожилой полицейский, выходя из-за стола. — Ваш друг нашелся. Прошу следовать за мной. Фрэнсис облегченно выдохнул, бросил взгляд на отца и кивнул: тревога осталась позади. Следуя за служащим по коридору, он вошел в приоткрытую дверь и застыл на пороге. Грегори сидел за столом с двумя мужчинами средних лет в форме. На середине стола стояла жестянка с кофе, рядом кружки со свежезаваренным напитком. Все помещение пропахло густым ароматом. — Смотрите внимательно, месье, — говорил Грегори, поднимая кружку и делая паузу. — Сначала вдохните аромат, глубоко, чтобы почувствовать не только горечь, но и сладость. Теперь сделайте маленький глоток и задержите его во рту. Не спешите. Почувствуйте, как вкус раскрывается: сперва терпкий, потом мягче. И только потом проглотите. Voilà. Вот так кофе становится удовольствием, а не рутиной. Полицейские синхронно повторили инструкцию и спустя мгновение закивали. — То, что надо. — В самом деле, ощущается иначе. Вкус стал не просто резким, а и крепким, и мягким одновременно. — Вот о чем я и говорил, — довольно произнес Грегори. — Но для подобного ритуала нужны натуральные зерна, такие, как эти. Их надо самим размолоть — и тогда получится изысканное… Фрэнк! — воскликнул он с радостью, вскакивая на ноги. — Я заблудился и сам пошел в участок, думал, меня так быстрее найдут! — Кофе? — простонал Фрэнсис, уставившись на банку. — О да, тут такое дело. Не хотел я говорить, что в вашем доме кофе оказался несвежим, и я решил купить другой. Так я и потерялся. В итоге расспрашивал прохожих об участке и сразу направился туда. А тут оказались такие прекрасные собеседники, что они даже разделили со мной по чашке кофе. Кажется, уже седьмой раз по счету? Патрульные приходят и уходят, вот седьмая пара. — Кофе, значит… — презрительно процедил Фрэнсис, поджимая губы. — Дома поговорим. Марш в машину. — Он злится, — шепнул Грегори патрульным. — Простите меня, я вынужден покинуть вас. — Только необходимо заполнить несколько бумаг о закрытии пропажи. Пройдемте, — сказал полицейский с регистрационной стойки и повел их по коридору к выходу. Фрэнсис быстро подписал бумаги и вышел вместе с юношей. Жестом указал ему садиться в машину, а сам зажег сигарету, оставшись с отцом наедине. — Умно. Сразу идти в полицейский участок, — сказал Кроуфорд. Фрэнсис курил торопливо, словно пытаясь выкурить нервозность вместе с дымом. Тревога отступила, но присутствие отца рядом и редкая минута уединения уже заполнили голову другими мыслями. — Ударишь меня? — Нет. За что? — За то, что я тогда ударил тебя при гостях. Пускай я и извинился, но мне до сих пор стыдно за этот поступок. — Я не держу на тебя зла, Фрэнк. Я просто не имею на это никакого права, — прохрипел он и, спустившись по ступенькам, сел на переднее сиденье. Фрэнсис, докурив, спустился к ним. Домой они прибыли уже после полуночи. На все попытки заговорить Грегори получал лишь холодное молчание, а когда хотел последовать за ним в комнату, перед ним захлопнулась дверь. Фрэнсис не желал говорить. Ему нужно было остыть, хоть он и понимал, что злость его не до конца справедлива. В конце концов и он сам когда-то потерялся всего лишь в погоне за белкой. Всю ночь он просидел у окна, размышляя о том, что осталось совсем немного. Четыре неполных дня до отъезда Саварров из поместья. Ему казалось, что он встретит этот момент спокойно, но день, проведенный в одиночестве, показал обратное. Было невыносимо даже короткое расставание, а что будет, когда юноша уедет навсегда? Тогда в сердце Фрэнсиса закралось сомнение, стоит ли ему вообще продолжать это общение, если одна только мысль о разлуке отзывалась такой мукой? Может быть, пора начинать привыкать к его отсутствию именно сейчас. Весь следующий день он провел в запертой комнате, не появляясь ни на одном из приемов пищи. Пищей стали мысли и открытая бутылка виски. Он, возможно, просидел бы так и всю ночь, если бы не Грегори. Юноша вошел, громко постучав. В руках у него была чашка свежезаваренного кофе. Он подошел к столу и поставил ее перед ним, но, заметив на столе бутылку, тут же потянулся, чтобы убрать. Фрэнсис не позволил: схватил чашку первым и сделал несколько быстрых глотков, сдерживая желание сморщиться от горечи. — Нельзя смешивать алкоголь с кофе. — Кто сказал? — Мой друг был врачом. Он не пил кофе, предпочитая чай, а алкоголь не входил в его рацион, хоть и стоял в погребе. Фрэнсис, немного подумав, поднес чашку ближе, вдохнул аромат напитка, сделал небольшой глоток, задержал его на языке и лишь после этого медленно проглотил. — Да… в этом есть смысл. Наверное, тот побег стоил того. Грегори виновато посмотрел на него, прижимая руки к груди, взглядом напоминая ребенка, застигнутого врасплох. — Я не хотел заставлять тебя волноваться. — Больше не теряйся. В Лондоне стало слишком опасно, сам знаешь. — Прости. Я не думал, что выйдет так. — Ладно, — махнул рукой Фрэнсис, откинувшись на спинку кресла. — Хочешь выпить? — Только немного… Фрэнсис налил ему половину стакана виски. Немного поколебавшись, Грегори сделал осторожный глоток и сдержанно кивнул. Фрэнсис тихо рассмеялся. Его неловкость странным образом отзывалась теплом в груди. Грегори медленно оглядел комнату, ища глазами, где бы устроиться удобнее. Фрэнсис вскинул руку, предлагая ему устроиться на постели. — Будет нечестно, если я развалюсь в кресле, а ты останешься на жестком стуле. Располагайся. — Милорд не брезгует? — ехидно спросил юноша, снимая ботинки и забираясь на кровать. Он развалился с удобством, облокотившись о стену, и продолжал внимательно смотреть на хозяина комнаты. — Не брезгую по отношению к определенным людям. Моя милость снизошла до тебя. — Благодарю, — сказал он со смехом, пригубил виски и тихо добавил: — Почему ты снова пьешь? — Ничего особенного, — горько усмехнулся Фрэнсис. — Кажется, что-то снова пошло не так. — Выглядишь сломленным. Тебя так задел мой поступок? — Нет. Слишком поддался эмоциям, надо было быть сдержаннее. — Тогда… конкретно моя пропажа тебя так встревожила? — То, что ты можешь не вернуться, — пробормотал Фрэнсис и уставился в стол, избегая взгляда. — Я слишком хорошо знаю, что значит не вернуться… Когда мне было двадцать, я впервые решил, что смогу подняться выше себя самого: победить врага, страх, трусость, даже смерть. Тогда казалось, раз устоял после первого боя — значит, буду жить дольше других. Я и правда верил, что смерть будет обходить меня стороной. Но теперь с моим образом жизни дожить хотя бы до тридцати уже было бы чудом. Он замолчал, покачивая стакан в руке. — Люди ждут от меня добродетели, отваги, продолжения рода. Но все это чужие ожидания. За них меня никто не вспомнит. Память сохранит только то, что я сделал сам, и расплачиваться придется только мне. Род угасает, звания забываются, а душа… остается с тобой до конца. Если ты однажды позволил ей остаться без ответа, этот долг будет напоминать о себе до конца жизни. — Красиво сказано, милорд. Но не обманывай себя: твои поступки останутся и со мной. Как и мои — с тобой. — Я немного не об этом, — махнул он рукой, допивая виски. — А о том, что я не имею права быть затронутым тем, что творится внутри тебя? — Вроде того. — Тогда если каждый в ответе только за свои чувства, значит, я отвечаю и за свои чувства к тебе. Что делать будем? — Может, просто… оставим все как есть и не будем обсуждать? — Тебе тяжело из-за того, что я скоро уезжаю? Фрэнсис потянулся к бутылке, налил себе еще виски и закурил новую сигарету. Отвечать он не собирался, но молчание было куда красноречивее любого «да». Грегори тяжело вздохнул, провел ладонью по волосам и тоже сделал еще один глоток. Между ними повисла пауза, наполненная дымом и гулом собственных мыслей. Фрэнсис продолжал пить, погружаясь в туман, пока Грегори не нарушил тишину. — А правда, что в Кенте можно увидеть комету чуть ли не раз в десятилетие? Ты ведь знаешь все о звездах. Фрэнсис вопросительно посмотрел на него, и юноша поспешил объяснить: — У тебя на столе столько звездных карт, циркуль для измерений, научные книги… — Это выдумка, — усмехнулся он. — Галлеева комета пролетала в последний раз в 1910-м, я тогда еще и на свет не появился. — А правда, что Шекспир на самом деле никогда не существовал, а его пьесы написал некий лорд? — Всего лишь теория, и не более. Много свидетельств сохранилось о его жизни. Дом в Стратфорде, дом его супруги Энн Хэттуэй. Конечно, не в первозданном виде шестнадцатого века — дома ведь были деревянными, — но там и сейчас хранятся архивы, документы, записи. — А вдруг все это подделка? — В конспирологию ударяешься? — рассмеялся Фрэнсис, сделав глоток. — Ну будто сам ты этим не грешишь. У тебя тут целая полка астрологической и эзотерической литературы. — Больше из научного интереса. Я не скажу, что верю в это, но мне любопытно наблюдать, как люди оправдывают свои поступки положением планет. Я их не сужу, людям нужно во что-то верить. Хотя иногда это бывает очень смешно. — И как можно оправдать мои поступки? — Когда ты родился? — Двадцать пятого декабря. Фрэнсис достал из ящика папку с газетными вырезками и, пытаясь сосредоточиться, нашел нужную дату. Взяв лист, он откинулся на спинку стула, закурил и с иронией зачитал: — Декабрь, двадцать пятое… значит, Козерог. «Люди этого знака выносливы, но склонны к меланхолии. Их судьба — вечная борьба между долгом и сердцем. Упрямы, ищут признания, но боятся открывать чувства. Осторожны в близости, хотя именно там находят силу. Звезды советуют не упустить шанс довериться тому, рядом с кем спокойно». — Это скорее про тебя, разве нет? — Смешно, — отмахнулся Фрэнсис, бросив вырезку на стол и затягиваясь сигаретой. — Видишь? Это можно приплести к каждому. — А ты бы сам что сказал? Без газетных цитат. Как бы меня охарактеризовал? Фрэнсис чуть помедлил, а потом произнес, глядя сквозь дым: — Ты был звездой, горевшей одиноко, Над кораблем средь черной тьмы ночной, Как маяка сверкающее око, Ты высился над бурною волной[3]. — Ты же знаешь, что это можно интерпретировать по-разному? — Как и это. — Он махнул газетной вырезкой и поднялся с кресла, слегка пошатнувшись. — И что мне сделать, чтобы ты говорил со мной без намеков и отсылок? Чтобы я услышал твою прямоту и истинные побуждения? — Мне кажется, мы еще не настолько близки для откровений. С дрожащими руками он поставил пластинку. Через мгновение тишину прорезал мягкий шорох граммофона, а за ним — мелодия и нежный голос певицы. Фрэнсис прислушался к пению, кивнул себе удовлетворенно и побрел к столу, придерживаясь за книжные полки. — Кому-то явно пора спать, — Грегори поднялся с постели, быстро натянул ботинки и подошел к нему. — Давай, тебе нужен сон. — Ты не будешь указывать мне, что делать, — проворчал Фрэнсис. — Я хозяин в этом доме. — Никто не спорит о твоей власти. Просто сейчас ты рухнешь и уснешь прямо на полу. — Я держусь на ногах, как на седьмой день на передовой, — пробормотал он, облокотившись о стол. Тяжело выдохнув, прикрыл глаза и проговорил вместе с голосом женщины из граммофона: Мы встретимся снова, Не знаю где, Не знаю когда, Но я снова встречу тебя В один светлый день…[4] — Я ее уже слышал. — Вера Линн. The Forces’ Sweetheart[5], — ответил Фрэнсис, открывая глаза. — Гарри часто пел ее песни. Особенно перед сном… Он был парнем несерьезным, но о своей личной жизни никогда не говорил. Возможно, его кто-то ждал. Кто-то, кому он каждую ночь посвящал эти строчки. — Я не большой любитель такой музыки. — А что любишь? — Гитару. — Мгм, — задумался Фрэнсис. — А жанр какой? — Гитара, ну эта… — Гавайская? — Нет, эта… — Балалайка? — Нет… — Испанская музыка? Китайская? — Американская гитара. — Кантри, — сдержанно вздохнул Фрэнсис. — Значит, тебе нравится кантри. Довольно нишевый жанр. — До войны в одном районе жил американец, он все время играл и пел это кантри. — Между прочим, этот жанр возник благодаря беженцам из Англии, Ирландии и Шотландии, которые эмигрировали в США. — Я понял, что все вы, англичане, везде первые, — важно закивал Грегори. — Кантри мне нравится, оно заводное и спокойное. Я все время хотел услышать, как ее исполняет женщина, с нежным голосом, звучащим как колыбельная. Наверное, я бы засыпал быстро. Фрэнсис старался внимательно слушать юношу, но опьянение давало о себе знать: рука соскользнула со стола, опора исчезла, и он почти рухнул, если бы не Грегори, который успел подхватить его за локоть. — Держусь. — Может, лучше спать? Уже поздно. Ты едва стоишь. — Осуждаешь меня? — Проявляю что-то вроде заботы. Фрэнсис машинально откинулся к столу, отстраняясь, но взгляд отвести не смог. Грегори стоял близко, настолько, что он различал каждую тень на лице юноши, вплоть до изгиба губ. — Забота… — пробормотал он, чувствуя, как дыхание коснулось щеки. — Обычно за этим словом скрывается перечень запретов. — У тебя есть право не верить, — ответил Грегори, и голос его стал ниже. — Но позволь хотя бы раз довериться. Юноша, осмелевший вновь, наклонился и стал медленно покрывать его шею поцелуями. — Я так устал повторять тебе, что это неправильно, — хрипло прошептал Фрэнсис. — У тебя вся жизнь впереди. В этом мире столько молодых людей, которые рвутся жить и жаждут ощутить жизнь. Тебе надо быть вместе с ними, но точно не со мной. Мы слишком разные. — А я все равно смотрю на тебя, — пробормотал Грегори, почти касаясь его губ. — Я вижу человека, которому страшно; мне бы хотелось, чтобы ты перестал бояться. Фрэнсис тяжело выдохнул. Желание поддаться стало почти невыносимым, но снова поднялась мысль о скором отъезде, единственное, что удерживало от порыва. Он ухватился за шею юноши, притянул к себе и мягко коснулся лбом его лба, тихо рассмеявшись. — Уже и сам не знаю, кто из нас искуситель. Я все выстраиваю границы, а ты постоянно их нарушаешь, будто мои слова для тебя ничего не значат. — Все просто. Ты не хочешь этих границ, — сказал Грегори, беря его за запястье. — И все же я выбираю отстраниться, — произнес Фрэнсис, убирая его руку. Он обошел юношу и, слегка покачиваясь, направился к постели. — Ты прав, пора спать. Возведенный им барьер оказался крепким: даже в пьяном помутнении его слова звучали так же уверенно, как и в ясности ума. Юноша натянул улыбку, тихо пожелал спокойной ночи и вышел из комнаты, оставив Фрэнсиса снова одного. Утро встретило его тяжестью в висках: мигрень сковала голову тисками, и даже привычный горький чай не помог. Целый день он держался в стороне, сославшись на дела, но по сути лишь перебирал бумаги в кабинете, перекладывая их с места на место. Чернила растекались на полях, страницы шуршали под пальцами, но ничего, кроме раздражающей тяжести в глазах, это не приносило. С Грегори он почти не пересекался. Когда тот осторожно заглянул к нему, Фрэнсис сухо бросил, что занят, и велел не мешать. Но едва дверь закрылась, он облегченно выдохнул и вместо отчетов потянулся к старому тому Даниэля Дефо. Он провел за книгой весь день, только изредка откидываясь на спинку кресла и зажмуриваясь от боли в спине. К вечеру напряжение немного отпустило, и алкоголь вновь напомнил о себе. Рука уже тянулась к бутылке, но взгляд зацепился за окно. Небо было чистым, и звезды мерцали так ярко, что он вспомнил о телескопе, пылившемся в кладовой. Мысль достать его показалась почти спасением. Он спустился на первый этаж. В прохладном коридоре у лестницы неожиданно столкнулся с Грегори. Юноша держал в руках книгу и, заметив Фрэнсиса, остановился, готовый уступить дорогу. — Я хотел достать телескоп, — неловко произнес Фрэнсис, перебирая ключи. — Если хочешь, можем собрать его вместе. Грегори вскинул брови, потом кивнул с едва заметной улыбкой. В комнате они раскрыли коробку, разложили части телескопа и принялись читать инструкцию. Фрэнсис соображал быстрее, а Грегори, зажав в руках две опоры телескопа, то смотрел на картинку, то снова на детали, пытаясь их соединить. — Там нужны винтики, — указал Фрэнсис на мешочек с запчастями. Грегори молча взял один винтик и попытался закрепить опоры руками. — Нужна отвертка, — заметил мужчина. С кем-то другим Фрэнсис, возможно, давно вышел бы из себя. Но в этой детской наивности и неумении было что-то удивительно легкое, даже завораживающее. Он молча стоял рядом, следя за тем, как Грегори возился с опорами, пытаясь прикрепить их к трубе. — Ладно, давай лучше я. А ты найди основную линзу, — осторожно забрал у него прибор Фрэнсис. — Только аккуратнее, она хрупкая… Линза выскользнула из рук юноши и полетела вниз. Грегори споткнулся о собственные ноги и рухнул, но линзу удержал. — Давай ты лучше посидишь, — сдержанно улыбнулся Фрэнсис, помогая ему подняться и забирая линзу. Он отвел его к креслу, усадил и положил перед ним книгу по мифам Древней Греции. После этого вернулся к сборке. Один он справился куда быстрее и без происшествий. Телескоп был готов. Фрэнсис собрал чертежи, книги, взял лампу и складной столик — все это поручил Грегори. Кроме самого телескопа, разумеется. Они вышли под ночное небо и направились к открытому участку у конюшни. Воздух был уже осенним, но еще теплым. Тишина ложилась мягко, и даже слов не требовалось — умиротворение снимало последние остатки напряжения, уже растворившегося над зелеными холмами. Под руководством Фрэнсиса они установили и закрепили столик. На нем разместились телескоп, чертежи и книга по астрономии. Оставалось самое сложное — то, с чем юноша явно бы не справился. Поэтому он прилег на траву, заложив руки за голову, и просто смотрел на звезды. Фрэнсис долго возился с настройкой, менял угол, проверял масштаб обзора. Грегори тем временем лежал в тишине, и, наконец, вздохнув, прочистил горло и тихо заговорил: Ручьи сливаются с рекою, Река стремится в океан; Несется ветер над землею, К нему ласкается туман. Все существа, как в дружбе тесной, В союз любви заключены. О, почему ж, мой друг прелестный, С тобой мы слиться не должны? Фрэнсис позволил себе улыбнуться, не отрываясь от телескопа, и дождался конца стихотворения. Смотри, уходят к небу горы, А волны к берегу бегут; Цветы, склоняя нежно взоры, Как брат к сестре, друг к другу льнут. Целует ночь морские струи, А землю — блеск лучистый дня: Но что мне эти поцелуи, Коль не целуешь ты меня?[6] — Это мое любимое, — пробормотал Фрэнсис, делая несколько шагов назад. — Правда? — невозмутимо спросил Грегори, поднимаясь с травы. — Мое тоже. Не судьба ли это? Юноша подошел к телескопу и заглянул в объектив. — Такое ощущение, будто совсем рядом! — ахнул он, отстраняясь и вновь глядя в небо. — И так далеко… — Завтра твой последний день в поместье, — холодно произнес Фрэнсис. — Как тебе Англия? Надеюсь, мы были гостеприимны. — А я надеюсь, мы были хорошими гостями. — По крайней мере, я стал чувствовать себя намного лучше, — сказал Фрэнсис, подсветив карту фонариком и направив трубу к другому участку неба. — Ищешь что-то определенное? — Лиру. — Я только знаю, что это музыкальный инструмент. — Ну, по сути, так и есть. По мифологии боги поместили ее на небо как знак любви… Грегори стоял за его спиной и наблюдал за ним; от этого Фрэнсис неожиданно умолк, не договорив. — Ты помнишь свою первую любовь? — спросил юноша. — Да. Лучше бы забыл. — Очередная история неразделенного чувства? — Грегори опустился на траву рядом с ним, скрестив ноги. — Он был моим преподавателем философии. Я только поступил в Оксфорд. Он проявлял знаки внимания, и в какой-то момент я сдался, позволил ему делать со мной все, что ему заблагорассудится. Чудаковатым он был. Все время ссылался на греческих философов, оправдывая ими свои чувства, и любил непотребные выходки на публике. Вот такой странный человек. А потом оказалось, что он женат, и у него есть дочь. — Ты же понимаешь, что это было не про любовь? — нахмурился Грегори. — Если бы я был ему противен, он бы не стал ко мне прикасаться… — Фрэнк… это не про любовь, — голос его зазвучал настойчиво. — Ты не просто симпатичный — обаятельный, харизматичный; твоя красота могла привлекать многих. То, что делал преподаватель, — это вопрос не возраста, а его этичности как учителя. Он приподнялся на локтях, посмотрел на Фрэнсиса и неотступно продолжил: — Позволь вопрос. Отвечаешь только «да» или «нет». Он был первым, кто видел в тебе нечто большее? Кто принимал тебя без оговорок? Кому ты доверял до конца? — Да, но это… — Все ясно, — перебил Грегори и, рассмеявшись, упал на траву, подложив руки под голову. — Тебя использовали. Может, ты это и понимаешь, но хочешь верить, что капля любви там была. Любовь — это не красивые речи, Фрэнк. Он заставлял тебя чувствовать, что за его «благодеяние» к тебе ты ему должен. А ты поддался, отдавая все только ради того самого внимания. В любви так не делают. Потому что любовь — это уважение, а не контроль. Когда человек любит, он не думает о том, что получит взамен. Он просто хочет, чтобы другому было лучше. Грегори слегка повернул голову к нему, глядя в темноту: — В настоящей любви нет места жертве. То, что иногда кажется жертвой, — это лишь язык любви, свободный и осознанный. А то, что было у тебя, — было извлечением выгоды. Ты мог жертвовать своим телом ради внимания, но, если бы он любил искренне, он бы не подставлял тебя, не выставлял напоказ твою уязвимость. Это был контроль. Ему просто нравилось делать то, что он делал с тобой. Он был больным человеком. Грегори замолчал, и в ночи снова остался лишь тихий шорох травы. — Юный психолог вновь пробудился в тебе… Может, ты и прав. Я не мог так думать о нем. Все же, первая любовь, и длилась она немало — два года. — Да хоть десять лет. Как видишь, лорду Дугласу[7] это не помешало отречься от своего спутника жизни. То, что он недавно умер от сердечного приступа… это ему по заслугам. Причинив боль другому сердцу, свое он не смог уберечь. — Как жестоко… Я все же думаю, что он любил Оскара. — А после стал антисемитом, осуждая все, что связывало его с Оскаром. Говорил гадости про человека, которого называл любовью всей жизни. Видишь, Фрэнк, дело не во времени, проведенном вместе, а в его качестве. К тому же никогда не узнаешь, как может предать тебя эта самая «любовь всей жизни». Люди злые. В их сердцах почти не осталось ничего святого, только мрак. Пока Оскар умирал в нищете, лорд Дуглас женился и искал опоры у других. — Я полагаю, что все же любил его… — Какой же ты наивный, Фрэнк, — рассмеялся Грегори. — Когда любят, готовы сорваться на другой конец света, лишь бы быть рядом. А ведь расстояние между ними было смешным — всего лишь Ла-Манш. Вот ты бы, Фрэнк, ринулся на другой конец света ради любимого? Исполнил бы его последнее желание перед смертью? Позволил бы себе после его смерти так ненавистно отзываться о нем, лишь бы защитить свою честь? Честь важнее любви? Что может быть важнее любви, если она настоящая? — Моя любовь не та, что считается правильной. — Боже, помоги… — Грегори прикрыл глаза и нервно рассмеялся. — Что за глупости? Чем твоя любовь отличается от любви другого мужчины к своей женщине? Чем? — Только тем, что она женщина, полагаю. — И? Ты думаешь, любовь измеряется только тем, кто перед тобой — мужчина или женщина? Ты правда веришь, что она правильна только тогда, когда ее можно выставить на парадную улицу? Посмотри на себя, Фрэнк. Ты споришь сам с собой, прячешься за словами «правильно» и «неправильно», будто где-то есть судья, решающий, имеет ли твое сердце право биться так, как оно бьется. Но разве сердце когда-нибудь спрашивает разрешения? Разве оно знает, кого ему выбирать? Фрэнсис резко повернулся к нему и, с замиранием сердца, слушал каждое слово. Юноша приподнялся на локтях, хмыкнул, взглянул на звезды, потом снова на него. — Тебя пугает осуждение. Тебя пугает, что ты испортишь меня. Но ты не понимаешь — меня никто не может испортить, кроме меня самого. И знаешь что? Я выбираю тебя. Со всеми твоими шрамами, ошибками и демонами. Так скажи честно: почему ты не можешь выбрать меня? — Я бы хотел… но ты уезжаешь послезавтра. — Это единственная проблема? — Пожалуй, да. — Хорошо. Я решу этот вопрос. Дай мне сутки. Грегори вскочил с земли, похлопал его по плечу и быстрым шагом направился к дому. Фрэнсис остался неподвижен. Мысль казалась ему сказочной, но приятной иллюзией: если Грегори и правда найдет способ, сумеет повернуть обстоятельства вспять — он согласиться. От одного этого предположения грудь разжалась, словно с нее сняли тяжкий груз, и сердце забилось вдвое быстрее, гулко отдаваясь в висках. Он поднял взгляд к ясному звездному небу и долго не мог отвести глаз, будто именно там искал ответ или хотя бы доказательство, что надежда не так уж безрассудна. Вскоре закралось знакомое чувство, что ничего не получится. Его жизнь никогда не шла по задуманному сценарию. Звезды потускнели. Возникло желание выпить, и он поддался ему, когда посреди ночи вернулся в комнату. Пил до тех пор, пока не уснул. Фрэнсис пробудился с пульсирующей головной болью. Казалось, даже воздух в комнате стал тяжелее, пропитанный остатками вчерашних сожалений и гнетущей усталости. Он медленно сполз с постели, движимый единственным желанием — дотянуться до последней бутылки, припрятанной под кроватью. Пальцы судорожно сжались на холодном стекле, пробка поддалась с сухим щелчком, и он припал к горлышку, делая жадные глотки. Никогда прежде он не позволял себе такой грубости — напиваться следовало элегантно, сдержанно, сохраняя достоинство. Он лег на пол, раскинув руки и уставился в потолок. Чувство нежности, которое он пытался заглушить, упрямо возвращалось, причиняя больше боли, чем радости. Фрэнсис вновь потянулся к бутылке, проглатывая обжигающую жидкость, надеясь утопить в ней ком в горле. Так бы он и пролежал весь день, не удосужившись даже умыться, если бы в дверь не постучали. — Господин! — раздался встревоженный голос Джона. Дверь распахнулась, и мужчина застыл на пороге, с ужасом оглядев жалкое состояние молодого господина. — Ах, как же вы жестоки к себе! — воскликнул он. Подбежал, подхватил Фрэнсиса и осторожно усадил на край кровати, сам опустившись перед ним на колени. — Всего лишь девять утра, а вы уже пьяны… — Зато голова не болит, — с горечью усмехнулся Фрэнсис, лениво ведя рукой по шее. — Ты что-то хотел? — Вам пришло письмо от сэра Уинстона Кларка. И еще вас ждут на завтрак. Все-таки последний день пребывания гостей. Отец просил, чтобы вы спустились. — Хорошо, дай мне время, — выдохнул он, медленно поднимаясь. — Письма позже. Около десяти зайди ко мне. — Как скажете, господин, — поклонился Джон и, бросив на него сочувственный взгляд, поспешил выйти. Фрэнсис несколько минут сидел, не двигаясь, пытаясь усмирить бурю в душе. Но, как и всегда, он собрал себя по кускам. Холодная вода немного привела его в чувство, а в зеркале отразилось все то же знакомое лицо. Он открыл банку с гелем для волос, зачерпнул немного пальцами, но вдруг замер. Волосы, успевшие отрасти за последний месяц, уже не лежали ровными прядями, а мягкими завитками спадали на лоб. Он провел пальцами по волосам, слегка взъерошивая их, но не стал приглаживать. В конце концов, сегодня он мог позволить себе быть собой. Мужчина спустился вниз, когда все уже собрались за столом. Он не поднимал взгляда, ограничился коротким приветствием и занял свое место, не дожидаясь, пока служанка наполнит его чашку. Руки привычно двигались сами. Фрэнсис налил чаю, взял поджаренный хлеб, посыпанный сахаром, и откусил, с хрустом разламывая тонкую корочку. На мгновение за столом воцарилась тишина. Все наблюдали, как он сосредоточенно ест свой скромный завтрак с детским удовольствием, не обращая внимания на взгляды. — Это какое-то очередное причудливое английское блюдо? — нарушил молчание Тьерри, с любопытством разглядывая поджаренный хлеб. — Я не любил подолгу сидеть за столом, когда был маленьким, — небрежно пожал плечами Фрэнсис. — Мама придумала этот способ меня кормить, и с тех пор я частенько ем хлеб с сахаром. Хотите попробовать? Он резко поднялся, ухватившись за стол, но не удержал равновесие из-за опьянения и чуть пошатнулся. Не придавая этому значения, он сунул кусок хлеба прямо под нос Тьерри, так близко, что запах поджаренного сахара и масла стало невозможно игнорировать. — Боже, Фрэнсис, — тяжело вздохнул Кроуфорд, устало потирая лицо рукой. Грегори, сидящий рядом, едва заметно хмыкнул, стараясь сдержать смех. — Нет, пожалуй, откажусь, — поморщился Тьерри, отклоняясь назад. — Зря, но мне достанется больше. — Фрэнсис рухнул обратно на стул и продолжил завтрак. Тьерри не стал развивать тему и быстро сменил ее, желая разрядить обстановку: — Как вы знаете, завтра утром мы отплываем во Францию. Мы уже обсудили это с вашим отцом. Более того, именно мой сын первым предложил эту идею. — Он выдержал паузу, чуть улыбнувшись. — В знак благодарности за ваше гостеприимство не хотели бы вы отправиться с нами? Фрэнсис, не ожидавший подобного, медленно поднял взгляд на Грегори, и только потом посмотрел на отца. — Кроуфорд говорил, что вам не помешало бы сменить обстановку, отдохнуть от этих стен, — добавил Тьерри, не давая ему возразить. — Да, — вмешался Кроуфорд. — Тебе пора выбраться хоть куда-то, оставить бутылку и бессонные ночи. Грегори согласился сопровождать тебя и показать местные достопримечательности. Юноша сидел с прежним легким выражением, будто это вовсе не он был инициатором предложения. На секунду Фрэнсису захотелось согласиться, но тут же шевельнулось подозрение: поездка может обернуться мукой рядом с тем, к кому он питал нежные чувства. — Я, пожалуй, откажусь, — Фрэнсис не выдержал долгого зрительного контакта с Грегори и резко встал, покачнувшись. Не дожидаясь дальнейших уговоров, он направился к лестнице, сосредоточенно удерживая равновесие. — Фрэнсис! — Кроуфорд окликнул его, голос был одновременно требовательным и умоляющим. — Хотя бы подумай! — Конечно, отец. В другой жизни, — с язвительной улыбкой бросил он через плечо и скрылся на втором этаже. В комнате он тут же припал к бутылке и сделал несколько жадных глотков. Горло сжигал крепкий алкоголь. С тяжелым вздохом он закурил, глубоко затягиваясь, и, еле держась на ногах, навис над столом, зажав сигарету между зубами. Но одиночеством насладиться он не успел. В тишине, которая уже начинала казаться уютной, вдруг громко щелкнула дверь. — Фрэнк, — выдохнул Грегори, закрывая ее за собой. Он быстро подошел ближе, и Фрэнсис внутренне напрягся. — О нет, только не это. — Он мотнул головой, тут же отстраняясь и жестом показывая на дверь. — Давай, иди. Когда-нибудь потом. Грегори стоял неподвижно, невозмутимый и холодный, но в следующее мгновение выражение его лица изменилось. В напряженных чертах промелькнула эмоция, которую Фрэнсис никак не ожидал увидеть: едва уловимая радость. Его обычно грустные глаза сверкнули тихим, непоказным счастьем, губы чуть приподнялись, создавая мягкую, теплую улыбку. Юноша шагнул еще ближе, осторожно коснувшись его щеки теплой ладонью. Сердце Фрэнсиса забилось так бешено, что скрывать чувства больше не имело смысла. Щеки вспыхнули румянцем, слишком заметным на осунувшемся лице. Глаза мужчины скользнули вниз, к губам Грегори, но тут же зацепились за тонкий, белесый шрам на шее, прятавшийся под краем майки. Фрэнсис уже был готов поддаться моменту, но резкий стук в дверь заставил его так вздрогнуть, что сердце едва не выпрыгнуло из груди. В панике он резко оттолкнул Грегори к шкафу. — Господин! — с порога раздался голос Джона. Он радостно помахал письмом. — Как вы и просили: генерал Кларк выслал вам расписание. Вчера вы пропустили остановку часов, но сегодня в девять вечера они вновь будут остановлены. Поедете? Фрэнсис лихорадочно кивнул и, отойдя к столу, рухнул в кресло. Руки дрожали, когда он прикуривал новую сигарету. — Да, спасибо. — Тогда… — В восемь выезжаем, — буркнул он и махнул рукой в сторону двери. Джон перевел взгляд на Грегори и нахмурился, заметив, что тот держит руку на ушибленной груди. Юноша, однако, лишь усмехнулся, а водитель в ответ посмотрел на него с плохо скрываемым ужасом. Впрочем, лишних вопросов задавать не стал — молча развернулся и быстро вышел. — Фрэнк, — начал Грегори, но тот перебил его: — Поедешь со мной? — голос охрип; он закашлялся и затянулся сигаретой. — Увидишь Лондон с высоты. — Хорошо. Я с удовольствием посмотрю на мир твоими глазами. Решив, что Фрэнсису сейчас лучше побыть одному, он направился к двери, но прежде чем выйти, оглянулся и с улыбкой бросил через плечо: — Буду считать твой удар за положительный ответ. С этими словами он покинул комнату. Весь день Фрэнсис провел в замешательстве, но чувство влюбленности раз за разом перевешивало все остальное, не давая даже подумать об отступлении. Теперь он хотел рискнуть. Перед отъездом он привел себя в порядок: принял душ, надел чистую рубашку, аккуратно заправил ее в брюки, застегнул жилет и пиджак. Слегка опьяненный, но собравшийся с силами, он был готов отправиться в Лондон вместе с Грегори, чтобы показать ему свой дом c высоты птичьего полета. Они встретились у машины вечером в восемь часов и молча сели в автомобиль. Фрэнсис позволил себе насладиться близостью, вдохнул его запах, прислушался к дыханию, запомнил каждую черту. Больше не было напряжения, лишь легкий ветерок из окна да ощущение уюта, какого он не знал уже много лет. В какой-то момент Грегори повернулся к нему, но Фрэнсис не отвел взгляда, как сделал бы раньше. Он продолжал смотреть, завороженный мягкостью черт и желтым светом фонарей, скользившим по его лицу. В печальных глазах юноши мелькнула радость. Когда они добрались до часов, Грегори, раскрыв рот, с восхищением оглядывал ночную площадь и башню, вертясь на месте, не зная, куда смотреть. Он пытался запомнить все сразу, но деталей было слишком много, и одной ночи явно не хватило бы, чтобы уловить дух спящего города. Фрэнсис наблюдал за ним с теплой улыбкой, а затем молча кивнул, приглашая следовать за собой. Они поднимались медленно, в той же молчаливой тишине, что сопровождала их всю дорогу. Когда они наконец оказались наверху, Фрэнсис торжественно распахнул дверь, жестом предлагая Грегори войти первым. Юноша осторожно переступил порог и направился к огромному циферблату. Он склонился к тяжелой раме без стекла и с восторгом вдохнул ночной воздух. Медленно повернув голову к Фрэнсису, он посмотрел на него с неподдельным восхищением. Фрэнсис улыбнулся, скрывая смущение за легким самодовольством; подошел к открытому проему, выглянул наружу и сунул руку в карман жилета. Они молча смотрели на раскинувшийся перед ними ночной город. Взгляд Грегори был направлен вверх — туда, где среди городской мглы мерцали редкие звезды. — Я много читал английской литературы. Не удивляйся, я правда не вру. Заметил, что своих любимых называют my love[8]. Это и правда так? — Слышал от знакомых, что да. Но сам никогда так не делал — понимаешь, как бы это выглядело. Да и не было такого человека, которого можно было бы так называть. — Вы, англичане, такой странный народ… — рассмеялся Грегори. Они молча смотрели на звезды, на редкие машины у Вестминстера и вдыхали терпкий запах осени. — Почему ты начал увлекаться астрономией? — тихо спросил Грегори. — До войны я редко поднимал голову. Но после службы в Африке, где ночное небо было невероятно звездным, я начал по-настоящему всматриваться в небосвод. — Во Франции небо светлее, чем здесь. Еще один повод согласиться на поездку. — Чтобы ты стоял рядом и молчал, пока я разглядываю звезды? Не думаю, что тебе это необходимо. Прежде всего я должен разобраться с самим собой. — Одному? — Разумеется. Я справлюсь без чьей-либо помощи. — Он взглянул на него сдержанно, но уверенность пошатнулась после следующих слов юноши. — Я знаю, что ты справишься. Но помни: я рядом, и тебе не придется проходить через испытания в одиночестве. — Я не привык просить. — Тем проще. Я ведь не прошу тебя просить. Грегори сделал шаг вперед, коснулся его лба своим и прикрыл глаза. Фрэнсис не отступил, лишь тяжело выдохнул. — А если я скажу, что не всегда понимаю, чего хочу, и не до конца понимаю себя самого? — Тогда я скажу, что помогу тебе найти нужные ответы. — И как ты это сделаешь, если все, чему я научился, — держать людей на расстоянии? — Не думаю, что ты держишь людей вдали ради блаженного одиночества. Но мне повезло: я упрямый и умею оставаться, даже если меня просят уйти. Фрэнсис тихо рассмеялся, опуская взгляд, а Грегори ответил едва заметным смешком. Юноша положил ладонь ему на плечо, легко сжал ткань пиджака и медленно скользнул пальцами к шее. — Предположим, все, что ты сказал, действительно сработает. Но что, если мне и впрямь хорошо в одиночестве? — с вызовом спросил Фрэнсис. — Значит, мы сможем быть одинокими вместе. — У француза язык подвешен куда лучше, чем я думал, — усмехнулся Фрэнсис. — А если я скажу, что мне трудно доверять? Что я не умею раскрываться? — Не спеши. Я никуда не тороплюсь. Подожду столько, сколько нужно. — Еще один вопрос. Удиви меня, Грегори Саварр, — Фрэнсис поднял на него взгляд и слегка прищурился. — Я привык к одиночеству, к жизни без чувств и без любви… — Тогда все просто, — все с той же мягкой улыбкой отозвался Грегори. — Позволь мне научить тебя жизни с чувствами. Позволь быть рядом, слушать и узнавать тебя и твой мир. А ты научи меня тому, что сам знаешь — о звездах, о истории, о вещах, которыми ты живешь. И хватит так на меня смотреть, — мягко коснувшись его щеки пальцем, он улыбнулся. — Я запомнил все, что ты говорил о своих увлечениях. Мужчина поймал его руку, пытаясь отстранить, но ладонь Грегори вновь легла ему на шею. Юноша посмотрел ему в глаза. — Фрэнк, поехали со мной. Прошу тебя, поехали. Ты всегда сможешь вернуться, если захочешь. Там тебя никто не осудит за твой выбор, никто не накажет. — Грегори, я правда не знаю… — Фрэнсис зажмурился. Юноша не дал ему времени на сомнения: обхватил его лицо ладонями и заставил поднять голову. — Посмотри на меня. Фрэнсис открыл глаза и ахнул, когда вновь встретился с пронзительным взглядом. Его дыхание сбилось, сердце болезненно ударилось о грудную клетку. — Дай нам хотя бы несколько дней. Ты прошел через многое и неужели не хочешь пожить для себя? Его взгляд невольно опустился к губам юноши. Грегори тут же потянулся к нему, но Фрэнсис едва заметно отпрянул, не разрывая зрительного контакта. — Тем более… — загадочно улыбнулся Грегори, а глаза сверкнули в свете луны. — Мы и так уже стали разочарованием для своих отцов. Чего нам терять? Раз уж нас считают плохими парнями, давай действительно ими станем. Станем самыми счастливыми в этом мире. Он склонил голову и, глядя исподлобья, ждал ответа. Безрассудный задор, скрытый за спокойствием, будил в Фрэнсисе азарт, не позволяя ему отвергнуть это предложение. — Вы склонны к искусству, Грегори Саварр? — прошептал Фрэнсис так близко, что их дыхания смешались. Грегори улыбнулся, не отводя взгляда. — А кто не склонен, Фрэнсис Талли? — Он твердил его имя, пока Фрэнсис не схватил его за майку, притянув ближе, и не поцеловал. Это был не робкий поцелуй, не осторожный жест неуверенного человека. В этом поцелуе бушевала гроза. Грегори знал о вспыльчивом, чрезмерно эмоциональном характере Фрэнсиса, но не ожидал жажды — болезненной, почти отчаянной страсти. Фрэнсис не просто целовал его, он сливался с ним, требовал, вырывал близость, которой так долго был лишен. В этом поцелуе слышалась мольба, отчаянный крик о помощи. Грегори дрожал от жара, но отвечал сдержаннее. Он не торопил, позволяя Фрэнсису взять ровно столько, сколько тому было нужно. Пальцы Грегори мягко скользнули по щеке Фрэнсиса, очертили линию скулы и задержались у виска, запутавшись в волосах. Он прислушивался к каждому отклику, ловил малейшее напряжение. Не встретив сопротивления, придвинулся ближе и положил ладони на затылок и шею. Их тела обрели единую точку равновесия — ни один уже не отступал. За окном, внизу, Лондон мерцал россыпью огней. Город дышал ночной прохладой, отражаясь в водах Темзы, что струились вдоль набережных. Он жил своей жизнью, не зная, что здесь, высоко, под куполом часов, двое людей нашли свое укрытие от прошлого и будущего. Утром Фрэнсис окажется во Франции, и эта страна встретит его так, как встречала всегда своих гостей: мостовыми в цветах и запахом кофе с выпечкой, притаившимися в тенях улиц. [1] Глостер-Плейс — улица в центральном Лондоне, расположенная в районе Мэрилебон. Она проходит параллельно Бейкер-стрит. [2] Грин-парк — один из Королевских парков Лондона, расположенный рядом с Букингемским дворцом. В отличие от соседних парков, в нем почти нет цветочных клумб, что придает ему более строгий вид. [3] Цитата из стихотворения Перси Биши Шелли (1792–1822) «К Вордсворту» (1816). [4] «We’ll Meet Again» — культовая песня в исполнении Веры Линн (1917–2020), выпущенная в 1939 году. [5] «The Forces’ Sweetheart» (Любимица армии) — прозвище британской певицы Веры Линн. [6] Стихотворение Перси Биши Шелли «Философия любви» (1819). [7] Альфред Дуглас (1870–1945), известный как Бози, был возлюбленным Оскара Уайльда. Умер в 1945 году от сердечной недостаточности. [8] В английской культуре обращение «my love» (любимый/любимая, дорогой/дорогая) часто используется не только в романтическом, но и в бытовом контексте — как ласковое слово, адресованное близкому человеку или даже другу.