Гроза на заре

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.

Шарль Бодлер. «Падаль». 1857.

Август 1943 года. Париж, Франция. — Доброе утро, парижане! — заговорил уверенный, резкий голос из радиоприемника. — Армия Третьего Рейха ежедневно обеспечивает порядок на улицах вашей столицы. Все, что предпринимается сегодня, делается ради спасения Европы от гибели, к которой ее планомерно вели предатели и заговорщики. И вы, народ Франции, как никто другой, понимаете, насколько серьезной была ситуация до прихода освободительной армии Германии на вашу землю. Единственное, за что вы можете поблагодарить прежние власти, — это за безоговорочную капитуляцию. Мы не стремились к войне. Германия долго наблюдала, как коммунисты и евреи расшатывают устои французского общества, сеют смуту, разрушают экономику и разлагают мораль. Заплатив ценой жизней своих солдат, мы решили спасти Францию. Наш приход в Париж — не акт агрессии. Это вынужденная мера, продиктованная стремлением сохранить то, что еще можно спасти. Нас не влечет жажда господства. Мы стремимся предотвратить еще большую беду. По нашим данным, коммунистические ячейки и еврейские сети не исчезли — они лишь затаились. Они скрываются среди вас — под личиной добропорядочности, среди ваших соседей и даже знакомых. Это скрытая угроза. От нее зависит будущее. Они прячутся, как канализационные крысы, продолжая сеять смуту и пытаясь дискредитировать Третий Рейх, который бескорыстно решил спасти французский народ от разлагающей власти. Потому мы обращаемся ко всем гражданам: будьте бдительны. Сообщайте о тех, кто распространяет слухи, сеет недоверие или саботирует указания властей. Тот, кто молчит о враге, становится соучастником. Тот, кто укрывает коммунистов и евреев, — злейший враг, которого необходимо искоренить, чтобы остановить распространяющуюся гниль на территории вашей страны. Германия не враг Франции. Мы гаранты порядка! И в новом европейском устройстве нет места разрушителям и подстрекателям. Только чистота общества[1], твердая вера в порядок и труд приведут Францию к возрождению. Запомните: каждый, кто помогает германской власти, каждый, кто разоблачает врагов, — служит будущему. Предатели будут наказаны без жалости и промедления. Германия охраняет ваш город. Германия несет мир. Да здравствует порядок. Да здравствует Европа, очищенная от заразы прошлого! Радиоприемник замолчал, когда подошедший к нему Фридрих щелкнул выключателем. Это был мужчина средних лет, и, несмотря на седину, проступающую в редких светлых волосах, он выглядел крепким и собранным. Фридрих был высоким — почти под два метра — офицером, внушавшим страх одним лишь присутствием. Надменный взгляд, которым он окидывал собеседников, давил на каждого, с кем он разговаривал. Звание оберштурмбаннфюрера[2] Гестапо было не просто титулом — это была роль, которую он исполнял с хладнокровной решимостью. Высокая должность наделяла его почти безграничными полномочиями, развязывая руки для любых действий. Пожалуй, единственным, кто смотрел на него без страха, был Лоренцо Дюран — лечащий врач, хирург общей практики. Когда-то он спас жизнь Фридриху, а теперь занимался другим спасением — жизнью его сына. Лоренцо, склонившись над подростком, методично промывал и дренировал[3] очаг заражения на бедре. Под приглушенные шумы радио он сосредоточенно выполнял свою работу, не отвлекаясь ни на что, кроме текущего дела. Матиас Лангервальд, голубоглазый мальчик с темными волосами, тихо постанывал, уткнувшись лицом в подушку. С безмятежной точностью врач обработал рану антисептиком, затем наложил ихтиоловую мазь[4] и аккуратно сменил повязку. — Сегодня Герман решил обойтись без упоминания фюрера, — с усмешкой заметил Фридрих. Он подошел к Лоренцо и взглянул на сына исподлобья, с тенью тревоги в нахмуренных бровях. Лоренцо не ответил. Он молча накрыл подростка одеялом и, тяжело вздохнув, достал ртутный градусник. — Температура продержится до полудня. Сульфаниламид[5], который я ввел утром, должен облегчить его состояние, и он сможет уснуть, — произнес врач. Быстрым, привычным движением он убрал инструменты обратно в сумку, поправил жилет, потянув его вниз, и устало посмотрел на Фридриха. — Теперь, полагаю, моя очередь, — сказал тот, коснувшись ладонью лба сына. Ощутив жар, он кивнул себе под нос и, не говоря больше ни слова, покинул комнату. Лоренцо в последний раз оглядел больного, поправил на нем одеяло и, поймав его болезненный взгляд, улыбнулся. — Полегчало хоть немного? — спросил мужчина. — Да. Спасибо вам, доктор. — Лучшее спасибо для меня — твое выздоровление. Лоренцо подхватил саквояж и выпрямился, направляясь к выходу. — Почему… почему в меня стреляли? Мужчина резко остановился, сжал ручку сумки и, повернувшись к нему, ответил: — Люди бывают злыми, особенно в непростые времена. — Но я ничего им не сделал. Зачем они так? — Ты — сын важного военного в этом городе. Многие желают ему смерти. Твоя гибель причинила бы ему сильную боль. — Но мой папа… он спасает людей. Лоренцо отвернулся, пряча горькую улыбку от мальчика. — Да будет так. Выздоравливай, Матиас. — С этими словами Лоренцо покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Он шел медленно по светлому коридору, стены которого украшали небольшие репродукции картин из Лувра. Лоренцо, хотя и бывал в этом доме не впервые, каждый раз хмурился, проходя мимо изображений. Он бегло осматривал их, стараясь не позволить гневу взять под контроль разум и тело. — Вы каждый раз хмуритесь, осматривая стены этого дома, — заметил Фридрих слегка насмешливо, когда врач вошел в гостиную. — Неужели Рабад и его семья были вам так уж близки, Лоренцо? — Он уселся за стол, расстегнув верхнюю пуговицу на мундире. — Месье Рабад был хорошим ортопедом, — отозвался врач, поставив на стол сумку и начав доставать из нее пинцет, йод и пластырь. — Он был евреем, — с холодным выражением напомнил Фридрих. Лоренцо устало посмотрел на него, и, приблизившись, аккуратно снял старый пластырь с его шеи. — Он был ортопедом, — повторил он тем же спокойным тоном и, удерживая пинцетом кожу, протер воспалившийся участок после снятия швов антисептической марлевой губкой. — Если бы вы не были тем, кто спас мою жизнь и спасает жизнь моему сыну, я бы застрелил вас на месте, без всякого сожаления. Даже не посмотрел бы на то, что вы внешне — настоящий ариец[6]. По росту и облику вы почти точь-в-точь как я. Но ваша любовь к евреям заставляет задуматься: не являетесь ли вы пособником Сопротивления и предателем? А что больше всего меня поражает — вы говорите об этом без тени страха. — Мне нечего бояться, — пожал плечами Лоренцо, наклеивая пластырь и возвращаясь к сумке. — За свою жизнь я столкнулся с таким количеством смертей, что уже не способен бояться самой смерти. К тому же, скажу вам по секрету: с месье Рабадом мы работали в одной больнице. Я знал его, в первую очередь, как достойного специалиста. Его еврейское происхождение меня не заботило. — Вы — само благородство, Лоренцо. Именно это поражает меня сильнее всего. Вы работаете на меня, а позволяете себе такие заявления. — Я не работаю на вас. Я выполняю свой врачебный долг: ни мораль пациента, ни его прошлое, ни его поступки для меня не важны. Это часть моей профессии — принимать человека таким, каков он есть. Я помогаю людям, а не лично вам, оберштурмбаннфюрер. Фридрих с неожиданной живостью хлопнул в ладони и вскочил с места. Поправив ремень на военных брюках, он нагнулся через стол, заваленный документами, письмами и папками. Офицер извлек одну из листовок и протянул ее Лоренцо. Тот без выражения принял листовку и стал рассматривать ее, иногда украдкой поглядывая на Фридриха. — Ваши племянники прекрасно перестроили свою типографию под нужды Третьего Рейха, за что я им весьма благодарен. Когда мы встретились с ними впервые, я думал, что они будут сопротивляться. Но ваш младший племянник, Лукас Бертран, охотно согласился печатать государственные листовки. И все чаще мне кажется, что вы с ним не из одной семьи. Лоренцо рассматривал плакат, на красном фоне которого пестрели лозунги: «Евреи — враги Франции», призывы доносить на соседей и утверждения, что именно евреи разожгли войну. Прочитав листовку, он молча вернул ее Фридриху и посмотрел ему в глаза. — Я не могу приказывать своим племянникам. Они выполняют свою работу, я — свою. — Кстати, о вашей работе. — Фридрих с важностью вскинул руку, затем неторопливо подошел к графину и налил себе стакан воды. — Тьерри просил вас явиться в его светлое гнездышко в Белевиле[7] сегодня днем, до открытия заведения. — Зачем вы вообще создали это гнилое место? — с отвращением произнес Лоренцо. — Для вас это гниль, а для меня — инструмент контроля. Люди приходят в бордель, пьют, выбирают девушек на вкус — мы фиксируем все это на бумаге и через прослушку. А если кто-то, скажем, служащий банка или временной администрации отказывается подчиняться, мы предъявляем компрометирующие материалы: связи с несовершеннолетними, нарушение законов и так далее. После этого они становятся куда сговорчивее. — Почему бы вам просто не избавиться от них, так же, как вы избавляетесь от этих несчастных девушек и их семей? — Потому что квалифицированные специалисты не бесконечны, а материала для нас всегда в избытке. — И все это только ради контроля над теми, кто, по-вашему, недостаточно лоялен? — Не только, — усмехнулся Фридрих. — Есть солдаты, которым нужно поддерживать боевой дух. После ночи там они смотрят на меня как на спасителя, и мой авторитет только крепнет. — А Тьерри Саварр вам в этом помогает. Я больше удивлен не его участием, а тому, как вы с ним сдружились. — У нас схожие взгляды и одинаковый подход к жизни. Он любезно предоставил помещение для подпольного борделя; мне оставалось лишь следить, чтобы информация не утекла наружу. Официально все дела оформлены на него. Лоренцо тяжело выдохнул и покачал головой в негодовании. Сделав шаг к сумке, он замер и быстро взглянул на собеседника. — Для вас они ничего не значат, а для меня каждая жизнь имеет ценность. Как и ваша, как и вашего сына. — Мне будет интересно посмотреть… — медленно произнес Фридрих, доставая сигарету из портсигара. Он закурил и, выпустив дым, продолжил: — Куда заведут вас ваши идеалы. В каком-то смысле я даже вами восхищаюсь. Образованный человек, почти гений. Немецкий вы выучили всего за два года, и, к слову, вы единственный, кто говорит со мной на моем языке, при этом оставаясь французом до мозга костей. Один из лучших хирургов города. Для вашего возраста — опыт колоссальный: десятки операций, уверенная рука, и при этом вы не утратили того, что принято называть состраданием. Думаю, это следствие юности, проведенной в монастыре. Без религии вы бы уже на следующий день забыли о тех девушках… Вы полагаете, что я с удовольствием наблюдаю за тем, что происходит в тех комнатах с похищенными девушками? О нет. Я человек дела. Меня не должны интересовать ресурсы и уж тем более — жалость к ним. Поймите меня правильно: есть задача, и я обязан ее выполнить. Этот бордель лишь инструмент, который помогает мне это делать. Мне ни жарко, ни холодно от того, что происходит за этими стенами. Хладнокровный расчет, и ничего более за моими действиями не скрывается. Фридрих поставил стакан воды в сторону и подошел к столу. Порывшись в груде бумаг, он достал свернутый в узелок тканевый мешочек и протянул его Лоренцо. — Фенобарбитал[8]. Ваш тремор в правой руке, похоже, все еще вас не покинул. — У меня есть доступ к медикаментам и рецептам, который вы сами обеспечили. Я выписал бы себе все необходимое, если бы посчитал нужным. — Вы осунулись, Лоренцо. Особенно трудно видеть это в человеке с таким сильным телосложением и молодым лицом. Возьмите, вам станет легче. Круги под глазами говорят, что вы почти не спите. Лоренцо не стал спорить. Молча принял подношение и убрал мешочек в боковой карман саквояжа. — Благодарю, — тихо сказал он. — Пожалуй, я пойду. Предстоит трудный день. — Ох, не хочу вас задерживать, но у меня еще один вопрос. Он вновь склонился над бумагами, достал лист и, мельком взглянув на него, продолжил: — Сколько вам нужно топлива для автомобиля[9]? Возможно, у ваших племянников оно закончилось? — Я пришел сюда пешком, а что касается моих племянников, думаю, вы вполне можете поинтересоваться у них лично. Вы же с ними в дружеских отношениях, особенно с Дидье. — Ваше водительское разрешение еще действительно? Или его уже пора переделывать? — Оно действительно до конца года. Полагаю, после этого мне оно уже не понадобится. Мне ничего не нужно от вас. Я ничего не использую в личных целях из того, что вы мне даете. — Даже продуктовые талоны[10]? Вы совсем исхудали! — Фридрих обеспокоенно достал несколько карточек из футляра и протянул ему. Лоренцо нахмурился и покачал головой. Сделав короткий поклон, он направился к выходу из гостиной. — И даже немецкие марки вас не интересуют? Все ваши средства, все, что накоплено за годы труда — вашего отца и ваши собственные — хранятся в банке во франках. А они, как известно, больше не представляют особой ценности. — У меня есть немецкие марки, которые я получаю от вас за работу с вашим сыном и в больнице. Этого достаточно. До свидания, оберштурмбаннфюрер. — Вы неправильно прощаетесь с офицером гестапо, — строго заметил Фридрих. Лоренцо сжал пальцы, правая рука дрогнула — тремор усилился. Он прикусил щеку изнутри, крепко зажмурился, а затем распрямился. Повернувшись к Фридриху и натянув на лицо улыбку, произнес: — Да здравствует Гитлер. Фридрих победно поднял голову, вскинул руку и произнес с уверенностью: — Да здравствует Гитлер! Лоренцо поспешил покинуть дом, некогда принадлежавший ортопеду Эзре Рабаду и его большой семье — супруге и пятерым детям. Он вышел на улицу, поправляя кепку, и, прежде чем покинуть территорию, бросил взгляд на ухоженный сад. Ему все еще слышались детские голоса, наставления Эзры и его твердая вера в добродетель, в высшие силы, в порядок, где добро неизменно торжествует. Теперь же Лоренцо не знал, где находится семья Рабад, как сложилась их судьба. После ареста и депортации из Парижа, случившихся более двух лет назад, о них не пришло ни единого известия. Он тяжело вздохнул, вытер со лба выступивший пот и пересек ворота, направившись по тихой, опустевшей улице в Белевиль. По дороге он наблюдал за прохожими, встречавшимися ему навстречу. Людей было немало, но все равно царила мертвая тишина. Каждый шаг и каждый взгляд хранили в себе неослабевающее напряжение. Казалось, страх просачивался даже в стены, в камни мостовой, в уличные фонари. Молчание и сдержанные разговоры шепотом напоминали Лоренцо, насколько ему повезло. Фридрих Лангервальд проявлял снисхождение и позволял работать — это было редким благословением, доступным лишь узкому кругу. Большинство же жило на продуктовые талоны, ежедневно размышляя о том, как протянуть еще месяц. Накопленные за годы франки потеряли ценность; вещи были в дефиците, а найти работу становилось все труднее. Уверенность в завтрашнем дне исчезла. Люди не всегда знали, что смогут съесть утром, и это становилось нормой. Соблюдение комендантского часа было необходимостью. Вечерами дома запирали на все замки. Если кто-то опаздывал и начинал стучать в дверь, мало кто спешил открывать — страх быть втянутым в чужую беду пересиливал сострадание. Один незнакомец у порога мог обернуться катастрофой. Мир вокруг стал сюрреалистичным. Лоренцо не хотел верить в то, что страна, где он родился и вырос, изменилась до неузнаваемости. Люди, которых он когда-то считал согражданами, больше не сидели в кафе, не пили кофе на террасах — это теперь считалось высшей привилегией, доступной лишь состоятельным людям, солдатам и чиновникам. Горожане превратились в безликую серую массу, сливающуюся с мостовой и фасадами домов, напоминая неудачное полотно и жалкую имитацию жизни. Он остановился, вскинул голову и посмотрел на тяжелые полотнища со свастикой, свисающие с фасадов. Он уже и не помнил, когда в последний раз видел французский триколор — ни над правительственными зданиями, ни вдоль Дворца Правосудия, ни на улицах. Все было затянуто цветами рейха — красным, белым и черным — не позволяя гражданам забыть, кто теперь властвует над их страной. Шедшие навстречу военные, маршировавшие с механической точностью, заставили его вздрогнуть. Он не поддался страху — лишь нахмурился и, натянув кепку, двинулся им навстречу. Внешне он сохранял привычное спокойствие, но дрожь в правой руке выдавала внутреннюю тревожность. Его беспокоило не то, что его могли остановить — он знал, как действовать. Его раздражала сама обстановка: подавляющая, пронизывающая до костей. Даже если бы прямо перед ним убили человека, лицо его осталось бы спокойным, но внутри бурлило бы отвращение и немой ужас. Солдаты, приблизившись, перегородили ему путь и в унисон поправили винтовки на плечах. Лоренцо не произнес ни слова. Медленно достал из верхнего кармана жилета документы и протянул их патрульным. — Куда направляетесь? — спросил один из солдат, бегло осматривая документы. — В Белевиль для выполнения врачебной службы, — ответил Лоренцо по-французски. — Снимите головной убор, — добавил второй. Лоренцо без промедления послушался, снял кепку и провел рукой по светлым, аккуратно зачесанным волосам. Солдаты переглянулись, напряжение на их лицах исчезло, уступив место ухмылкам. Первый протянул ему документы. Лоренцо окинул взглядом молодых — возможно, еще совсем юных людей. В их взгляде читалась фанатичная убежденность, доведенная до автоматизма. Один из них вскинул руку вперед и громко выкрикнул: — Да здравствует Гитлер! Лоренцо нахмурился и огляделся. Прохожие исподтишка следили за происходящим. Тяжело вздохнув, он кивнул, натянуто улыбаясь: — Да здравствует Гитлер, — ответил без малейшего энтузиазма. Молодые солдаты явно ожидали большего. Один из них недовольно сдвинул брови: — Ну же, где же ваш запал? Или вы забыли, кто здесь главный? — Да здравствует Гитлер, — повторил Лоренцо чуть громче. Второй солдат, до этого молча наблюдавший, тихо рассмеялся и закурил сигарету. — Ты его как собачонку дрессируешь, — заметил он на немецком, с явным удовольствием наблюдая за происходящим. — Давайте еще раз! Чтобы звучало, как симфония! Вы, кажется, забыли, кому обязаны освобождением Франции? Лоренцо начинало тяготить это представление. Он молча сунул руку в карман брюк и достал документы: водительское удостоверение и разрешение на передвижение во время комендантского часа. Затем — официальное письмо с подписью Фридриха Лангервальда. В нем четко говорилось о неприкосновенности Лоренцо, пока он выполняет свои врачебные обязанности. Он исходил из простой логики: фанатично заряженных молодых солдат можно остановить только одним — авторитетом того, перед кем они преклоняются безусловно. Этот жест не выражал ни благодарности, ни желания угодить Фридриху. Он не был актом любезности. Это была необходимость. Солдат, что громче других выкрикивал лозунги, резко побледнел. Поспешно вернув документы Лоренцо, он выпрямился и уже гораздо тише произнес: — Да здравствует Гитлер… — А где же ваш запал? — с усмешкой бросил Лоренцо, обходя его. Он быстрым шагом направился вдоль мостовой. Впереди ждал Белевиль. Лоренцо не любил этот район, и дело было не в его жителях. Все упиралось в одно заведение, хозяином которого был месье Тьерри Саварр. Лоренцо был знаком с ним еще до войны — и не как с бизнесменом, а как с бандитом. Человека, ковавшего свое имя на крови, воровстве и предательстве. С тех пор мало что изменилось. Статус стал респектабельнее, вывеска — громче: «бизнесмен». Но методы остались те же. Вспоминать о прошлом не хотелось: раны, оставленные им, не затянулись до сих пор. Он остановился напротив пошарпанной, массивной двери. Улица жила в своем ритме: люди спешили, не оглядываясь, старались идти быстро и незаметно. Их заботы, даже под властью режима, никто не мог отнять. Солдаты здесь не маршировали; они расхаживали, лениво переговариваясь и смеясь, провожали взглядами проходящих женщин. Ряд домов тянулся вдоль улицы — вариативной высоты и ширины, окрашенных в разные цвета. На первый взгляд они могли бы напоминать оживленный квартал, но весельем здесь не пахло. Лоренцо поднялся по лестнице, держась за перила, и громко постучал в дверь. Ни вывески, ни знака. Только желтый кирпич, рамы, изъеденные временем, и окна, скрытые за черными шторами. Цель визита всегда была одна и та же. Лоренцо быстро проглотил несколько таблеток фармобарбитала, чтобы взять себя в руки. Пережить еще один день. А завтра — следующий, по тому же изнуряющему распорядку. — Salut![11] — раздался мужской голос. Перед ним стоял Тьерри Саварр. Невысокий мужчина, умевший казаться немцам собранным и деловым: строгий пиджак, золотистый жилет и галстук в тон. Седые волосы, густая борода, усы — все придавало ему солидный вид. Но глаза оставались пустыми. Настроение Саварра можно было уловить разве что по голосу, и то не всегда. — Какой срок? — спросил Лоренцо без приветствия, переступая порог. Служащий в опрятной одежде принял у него кепку и повесил на вешалку. Сам Саварр сцепил руки за спиной и двинулся в главный зал. Там кипела работа: пол мыли до блеска, столы и стулья протирали, свечи заменяли, а барная стойка пополнялась бутылками. На небольшой сцене расставляли музыкальные инструменты и микрофон. Воздух тянуло запахом пряностей; из кухни доносился звон посуды и глухие удары кастрюль. Город жил войной, а здесь готовились к празднику. Лоренцо каждый раз замирал перед лестницей, ведущей на второй этаж; она казалась мостом между мирами: ее ступени вели прямо в гущу ада. Туда путь ему был закрыт после первого визита. — Не знаю, какой срок. Я же не врач, — помедлив, произнес Тьерри. Подвал пах кровью и давним горем; через тонкую стену доносился плач. Тьерри открыл дверь, пропустил Лоренцо вперед. Операционная была собрана по стандартному минимуму: раковина с теплой водой, столик с блестящими инструментами, комод с пузырьками и баночками. В углу горела керосиновая лампа, резавшая светом, а в центре стоял тяжелый металлический стол, на котором лежала привязанная ремнями молодая девушка. Лоренцо выдохнул с шумом, отряхнул руки, поставил саквояж в угол и закатал рукава. — Я справлюсь. Можете уходить, — холодно сказал он. Тьерри лишь флегматично хмыкнул и вышел. Каждая подготовка была как ритуал: вскипятить воду в керамической чаше, опустить в нее стерильные полотенца, подтянуть поближе стол на колесиках, разложить инструменты. Движения — точные, быстрые, выстроенные для борьбы с кровью и паникой. Девушка плакала: сначала тихо, потом все громче. Ее голос прорезал тишину комнаты: — Я не хочу… Лоренцо бегло поднял взгляд на ее тело, надевая монокль; на бледной коже виднелись многочисленные синяки и порезы. Белая простынь делала ее вид еще более мертвенным. — Ты не умрешь, — прохрипел Лоренцо, набирая в шприц морфин. — Все будет хорошо. После операции ты очнешься…. — Что это? — спросила она, дернув кистью руки в попытке выбраться. — Морфин. Он усыпит тебя ненадолго. Достать его было непросто, но я смог, чтобы дать тебе немного покоя. — Прошу, помогите… — начала она, дергая связанными руками, когда он стал протирать вену на сгибе ее локтя. — Прошу вас… Лоренцо хмурился; его левая рука стала подрагивать от ее попыток вырваться и от ее мольбы. Это происходило уже не впервые, а верного решения он по-прежнему не находил. Спасти одну жизнь и бежать на край света? Или продолжать продлевать существование несчастным, обрекая их на вечные муки? Если он уйдет, вряд ли кто-то будет делать операции бескорыстно; значит — еще больше калек и разрушенных судеб. Ни один из вариантов не выглядел морально чистым; он выбрал тот, что давал возможность спасать тех, у кого еще был шанс на долгую жизнь. Кто знает, что делали бы с младенцами — возможно, бросали бы их на корм собакам, охраняющим свои посты. С самого начала Фридрих привел его сюда вовсе не для исполнения врачебных обязанностей. Он провел его тогда к комнате под номером один и пропустил внутрь. Девушка лежала на простынях неподвижно, будто была частью обстановки. Тело — слишком худое для беременности, кожа тусклая, натянутая, живот непропорционально выделялся на фоне истощенных бедер. Она дышала поверхностно, с усилием, и не пыталась прикрыться; взгляд ее был направлен в потолок. По положению рук и ног было ясно, что она почти не в состоянии шевелиться. Простыни под ней были смяты. Лоренцо сделал шаг назад и машинально закрыл дверь. Он уже видел достаточно, чтобы понять: она беременна, истощена и удерживается здесь не по своей воле. — Она… вам нужно немедленно прекратить истязать ее. Кто будет принимать роды? — Никто, — хмуро ответил Фридрих. — Мы не можем тратить на это финансы. Просто попрошу Джованни вывезти тело за город. Так мы поступаем со всеми, кто получает тяжелые травмы или начинает истекать кровью. Мы здесь не больница, а предоставляем услуги, за которые получаем сведения. Как только эту услугу становится невозможно дальше предоставлять — мы избавляемся от материала. — Так нельзя… — Вы не представляете, как это место помогает нам компрометировать посетителей, а затем шантажировать их и держать под прицелом. Это важнее для государства, чем какие-то там слабые силой девушки. Их всегда будет много. — Но беременные… эта девушка в той комнате — она уже на середине срока. Как вы можете так? Ребенок уже сформировался. — А что мне прикажете делать? Аборты? Это услуга, требующая врачебного вмешательства. А как я уже сказал ранее… — За мой счет. Я буду делать аборты за свой счет, мне ничего платить не надо. — Какая мне выгода от этого? Лоренцо подумал и, с болезненным чувством на сердце, произнес: — После аборта девушка восстанавливается и продолжает давать то, что вам нужно, и вам не придется тратить средства, чтобы найти ей замену. Такой вариант вас устраивает? Фридрих устало выдохнул и, разглядывая свои отполированные сапоги, кивнул. — Договорились. Так был заключен этот договор, и он никогда не нарушался. Лоренцо приходил в бордель, чтобы проводить процедуру, платы не получал, медикаменты — за свой счет, но так хотя бы он спасал от гибели беременную. Лоренцо зажмурился, отложил шприц, снял маску и, взяв девушку за руку, прошептал: — Тише… не рвись. Я рядом. Ты не одна, слышишь? — сказал он, поправив простыню и посмотрев в ее измученные глаза. — Я знаю, ты боишься. Но пока ты дышишь, пока смотришь на меня, у тебя есть шанс. Моя работа — сохранить его. Я не солдат и не судья, я врач, и клянусь сделать все, что смогу. Держись за мою руку. Пока я здесь, ты не одна. Пальцы девушки сжались в его правой руке. Левой он ловко ввел препарат в кровь. Она жмурилась; слезы стекали по щекам. Девушка сжимала его руку все сильнее. Он сжимал ее руку в ответ. И даже когда лицо ее расслабилось, веки опустились и пальцы разжались, он все равно держал ее руку, думая лишь об одном. — Какой же ты жалкий, — выдохнул, обращаясь к себе. Сняв ремни с запястий, врач уложил ее руки вдоль тела, наклонился и, перекрестив ее, сам перекрестился. Его обычный ритуал перед операцией. Исключений не было. Даже Фридрих Лангервальд в свое время принимал участие в этом обряде. — Господи… Ты знаешь ее боль лучше меня. Я сделаю все, что могу; но силы мои ограничены. Твои — нет. Помоги ей проснуться завтра без страха, дай увидеть свет. Я — лишь руки, которыми Ты творишь. Если же я ошибусь — не суди ее строго. Пусть если кто и понесет тяжесть, то это буду я. Не оставляй ее. Покрывало соскользнуло с ее тела. Он тяжело провел рукой по лбу и зажмурился, когда увидел на животе темные ожоги, оставленные окурками. — Не оставляй ее… Господи, прошу, смилуйся… — шептал он, обрабатывая кожу антисептиком. Пульс проверил, инструменты осмотрел, натянул хирургические перчатки. Лезвие в руке блеснуло. Но дверь с грохотом распахнулась. Ввалились в помещение сразу несколько человек. — Так вот, говорю ему: «А что мне делать с Каспаром, если он упрашивает меня об одной девчонке?» — бормотал Тьерри, обращаясь к спутнику. — А знаешь, что Фридрих ответил? Мол, достань ее! Легко сказать… Надо ведь постараться так, будто девчонка сама потерялась на улицах или добровольно пошла в проститутки. А как это сделать с малолеткой? Снова придется устранять родственников, чтобы те кипиш не поднимали. Рядом шагал Франсуа Алабар, напыщенный, с тростью, котелком на голове и длинными усами. За очками — насмешливый взгляд, сопровождаемый кивками каждому слову друга. — Это что такое? — Лоренцо резко отступил от стола, прикрыл девушку покрывалом. — Это вам здесь не цирковое представление! — Франсуа давно хотел посмотреть, как поживает его любимица… Да и интересно взглянуть на маленькое существо, которое могло бы стать человеком — да еще и его ребенком. — Нет, — голос врача стал выше. — Вы уходите немедленно. Должна быть хоть капля совести… — Совести? — поднял тон Тьерри, надменно взглянув на Лоренцо. — Не мне тебе говорить о совести, Лоренцо. — Я разве прошу так многого? Эту работу я выполняю добровольно… — Конечно! Никто не будет делать это бесплатно. Ты думаешь, что этим искупишь свою вину перед Богом? — Он театрально посмотрел в трескающийся потолок, раскинув руки. — Господи! Слышишь нас? Лоренцо взывает к Твоей милости! Франсуа рассмеялся громко, тягуче-противно. Внутри Лоренцо все передернулось. — Прошу вас, дайте мне сделать свою работу. Она должна хотя бы здесь найти покой… — Той девушке ты почему-то не дал покоя. Это у тебя выборочно работает? — Тьерри подошел ближе, склонился к уху и прошептал: — Не забывай, кто вытянул тебя с того света пятнадцать лет назад. За тот проступок тебя могли тут же казнить, но тебя спасли не божественные силы, а корсиканская мафия. Твои племянники до сих пор платят мне за мое милосердие. Лоренцо нахмурил брови, но слов так и не нашел. Резко отступив к столу, он раскрыл простыню и вновь стал протирать живот пациентки, торопясь закончить дело. — Вот и замечательно! Грегори! Сынок, можешь входить. Врач замер, отпрянул от стола, сорвал с лица маску. С ужасом он уставился на дверь, где показался худощавый юноша. Руки были сложены у живота, плечи сутулились, взгляд устремлен в пол. Отец взял сына под руку и медленно подвел к столу. Молодой человек выглядел измученным. Он старательно избегал взгляда врача, еще сильнее — операционного стола. Выглядел он неряшливо: грязная футболка с резким запахом пота, помятые брюки, сальные волосы. На фоне отца трудно было предположить, что они связаны кровью. Лоренцо привык видеть юношу таким. — Зачем ему на это смотреть? Он же ребенок. Ему только семнадцать… — Ему уже семнадцать. Совсем неотесанный, должен привыкать к крови. Лишний урок анатомии ему не помешает. Ладони Лоренцо вцепились в стол. Исподлобья он следил за юношей, который упрямо отводил взгляд от женщины. Нижняя губа подрагивала, вместе с ней дрожала и голова; Грегори хотел сбежать и закрыть глаза на то, что должно было случиться. — Он весь дрожит, Тьерри… — И правильно делает. Был слишком милосерден к одной из девиц. Принес ей в комнату кусок вареной говядины. Глупость несусветная. Тьерри поморщился. Его взгляд скользнул к Франсуа, подошедшему ближе, чтобы понаблюдать за юношей. Поведение сына начинало раздражать. Резкий удар по щеке, пальцы на подбородке — и голова Грегори была повернута к столу. — Если не будешь смотреть сейчас, наблюдать придется за куда худшим. Ясно? Он быстро кивнул, сдерживая всхлипы и пытаясь не расплакаться при людях. Лоренцо к этому моменту уже закипал, но на происходящее вокруг отвлекаться он не мог — нужно было закончить свое дело. В третий раз обработал полость живота, взял расширитель, чтобы добраться до матки. Мысль, что плод приходится извлекать под глазами сразу трех людей, вызывала отвращение. Молился про себя, чтобы хватило сил довести дело до конца. Плод удалось извлечь быстро. Франсуа с мерзким интересом нагнулся, разглядывая окровавленную простыню, едва ли не заглядывая внутрь. Началось обильное кровотечение — случай нередкий в подпольной операционной. Лоренцо не растерялся: схватил марлевые тампоны, ввел их глубже, стараясь прижать сосуды изнутри. — Помирает? — тихо спросил Франсуа. — Похоже, надо искать новую, — с досадой бросил Тьерри. Лоренцо кусал губу, стараясь остановить кровотечение: давил на живот, прикладывал холодные полотенца, пытаясь заставить матку сокращаться. Крови становилось все больше, кожа на теле холоднее. Пот катился по лицу; он не успевал стирать его со лба и хватался за ее запястье. Пульс был так слаб, что он почти навалился всем телом на стол. Резкими движениями давил на живот, изо всех сил пытаясь вызвать сокращение матки и не повредить внутренности. Перерывался лишь на несколько вдохов, вжимал внутрь новые тугие тампоны, проталкивал еще больше марли, но кровь пробивалась сквозь свежие слои. Врач рванулся к ящику, достал ампулу с эрготином[12] и немедленно ввел ее в вену. — Как-то у него плохо получается, — бормотал Франсуа, с презрением глядя на Лоренцо. — Лучший хирург Парижа, — с издевкой бросил Тьерри. Пальцы врача прижались к запястью. Пульса не было. Несколько секунд он смотрел на ее лицо, затем резко наклонился и начал делать искусственное дыхание, прерываясь на массаж сердца. Губы были сжаты в узкую линию, движения стали механическими. Пот струился со лба, сердце колотилось так, что казалось оно вот-вот сорвется у него самого. Врач отчаянно прижимал ухо к груди, не улавливал биения и снова возвращался к реанимации. Дышал тяжело, срывался, задыхался, но со всей силой продолжал давить на грудную клетку. — Ну же… Господи, пожалуйста! — выпалил он, вновь делая искусственное дыхание и очередные тридцать нажатий. Приложив ухо, он уловил слабое сердцебиение и только тогда позволил себе выдохнуть. Быстро вытащив пропитанные кровью марли, сунул к матке еще несколько свежих, и кровотечение наконец остановилось. Матка стала сокращаться. — Похоже, он все же услышал, — пробормотал Франсуа. Тьерри громко рассмеялся: — Не то слово. Нам не надо бегать по Франции в поисках очередной темноглазой девки для тебя. Лоренцо их не слышал, завершал операцию, проверял ее пульс, менял марли, пока в конце концов кровотечение не остановилось совсем. Раздался грохот. Лоренцо поднял взгляд и увидел юношу на полу. Франсуа и Тьерри смотрели вниз, где без сознания лежал Грегори. — Подайте ему нашатырь, живо! На той полке! Проверьте голову и… — Зачем? — приподнял бровь Тьерри, поправляя галстук. — Пусть лежит измазанный в собственной крови. Поучительный урок. — Он улыбнулся Франсуа и направился к выходу: — Пойдем. Угощу тебя отличным бурбоном. Франсуа озадаченно посмотрел на лежащего на полу Грегори и вышел вслед за другом. Лоренцо разрывался. Бегал от операционного стола к юноше, приводя его в чувство. Сильного удара головой не было: он упал на бок, лишь слегка стукнувшись. На лбу осталась царапина. Меняя марлевые ватки у девушки, он подбегал к Грегори и пытался разбудить, поднося к носу баночку нашатыря. Наконец веки дрогнули и приоткрылись. Юноша с ужасом всматривался в силуэт перед собой. Лишь когда туман перед глазами рассеялся, он пробормотал: — Она жива? — Да. Сиди здесь, мне осталось совсем немного. Лоренцо подскочил к столу и сделал последний осмотр. Сердце билось, пульс стабильный, дыхание ровное. — Я не хотел смотреть, — пробормотал юноша, поджимая колени к груди. — Я просто хотел накормить одну из них… она была так голодна, так хотела есть… как я мог отказать ей? Как я мог не помочь? — Ты сделал правильно. Пусть то, что ты видел, станет для тебя печальным уроком. На ватных ногах Лоренцо подошел к саквояжу, достал оттуда несколько баночек с мазью и подал Грегори. — Вот. Я приготовил их сам из лечебных трав. Обрабатывай раны каждой девушки. Помогает и при синяках, и при ожогах. — Я все сделаю, — быстро ответил юноша, вставая и пряча мази в карманы брюк. — Что мне делать, если кровотечение начнется снова? — Надавливай на живот, как делал я — это поможет матке сокращаться. Но ничего не вводи в вену: рука дрогнет и можешь повредить. Используй марлевые тампоны, вставляй их пинцетом, но не слишком глубоко: можно задеть жизненно важные органы. Лоренцо подошел к раковине, смыл с рук кровь и ополоснул лицо холодной водой. — Как ее зовут? — Не знаю, она никому не называет имя. — Сколько ей? — Неизвестно. — Как давно здесь? — С сорокового. Лоренцо сильно сжал край раковины и задумался. В ушах ударил гул, боль в голове усилилась; правая рука задрожала так, что соскользнула с раковины. — Лоренцо? — Да, все в порядке, — ответил он, пытаясь улыбнуться и придать голосу уверенность. — Укутай ее плотнее. Ей нужно согреться. В этой комнате можно умереть от холода так же быстро, как от потери крови. — Да, да, я подготовил уже… — Грегори, — тихо позвал его Лоренцо. Юноша покорно опустил голову, ссутулился и подошел к мужчине. — Что он еще тебя заставляет делать, помимо ухода за девушками? — Ничего… — ответил он, заикаясь. — Ладно, — вздохнул Лоренцо, хлопнув его по плечу. — Продолжим так: я передаю тебе медикаменты и продукты, а ты продолжаешь кормить их и ухаживать. Ясно? — А вы… вы что-то… ели?.. — Забудь. На ужин мне достаточно молитвы. — Он взял свой саквояж и медленно побрел к выходу. — Ты же можешь отказаться от этой работы? Только честно, — спросил он, не оборачиваясь. — Не могу, — уклончиво ответил юноша. — Только из-за моей просьбы помогать? — Я не могу говорить. Лоренцо быстро закивал и, перед тем как прикрыть за собой дверь, устало улыбнулся: — Спокойной ночи, Грегори Саварр. Пусть Господь благословит твой сон и сон этой девушки. Дорога до дома в районе Монтрей заняла немало времени, но прогулка немного упорядочила мысли. Под ночными фонарями он медленно брел по улочкам, а мелкий дождь возвращал хотя бы тень умиротворения. Улицы опустели; только солдаты все еще встречались на пути. До комендантского часа оставалось немного времени. Он открыл калитку, вошел во двор и вдохнул аромат цветов. Усталость обрушилась мгновенно: ноги подкашивались, правая рука все еще дрожала. Но все это стало незначительным, как закрыл он за собой калитку. Запах сада был для него словно объятие семьи, давно ушедшей из этого мира. Сад был небольшим и не особенно ярким. Когда его мать, Жозефина Дюран, была жива, она с любовью разводила цветы, и розы покрывали почти все пространство у дома. Лоренцо ухаживал за клумбами не по прихоти, а из уважения к памяти родных и всему, что им было дорого. Эта привязанность была для него важнее собственных интересов. Он остался совершенно один. Его семьи больше не было, только двое племянников служили напоминанием о том, что их семейство когда-то было большим. Лоренцо жил один в фамильном доме Дюранов, который некогда построил его отец. Но он не жаловался. Понимал, что в условиях оккупации его положение было куда благополучнее, чем у большинства сограждан. Как и его покойные братья и сестры, Лоренцо был образованным человеком. Решение связать жизнь с медициной пришло под влиянием отца-врача и некоторых обстоятельств юности. Получив образование, он без устали трудился хирургом. Работа на захватчиков, тех, кто разрушил его родину, стала для него тяжким бременем. Однако по договоренности с Фридрихом Лангервальдом дом и сад семьи Дюранов были сохранены в неприкосновенности, в то время как большинство домов занимали немецкие офицеры, его родовое имение оставалось целым — цена, уплаченная за его труд и служение оккупантам. Совесть разъедала его изнутри. И все же Лоренцо утешал себя мыслью, что сумел сохранить единственное, что осталось от родителей: дом, где он родился и прожил большую часть жизни. Как врач, он спас множество жизней и строго придерживался клятвы, данной им однажды. «Спасать —твой долг. Судить — дело Бога», — вспоминал он слова отца Натаниэля, учившего его в мрачные годы эпидемии испанского гриппа[13]. Со временем Лоренцо научился мириться с внутренними терзаниями, принимая одиночество как заслуженное наказание за сотрудничество с врагом и за ошибки прошлого, которые возвращались к нему в снах каждую ночь. Несмотря на перемены, он продолжал работать хирургом, параллельно изучая область, далекую от его первоначальной специализации. Эпидемия гриппа, поразившая Западную Европу в его юности, оставила неизгладимый след в памяти. Это и подтолкнуло его к изучению вирусологии и бактериальных инфекций. Парижский университет[14], где он учился, вновь предоставил ему место в лаборатории на медицинском факультете. Однако, заключив соглашение с представителями Третьего Рейха, он был вынужден передавать результаты своих исследований оккупационным властям. Он не мог избавиться от чувства, что стал предателем собственного народа. Все, что он делал, оправдывал заботой о доме и племянниках. «Если я буду работать на них — они не тронут мою семью», — повторял он себе, пытаясь убедить, что делает правильный выбор. Материнский сад стал для него еще одним источником покоя. Каждый раз, когда его преследовали неудачи в лаборатории и он заходил в тупик, он возвращался к уходу за растениями. Белые, хрупкие розы, которые Лоренцо с особым трепетом взращивал, пробуждали в его остывшем сердце отголоски забытой любви к жизни. Он часто мысленно разговаривал с матерью, находя в этих воображаемых беседах странное, почти детское утешение. — Мама, знала бы ты, как тяжело нести этот груз ответственности, — шептал он, аккуратно поправляя кусты. — Засыпать с ним, каждую ночь думая, как несправедливо эта болезнь подкосила всю нашу семью. Грипп унес жизни мужчин, женщин, детей, стариков — и вашу тоже. Этот мир, такой прекрасный, загадочный и непредсказуемый, стал настоящим адом на Земле. Если бы не отец Натаниэль, все закончилось бы иначе. Моя жизнь и жизнь племянников оборвались бы, даже не успев начаться. Он на мгновение остановился, задумчиво глядя на розы, затем тихо добавил: — Что-то я задумался. Надо полить твои цветы. Лоренцо ступил на тропинку из каменных плит, тянувшуюся вдоль изгиба дома под ветвями яблони и платана. Подойдя к входу, он неторопливо поднялся по высоким ступеням к массивным дверям дома. Войдя внутрь, он поднял взгляд. В конце длинного, слегка затемненного коридора висела картина, занимающая всю стену. Ее заказал отец — семейный портрет. На полотне виднелись все Дюраны: двое юношей, две девушки и мальчик, уютно устроившийся на коленях у старшей сестры Аделаиды. Над ними возвышались родители, чьи улыбки излучали спокойствие и тепло. Каждый из детей унаследовал от отца светло-русые волосы, овальную форму лица и прямые носы. Но голубой цвет глаз достался лишь Лоренцо и Аделаиде. Остальные дети переняли зеленые глаза матери. В свои тридцать два года, он уже не мог похвастаться острым зрением, а его глаза, когда-то ярко-голубые, выцвели, став серыми и тусклыми. Он не винил в этом наследственность, лишь принимал как знак того, что жизнь движется к своему логическому завершению. Симпатичным он себя не считал, хотя окружающие находили в нем определенное обаяние. Для него настоящая красота заключалась не во внешности, а в свете, который исходит изнутри. Чем добрее и любвеобилен человек, тем прекраснее он кажется. Однако любви Лоренцо больше не ждал и считал, что не может даже претендовать на нее. Он давно смирился с тем, что его судьба — одиночество. Любить ему довелось лишь однажды. Но и эту любовь унесла болезнь. День завершался. Лоренцо полил клумбы и немного поработал с землей: вспахал участок и посадил семена травы. С этого момента силы окончательно покинули его. Лишь доведение организма до изнеможения помогало заснуть. Кое-как он вошел в дом, захлопнул дверь и зажег керосиновую лампу, после чего стал проверять комнаты перед сном. Дом был небольшим, одноэтажным, но вместительным: несколько комнат соединялись через просторную гостиную. Пройдя по коридору, он свернул налево и оказался в большой комнате, днем залитой светом из большого окна во всю стену. Яркость немного приглушал плющ, оплетавший рамы, и в утренние и вечерние часы на полу проступали мягкие отблески. Гостиная с круглым столом соединяла кухню, где находился вход в продуктовый погреб; кабинет для работы и спальню — когда-то родительскую, а теперь его собственную. Кроме того, здесь были две комнаты — одна для сестер, другая для братьев; и крошечная ванная с окошком под потолком. Он обошел весь дом, закрыл окна и шторы, проверил газ и электричество. Потом отправился готовиться ко сну. Просидев под холодной водой около часа, он направился в спальню. По сравнению с кабинетом, заставленным книгами, микроскопом и посудой для приготовления мазей и настоев, комната была почти пустой. Большая кровать, прикроватная тумбочка, лампа, шкаф и икона в углу — перед ней он вставал на колени каждое утро и каждый вечер. — Господи, — сложил он дрожащие руки и зажмурился, — я знаю, что Ты слышишь меня. Лишь с Твоей помощью удалось спасти ту несчастную, но я вновь совершил грех. Не знаю, было ли удаление плода ее волей или нет, но прошу, возложи вину только на меня. Не вини ее, сними с нее это бремя. Она и без того несчастна и страдает. Прошу, вини лишь меня: выбор я сделал сам. Он противоречит Твоему слову, но иначе я не смог бы предотвратить еще больше искалеченных судеб. Сними с нее этот грех, прошу… Лоренцо поднял взгляд к иконе Богородицы и зажмурился сильнее. — Как мать, услышь и Ты меня. Помоги несчастной обрести покой хотя бы этой ночью. Эти люди… не ведают, что творят. Они ослеплены жаждой плоти, но их слепота не их вина. Сам грех, живущий в сердцах, виноват. Прошу, если не можешь простить их, даруй хотя бы осознание, которое Ты подарила мне. Помоги им найти путь, и помоги мне самому найти правильный выход. Дай знак, что должен делать я. Помоги мне найти ключ к спасению моей порочной души. Он схватился за края ночной рубашки и зажмурился. Дыхание стало тяжелым, в горле встал сухой ком. Продолжать было больно, но молитва оставалась незавершенной. — Господи, обереги моих племянников, детей моей сестры Аделаиды Бертран, от зла и Лукавого. Помоги юноше по имени Грегори Саварр справиться с тяжестью, возложенной на него отцом. Даруй ему силы нести бремя, ведь ему одному так трудно. Прошу, помоги тем, кто служит греху, найти выход в служении свету. Мы рождены, чтобы быть прощенными, ведь рождены несовершенными. Аминь… Он перекрестился и трижды поклонился, касаясь пола. Подняться на ноги было тяжело: ноги казались каменными. До постели он почти дополз. Забрался на нее и, выключив свет, накрылся одеялом. Комнату освещала лишь свеча у иконы.

***

После ухода Лоренцо Дюрана Грегори предстояла кропотливая работа. С помощью официанта он смог донести несчастную до ее комнаты — без окон, с грязной постелью и пустым шкафом. Таков был каприз Франсуа Алабара. Чистоту он не любил: что-то грязное привлекало его больше, поэтому эта комната была единственной, где Грегори не имел права убираться и следить за тем, чтобы девушка была умыта. Но после операции, надеясь, что, хотя бы на день ее оставят в покое, он все же привел комнату в порядок, как делал всегда. Убираться он умел плохо и порядок соблюдать вовсе не любил; был неряхой, одежду менял нечасто. В детстве за всем этим следила мама; с ее уходом он остался сам по себе. Тьерри приглашал домой уборщицу — она мыла все комнаты, кроме комнаты Грегори, и стирала все, кроме его одежды. Таков был указ Тьерри. О том, о чем думал отец, Грегори не ведал, но свыкся жить в грязи и ходить немытым. Лишь работа в борделе приучила его к малой чистоплотности — да и то не для себя, а ради других. Работать здесь он не хотел, но «нет» отцу сказать не умел никогда. Как сказал — так и будет. Он мечтал убежать из города после окончания лицея, но одна история связала его по рукам и ногам: отец с тех пор держал его на коротком поводке; от того случая до сих пор болело сердце. Пол он мыл лишь мокрой тряпкой; пыль не вытирал — не считал это обязательным. Но к чистоте девушек подходил тщательно. Ритуал стал обыденностью: женщин, запертых здесь по чужой воле, он омывал теплым мокрым полотенцем. Некоторым мыл головы и обязательно наносил мазь из трав, которую Лоренцо готовил специально для них. Недавно прооперированную девушку он старался не трогать, но ее длинные волосы он все же расчесывал — когда они были чистыми, они казались особенно прекрасными. Пока морфин действовал, юноша аккуратно сел рядом на постель и дрожащими руками перебирал ее локоны гребнем. Так хотелось увести каждую подальше отсюда, от ужаса, что творился в этих стенах. Но с того дня, как Грегори переступил порог этого заведения, отец сказал одно: «Пропадет одна — перестреляют всех». И этот страх ответственности за жизни других перевешивал простое желание помочь. Грегори чувствовал себя бессильным, даже имея возможность общаться с ними больше, чем кто-либо. Он не знал, можно ли ей было что-то поесть, но алюминиевую чашку с водой оставил рядом. Любую посуду из стекла или керамики запрещалось заносить в комнаты, чтобы несчастные не могли наброситься на кого-то из посетителей. Юноша проверил пульс и температуру, укутал ее в свой свитер, накрыл собственным теплым одеялом. После этого тихо вышел из комнаты. Перед ним растянулся длинный коридор с десятью дверями. Девять были пронумерованы, а самая дальняя, утопающая в полумраке, принадлежала владельцу заведения; там он устроил себе рабочее место. Многие девушки спали после изнурительной и мучительной ночи, и их омовение проходило особенно тяжело. Каждый раз он хмурился, переворачивая их, стараясь не тревожить покой: протирал полотенцем тело, менял простыни и клал на край постели чистую сорочку. Наткнуться на бодрствующую было одновременно больно и облегчительно. Женщина сидела, прижав колени к груди, и билась головой о стену, уставив взгляд в потолок. Грегори стыдливо опустил глаза, поставил таз с водой рядом с кроватью и жестом показал на постель. Девушка молча кивнула, и он, получив ее согласие, сел рядом. Она, шипя от боли, вытянула ноги, а он с кропотливой тщательностью стал вытирать их, избавляя от грязных следов. — Пятнадцатого сентября планируется облава на какой-то дом, где, предположительно, прячут евреев. В районе Бастилии[15], — прохрипела она еле слышно, все еще не отрывая взгляда от потолка. Грегори тут же опустил ее ноги, достал из заднего кармана брюк блокнот и карандаш, записывая сказанное. Это и было главным смыслом его присутствия здесь. Несмотря на весь этот ужас, и сколько бы месяцев он ни работал здесь, его главной целью было добывать информацию. И уже не в первый раз она спасала жизни людям за пределами этого дома. Спасала почти всех, кроме тех, кто здесь был заперт. Когда девушек привозили сюда, он первым делом расспрашивал их о том, что делали посетители. Просил говорить шепотом или ему на ухо; он знал о прослушивающих устройствах в комнатах. Юноша записывал имена тех, кто совершал преступления. Через несколько недель, в болезненной агонии, женщины сообщали все, что удавалось вспомнить. — Патруль в Белевиле до конца августа будет усилен. Район будут оцеплять из-за утечки информации, — закончила она и закашляла, не имея больше сил для разговора. Грегори быстро вскочил с постели и поднес к ее губам кружку с водой. Она выпила все большими рваными глотками. — Не говорите больше, — пробормотал он, заикаясь, — покажите, пожалуйста, колено. Она послушно откинула одеяло в сторону, обнажив ногу с неправильно сросшейся выбитой коленной чашечкой. Грегори не смог долго смотреть: он быстро смазал виднеющийся синяк мазью и спрятал баночку в карман. — Хотите поесть? Могу принести хлеба и еще что-нибудь с кухни. — Нет, не нужно, — помотала она головой, медленно снимая ночную накидку. Он хмурился и нервно прикусил губу; неуверенно вытирал ее тело полотенцем, стараясь сделать его хоть немного чище и человеческим на вид. Закончив, помог ей надеть чистое белье, сменил простыни, одеяло и укрыл ее. — Работая здесь, наверное, хочется застрелиться, не так ли? — хрипло рассмеялась она, прикрывая лицо рукой. По сравнению с тем, что переживали девушки, он не имел никакого морального права отвечать на этот вопрос. Собрав все вещи, юноша вышел из комнаты. Как и каждую другую, он запер дверь на несколько замков, обессилено ударившись головой о косяк. Оставалась последняя комната — та самая, которую он ненавидел сильнее всех. Мыть там приходилось не каждый раз. Все, что он носил с собой в эту комнату, — стакан молока, печенье и коробочка с домино. Он тихо вошел, полагая, что девочка уже спит, но она бодрствовала и ждала его у подушки. — Привет! — радостно помахала она. Грегори искренне ответил ей теплой улыбкой. Она выглядела здоровее, чем остальные. Если и приходилось умывать, то только ради поддержания чистоты. Она была единственной, кого здесь не трогали. Но предчувствие подсказывало, что долго это не продлится. — Принес молока и печенье. — Каспар сказал мне, что утром будет угощение. — Не обижал тебя? — сдержанно спросил юноша, ставя поднос на постель и садясь рядом. — Нет, он был вчера очень добр. — Вот как, — усмехнулся Грегори. — Он мне как папа, — закивала девочка и тут же набросилась на угощение. Грегори нахмурился, осторожно доставая блокнот и карандаш. Кашлянул и, не стирая улыбки, начал свой осторожный расспрос: — Как папа? Это же хорошо, наверняка он не бьет тебя. — Нет, он гладит меня по голове и говорит, что я молодец. Грегори сделал пометку, кивнув. — А когда ты плохо себя ведешь, он сердится? — Нет. Он просто сажает меня к себе на колени и долго рассказывает сказки. Пальцы юноши на миг замерли над блокнотом. — Сказки? И только сказки? — Да. Иногда он шепчет мне на ушко, чтобы я никому не говорила. Грегори поднял глаза, сохраняя натянутую улыбку. — А подарки он тебе все еще дарит? — Игрушки и красивые заколки. Он сказал, что я особенная и у меня будут самые лучшие косы в школе. Ее комната была единственной с окном; шкафы ломились от красивых платьев, а на полу всегда валялись игрушки — куклы, которые Каспар приносил почти каждый раз. — Нравятся куклы? — Да! Каспар всегда играет со мной. Он говорит, что я должна быть как кукла — всегда красивая и в платье. — А что вы делаете с куклами? — Он говорит, что я их мама. Я должна их раздевать и снова одевать, чтобы они были послушные. — Послушные? — Да. Каспар смеется и говорит, что я его маленькая хозяйка. Иногда он сам берет куклу и показывает, как нужно ее гладить. Или наказывать, если она не слушается. — Нравится играть с ним? — Конечно! Он говорит, что я очень взрослая и никому нельзя рассказывать про наши игры. — Знаешь, Дороти, мы с тобой давно знакомы… — начал Грегори, пряча блокнот в карман и беря домино. Он разделил костяшки на двоих и усмехнулся: — Я, конечно, не могу похвастаться игрой в куклы, но вот в домино могу с тобой сыграть. — Я тебя снова выиграю! — девочка подползла ближе, присела на колени и первой поставила фишку. — Сколько угодно, — быстро кивнул он и, делая ход, тихо спросил: — В прошлый раз ты рассказывала, что Каспар с тобой долго лежал в кровати. Сказки рассказывал? — Да, он всегда рассказывает сказки, только говорит, что я должна лежать тихо-тихо, как кукла. — Ты всегда должна быть как кукла? — Угу. Он говорит, что хорошие девочки не двигаются и слушают, тогда сказка будет длиннее. Грегори перевернул костяшку, делая вид, что думает над ходом. — И только сказки? — Ну… еще он берет куклу и показывает, как ее надо укладывать рядом. Говорит, что я его самая послушная. Девочка весело хлопнула в ладоши и положила новую костяшку. — Видишь, я снова выиграла! — Ты очень смышленая, — быстро кивнул Грегори. — Можно реванш? — Можно, — улыбнулась она, начиная заново игру. Вдруг Дороти склонилась к нему и легко провела ладонью по щеке, словно подражая взрослым. — Каспар всегда так делает, когда я выигрываю, — весело сказала она. Костяшка дрогнула в руке Грегори. Он отвел ее руку и мягко накрыл своей ладонью. — Дороти… со мной так не нужно. Мы с тобой просто играем в домино, ладно? Она смутилась, но быстро кивнула и снова занялась костяшками. — А почему с тобой так не нужно? — Ну… я просто не люблю, когда так делают. — А Каспару нравится. Иногда он щекочет меня не только тут, — она ткнула пальцем в бок, — а и в других местах. Говорит, что тогда я смеюсь красивее. — Знаешь, я боюсь щекотки. — Тогда я буду тебя щадить! — Ну вот, снова ты выиграла, — выдохнул он, поднимаясь с постели и забирая грязную посуду. — Мне надо идти, ждут дела. Много работы. — Почему ты так много работаешь? — Что поделать, — пожал плечами юноша, — таков мой долг. — А Каспар сегодня придет? Грегори на миг задумался, но быстро закивал, с досадой проговорив: — Придет. Никуда он не денется. Отдыхай, Дороти. То была последняя, девятая комната на этаже, и работа Грегори здесь завершалась. Но перед приходом гостей он всегда оставлял себе десять минут. Запершись в уборной, он достал из блокнота вырванный лист и сделал очередную записку. Патрули, облава в Бастилии, ответы девочки — все он собирал уже девятый месяц подряд. Все, без исключения, здесь были несовершеннолетними, однако самым настоящим ребенком оставалась лишь Дороти. Но то, что происходило в этих стенах, было не просто военным преступлением, а чем-то еще более чудовищным. Каждая из девушек оказалась здесь не для заработка — платить не нужно было. Суть заключалась в другом: в деньгах и контроле. Добровольные проститутки были небезопасны: никто не мог поручиться, что они не работали на Сопротивление, а вот заключенные под охраной казались куда удобнее. Их держали подальше от закона, лишали семей, которые стали бы искать пропавших. Ненужные, привезенные из других городов, они не представляли опасности даже в случае побега. Их было не жаль убить, если что-то пойдет не так. Всегда можно похитить новых. Среди миллионов жителей Франции найти десяток девочек, отвечающих прихотям служащих власти, не составляло труда. Часы с кожаным ремешком на запястье Грегори показали семь вечера. Он вскочил на ноги, умылся холодной водой из-под крана и, выдохнув, собрался с мыслями, спускаясь на первый этаж. У самого дальнего столика, отделенного полупрозрачными шторками, горела тусклая лампа. На красном диване уже сидел мужчина — невысокий, разодетый в серый смокинг, с трубкой в зубах и очками на носу. У него было миловидное лицо, коротко подстриженные волосы и яркие зеленые глаза. Завидев Грегори, он улыбнулся и сразу поманил пальцем. Юноша оглянулся по сторонам, быстро подошел и сел рядом, вложив в ладонь мужчины записку. Тот, не взглянув, благодарно кивнул и спрятал листок в потайной карман брюк. — Отнеси это в комнату номер шесть, — произнес он негромко, протягивая легкий сверток. — Не смотри, не раскрывай, иначе будет худо нам обоим. Просто положи рядом с ней. И скажи одно слово: «горло». Ясно? О прослушке не волнуйся; никто не узнает кто входил в комнату. — Лукас, это… — Бегом, пока наши немецкие друзья не заглянули, — ответил он и слегка подтолкнул юношу в спину. Грегори выполнил просьбу Лукаса Бертрана, как делал всегда — безоговорочно. Он поднялся наверх, открыл дверь шестой комнаты и положил сверток рядом с неспящей девушкой. Произнеся слово, тут же вышел и плотно прикрыл дверь. Спустившись вниз, он увидел Лукаса на том же месте. Тот задумчиво поглядывал на музыкантов, настраивавших инструменты и готовившихся начать игру. Вечер начинался. Верхний свет угасал, оставляя лишь мягкое мерцание настольных ламп. — Какая романтика, — усмехнулся Лукас, затягиваясь трубкой. — Никто не умер? — Нет. Сегодня днем операция прошла… не так хорошо, но девушка жива. — Дядя мастер на все руки, — кивнул Лукас, улыбаясь. — Помни: молчи. Если что-то спросят — отвечать буду я. По крайней мере, возьму внимание на себя, — произнес он тихо, поглядывая на зал, где постепенно собирались мужчины разных возрастов. — Когда я смогу закончить работу здесь? — заикаясь, спросил Грегори, сжимая ткань брюк. — У нас был уговор, — хмыкнул Лукас и посмотрел ему в глаза. — Ты достаешь мне любую информацию, а я кормлю твоего дружка в Дранси и присматриваю за ним. — Как он? — резко повернулся к нему юноша. — Его вылечили? — Хочешь, чтобы у него был шанс сбежать оттуда — продолжай усердно работать. — Но как же… — Молчать, — низким голосом перебил его Лукас и, натянув улыбку, поднялся на ноги. К их столу медленным шагом подошел высокий мужчина в синей рубашке с закатанными рукавами, простых брюках и ботинках. Растительность на вытянутом лице скрывала впалые щеки, темные глаза были настороженными, а нос — крупным и грубым. И все же черты лица выдавали в нем скорее добродушного человека. Единственная деталь, которая хоть что-то говорила о его жизни, — обручальное кольцо на руке. — Лукас Бертран, — протянул руку мужчина. — Недавно виделся с Дидье. Передавал, что оставил все, как договаривались. — Джованни Коста, — поприветствовал его Лукас. На фоне Джованни он выглядел заметно ниже: ростом едва дотягивал до метра семидесяти. — Как в кабаре? — Франсуа Алабар сегодня не появлялся. Хотя мы ожидали, что он прибудет лично, чтобы забрать часть заработка у Селин. — Ему будто мало денег. Они одновременно уселись за стол. — Фридрих сегодня обещал явиться, — сказал Джованни и коротким движением головы поприветствовал юношу. Тот в ответ быстро наклонил голову и отвернулся. — Сегодня пятница, а значит… — Лукас медленно набивал трубку. — Явятся все. Ночь обещает быть суматошной. Будь наготове. — Да… — промычал Джованни, поворачивая голову к шумной толпе, надвигавшейся на них. — Жду не дождусь. Тьерри Саварр вместе с Франсуа Алабаром медленно двигался к столу. Хозяин заведения оживленно жестикулировал и горячо что-то рассказывал Фридриху Лангервальду, шагавшему между ними. Немец хмурился, кивал, но даже не взглянул на него — все его внимание было приковано к юноше, сидевшему в углу и съежившемуся на своем месте. Подойдя к столу, он первым протянул руку Грегори Саварру. Юноша испуганно вскочил, склонил голову и пожал руку. — Оберштурмбаннфюрер, — пробормотал он на выдохе. — Здравствуй, Грегори, — мягко улыбнулся Фридрих, усаживаясь в кресло во главе стола. Не дожидаясь, пока рядом разместятся Тьерри и Франсуа, он жестом приказал юноше сесть возле себя. Грегори подчинился. — Тяжелый был день? — спросил он с сочувствием, заметив пятна крови на майке. — Да так… — юноша тут же прикрыл ладонью пятно, сжимая ткань в кулак. — Не имею права жаловаться. — Даже не успел переодеться? — У меня нет сменной одежды. — Не обращайте внимания, — отмахнулся Тьерри, подзывая официанта. — Он всегда небрежен, как вы могли заметить. — Да, в отличие от вас он выглядит куда более… неряшливо, — медленно кивнул Фридрих, затягиваясь сигаретой. — Потому странно видеть, что на нем всегда мятое и грязное. Не следите за своим ребенком? — Взрослый уже, должен сам следить. Не мне же бегать и стирать за ним его одежду, — рассмеялся Тьерри. Грегори не знал, куда себя деть, и беспокойно скользил взглядом по присутствующим, пока не встретился с глазами Лукаса. Тот изучал то его, то офицера гестапо напротив, медленно потягивая трубку. — Ох, ну что за разочарование? — раздалось за их спинами. — Без Дидье Бертрана этот вечер будет откровенно скучным. Лукас, отчего же вы не позвали своего старшего брата? Я как раз собрал про него новую порцию слухов. Все обернулись на голос. Перед ними стоял высокий молодой человек в военной форме. Его зеленые глаза сверкали весельем, а широкая улыбка освещала веснушчатое лицо, ожившее в отблесках приглушенного света. — Каспар, — кивнул Фридрих. — Штурмбаннфюрер [16], — почти хором склонили головы Тьерри с Франсуа. Молодой человек даже не удостоил их взглядом, наблюдая за Лукасом и Джованни. Он обошел стол и уселся рядом с Лукасом. Откинул фуражку в сторону, лениво расстегнул воротник и вальяжно закинул ногу на ногу. Его глаза бегло скользили по всем присутствующим, а губы все так же растягивались в широкой улыбке, пока наконец не встретились с Грегори. — Грег… Как поживает Дороти? В порядке? Умыта, одета? — Как всегда, — монотонно пробормотал юноша. — Ну и слава богу, — с серьезным видом кивнул Каспар. Официант поставил в центр стола несколько бутылок бурбона, стаканы и закуски из сыра и вяленого мяса. Грегори отказался от еды и тихо попросил только воду. — Так вот… — Каспар потянулся к бутылке, налил себе и Фридриху. — Дидье. Почему он не явился? — Вы же прекрасно знаете, как он не любит подобные места, — хмыкнул Лукас и затянулся, выпуская над столом кольца дыма. — На днях я снял одну проститутку в Барбесе[17]. Кстати, заметили, что все самые интересные слухи и настоящая жизнь всегда крутятся именно там? — Так было всегда, сколько я себя помню, — отозвался Тьерри. — Еще когда я работал на корсиканцев, все там бурлило. — А откуда там так хорошо знают Дидье? — прищурился Каспар. — Настолько, что мне каждая шлюха рассказывает о нем? — Ну, может быть потому, — наивно протянул Лукас, — что в лучшие свои годы Дидье был неплохим фальшивомонетчиком и настоящим расхитителем сердец? — Я уж и позабыл об этом, — Каспар сделал несколько глотков и продолжил: — так вот, дайте мне договорить! — Кстати говоря, напомню, что я тоже работал на Тьерри, — скромно поднял руку Джованни, бросив ехидный взгляд на Каспара. — Я тоже, — улыбнулся Лукас. — Тьерри Саварр, — со вздохом начал Фридрих, — поэтому и посоветовал вас для работы. Надо признать, сотрудничество оказалось одним из самых удачных. — Благодарю, оберштурмбаннфюрер. За ваше здоровье, — Лукас сделал небольшой глоток. — Дослушайте же! — уже с раздражением в голосе воскликнул Каспар. — Так вот, недавно я снял проститутку… — Как поживает Дидье? — спросил Фридрих у Лукаса. — Мы с ним так и не наладили отношения после того, как я возглавил типографию. Он считает меня недостойным вести семейное дело и управлять бизнесом. — Может, он и прав? — лукаво отозвался Джованни. Фридрих медленно переводил взгляд с Лукаса на Джованни. Пауза затянулась, и тогда вмешался Каспар: — Я снял проститутку в Барбесе. Красивая, ей лет тридцать… — А я думал, вас интересуют помоложе, — неожиданно для всех сказал Грегори. Он сам не понял, как произнес это вслух, и тут же стыдливо опустил глаза. Фридрих тихо рассмеялся, похлопав юношу по плечу, и смех быстро разнесся по столу: кто смеялся искренне, кто — нарочито громко. — Так вот, была она хороша, — с подчеркнутой злостью продолжил Каспар, глядя на Лукаса. — И при чем же здесь мой брат? — устало спросил тот. — Это ведь не первая проститутка Барбеса, что о нем вспоминает. У них по десять мужчин в неделю, а этого помнят все уже много лет. Так вот мой вопрос, — выдохнул Каспар, откинувшись на спинку дивана. — Три раза подряд без перерыва? Мне нужно минут двадцать, чтобы доставить женщине удовольствие, и то с разным успехом. А он — три раза за десять минут. Его рекорды преувеличены? — Так вот почему у него челюсть такая мощная, — хохотнул Франсуа, впервые вставив слово и тянувшись к закускам на столе. — Рекорды занижены, — Лукас откинул трубку на стол и устало потянулся. — Четыре раза?! Лукас улыбнулся, устроился поудобнее на диване и вытянул руки, показывая шесть пальцев. — Это за десять минут? — Не знаю за сколько, но цифру шесть знают все. — Такой талант пропадает. Аскетизм ему вовсе не к лицу, — пробурчал Джованни, поглядывая на лампу. — Пропал бы точно, если бы не я, — ударил себя в грудь Тьерри. — И я помог избежать беды, — тихо напомнил Франсуа. — Как и Лоренцо. Оба бы сейчас либо сидели пожизненно, либо уже лишились головы на Площади правосудия. — Вы помогли им избежать тюрьмы… Как благородно, — прищурился Каспар, бросая взгляд на Франсуа. — Ну, я же был прокурором, — застенчиво пожал плечами тот. — Тьерри попросил — я сделал. — Получается, вы прикрывали всю подпольную деятельность, что творилась у жандармерии[18] под носом. — Свою прибыль я точно получал, — усмехнулся Франсуа. — Вам, Тьерри и Франсуа, ничего не слышно о Доминике Готье? — Фридрих осушил свой бокал и налил себе еще. Лукас и Джованни незаметно переглянулись и уставились на хозяина заведения, который рьяно пережевывал ветчину. — Ничего. Абсолютно. — Он же был и вашим другом. — Партнером по азартному бизнесу. Не более. Вы же знаете: после освобождения[19] Франции многое изменилось в рядах корсиканцев. Одни благосклонно приняли вас и с удовольствием стали помогать, другие ушли в подполье и катакомбы, сотрудничая сами знаете с кем. — Они не просто сотрудничают, — закурил Каспар. — Они и есть Сопротивление Парижа. — Поэтому напоминаю, — подытожил Фридрих, — если появится хоть малейшая информация о Доминике Готье, прошу немедленно сообщить мне или штурмбаннфюреру Каспару Штернбергу. Лукас, — он повернулся к нему, — твой брат ничего не слышал о нем? — Дидье отошел от дел после службы в Того[20]. Может, лет семь прошло с тех пор. — А вы? — посмотрел на Джованни. — Что-нибудь слышали о нем? — Я отошел от корсиканской мафии с тех пор, как у меня в тридцать девятом родилась дочь, — поднял руки в защитном жесте Джованни. — Это правда, — подтвердил Тьерри. — Торговать итальянскими сырами ему по душе гораздо больше. — А вы? — наконец обратился Фридрих к Лукасу. — Вы же знали Доминика Готье? — Я знал его лишь шапочно, через знакомых. Тогда торговал опиумом в театре, где играл. Больше меня с корсиканцами ничего не связывало. Фридрих долго переводил взгляд с одного на другого, а затем остановился на Каспаре. — Они говорят правду, — прокашлялся тот, немного покраснев от тяжелого взгляда оберштурмбаннфюрера. — Все это мы выяснили еще в сорок первом. Фридрих продолжал осматривать собравшихся. Тьерри Саварр усердно доедал с подноса, запивая алкоголем; Джованни смотрел в полупустой стакан, поглядывая то на кольцо, то на часы; Лукас тщательно чистил трубку; Каспар вновь наливал; Грегори не осмеливался поднять взгляд. Только Франсуа Алабар — бывший прокурор и владелец кабаре — нервно дергал ногой под столом. — Месье Алабар, вас что-то беспокоит? — осторожно спросил Фридрих, докуривая. — Уже восемь, супруга ждет меня к десяти. А я бы хотел… ну, вы знаете… — Подняться наверх? Пожалуйста, — махнул рукой Фридрих. — Что с вами, что без вас — ничего у меня не меняется. — Благодарю вас, — ответил Франсуа и быстро вышел из зала. Сначала Грегори не слушал разговор и задумчиво смотрел на свечи. Но когда Франсуа покинул стол, он вскочил и взволнованно подошел к нему, по-детски дернув за рукав пиджака. — Месье Алабар… первая комната сегодня закрыта. — Это еще почему? — нахмурился он. — Вы же сами видели, была операция… — И? Грегори нервно тер руки и поджимал губы, пытаясь подобрать слова. Он ощущал взгляды нескольких человек, а легкая музыка со сцены только усиливала напряжение. — Ну… ей будет больно… — Мне что с того? — пожал плечами Франсуа и направился к лестнице. — Пойдем, отопрешь мне дверь. — Нет. — Грегори стоял на месте, тяжело дыша. — Я не открою. Я же говорю, она… Договорить он не успел: резкая пощечина от отца сбила его с мысли. — Пойдем, — чавкая, сказал Тьерри. — Сделаешь, как просят, — схватив его за шиворот, потащил к первой комнате. Грегори пытался упираться, но твердая рука тащила его без возможности сопротивления. У двери под номером два он застыл, сжимая ключи в ладонях так крепко, что пальцы побелели. Не решался открыть, надеясь хотя бы на мгновение уберечь девушку от участи. — Ты не слышал? — пробормотал Тьерри. Грегори зажмурился. Снизу едва доносились музыка и голоса, зато слова отца гулко отдавались по всему коридору. Сильная оплеуха привела его в чувство, но ключи он не отпускал, даже когда отец попытался вырвать их из пальцев. Не выдержав, Тьерри ударил сына кулаком в живот. Пальцы разжались сами; он схватился за солнечное сплетение, и ключи с грохотом упали на пол. Хозяин борделя долго подбирал нужный ключ, открыл дверь и вежливо пропустил внутрь своего друга. Когда дверь захлопнулась, он схватил сына под локоть и потащил в конец коридора. Втащив в кабинет, захлопнул дверь и, оставшись с ним один на один, с силой вцепился в волосы, заставляя смотреть в свои пустые глаза. — Ты как себя ведешь? Да еще при Фридрихе? Что ты себе позволяешь?! Грегори молчал, жалобно глядя на отца, стараясь не заплакать. Это лишь сильнее разозлило старшего. Последовала пощечина, затем еще одна. — У тебя только одна задача — открывать и закрывать двери! Даже с этим не справляешься! — он снова ударил юношу по лицу. — Пожалуйста… хватит. Тьерри ударил снова. — Ну что за трус. Ходишь весь оборванец, грязный. Неухоженный, как беспризорник. Мямля, хилый… Что за уродство! — пнул его ногой. — Соберись уже! Прекрати позорить меня! Из коридора раздался такой резкий, истошный крик, что даже Грегори вздрогнул, позабыв на миг о боли. Он кинулся вслед за отцом к шестой комнате. На полу корчился мужчина, хватаясь за горло и захлебываясь; кровь струилась по его рукам, окрашивая белоснежную рубашку на груди. Девушка стояла рядом, сжимая нож, и испуганно смотрела на хозяина заведения, появившегося в дверях. Истошный крик поднял всех на ноги. Следом вбежал и Каспар. Девушка ринулась с ножом — он ловко выхватил пистолет и выстрелил ей в голову. Тьерри равнодушно смотрел на умирающего мужчину на полу. Каспар тяжело вздохнул, подошел к девушке и вырвал нож из ее мертвой руки. Грегори, не выдержав, выбежал в коридор, где его вырвало. Фридрих вошел в комнату последним и зло нахмурился, глядя на Каспара. — Надо было ее схватить и допрашивать. — Она хотела напасть, — протянул Каспар, показывая нож. Фридрих мельком взглянул на нож и тут же отбросил его на пол. — Было ведь велено не тащить с собой оружие. Полоумный идиот. — Между прочим, главный следователь Бастилии, — монотонно пробормотал Тьерри. — Найдем другого. Уберите их отсюда немедленно и закопайте подальше от Парижа. — Выполняю, — сказал Тьерри, подходя к сыну. — Господи боже мой… ну что за мерзость, — пробормотал он, глядя, как юноша пытался прийти в себя. Фридрих взъерошил волосы и громко воскликнул: — Что за балаган! С вами, французами, ни одного спокойного дня. Каспар! — Да, оберштурмбаннфюрер. — Попроси Лукаса и Джованни помочь Грегори спрятать тела. Уладь и остальные формальности. Передай семье этого идиота, что он пропал без вести. Никто не должен узнать, что здесь произошло. — Будет сделано, — кивнул Каспар и помчался вниз. Фридрих схватил Тьерри под локоть и увел в кабинет. Грегори остался один, сидя на полу и тяжело дыша. Голова кружилась, холодный пот струился по телу; только осторожное потряхивание со стороны Джованни привело его в чувство. — Пошли. Тебе здесь больше нечего делать. Джованни помог юноше подняться на ноги и вывел его на свежий воздух. Грегори был готов рухнуть: голова кружилась так сильно, что он едва держался на ногах. Но крепкие руки не дали упасть и осторожно усадили его в машину. Он так и остался сидеть, пока не увидел, как из черного входа Джованни и Лукас вынесли тело девушки. Следом они вытащили мертвого мужчину и запихнули обоих в багажник. Джованни уселся за руль, Лукас быстро опустился рядом, и машина рванула с места. Только за пределами города, когда позади остались патрули, Грегори судорожно выдохнул и стукнулся головой о стекло. Смерти ему доводилось видеть и раньше, но сегодня все было иначе. При нем не делали операций, не вершили казни. Все, что попадало в его поле зрения до этого, — лишь тела, укрытые с ног до головы медицинскими простынями. С первых лет оккупации он привык слышать о мертвых, привык к рассказам о пытках, которыми отец занимался по приказу Фридриха за закрытыми дверями. К самому борделю он привыкал долго, пока Лоренцо не велел помогать девушкам. Тогда пришлось взять себя в руки и, сквозь стыд и боль, научиться делать хоть что-то полезное. Но он все равно считал, что этого недостаточно. Не хватало смелости, того самого стержня, о котором всегда говорил Тьерри. А сегодня, прокручивая в голове образы кровотечения и убийства прямо перед глазами, он ощущал, будто голова готова разорваться, а тошнота подступала к горлу. Мысль о том, что девушку могли не убить, что она могла выдать Грегори и тем самым впоследствии лишить его жизни, не вызывала в нем никакого отклика. Это его не волновало. Лукас действовал рискованно не в первый раз — к этому уже привыкли все, кто работал на него. — Малой, — позвал его Джованни, — открой окошко, подыши. Грегори опустил стекло, и холодный ветер ударил в лицо. Дышать стало легче. Но вместе с ветром картины, увиденные сегодня, словно вбивались в его сознание — не как ужас, а как должное, как еще одно обыденное зрелище. Так он учился справляться: повторять себе, что все это привычная часть жизни. Машина остановилась в пустоши, на заброшенном кукурузном поле. Над головами раскинулось звездное небо, и изредка по нему падали звезды, на мгновение разрезая темноту и озаряя ее мимолетной красотой. — Пойдем, покажем, как это делать, — сказал Лукас, выходя из машины вместе с Джованни. Грегори вышел следом и едва передвигал ноги, то и дело спотыкаясь о камни и кочки. Было холодно. Он дрожал от порывов ветра, ощущал, как от него несло кровью и рвотой, и с каждым шагом все труднее было подходить к мужчинам, что упорно копали яму. — Зачем мне знать, как это делать? — хрипло спросил Грегори, останавливаясь напротив них. — Как зачем, — запыхавшись, проворчал Джованни, скидывая кожаную куртку. — Фридрих сказал помочь тебе с этим делом. — Значит, эту работу будешь выполнять и ты в будущем, — подхватил Лукас. — Всегда нужны руки, которые возьмут на себя грязную работу. Грегори наблюдал, как двое мужчин вырыли глубокую яму, вытащили из багажника два свертка в простынях и бросили их в могилу. Джованни, размяв руки, сложил их в молитвенном жесте и стал читать заупокойные слова. Грегори дрожащими руками повторил за ним движения. — Это не входит в обязательное, — усмехнулся Лукас, отходя в сторону и набивая трубку табаком. — Почему это? — возмутился Джованни. — Давай, малой. Помолись вместе со мной. Грегори не был близок к религии вовсе, но жесты и слова старшего казались ему способом проститься с мертвыми. После молитвы ему стало чуть легче, словно появилось то недостающее спокойствие. Закапывать тела им пришлось вдвоем с Джованни, пока Лукас стоял в стороне и курил. Ночной ветер продувал промокшую от пота одежду, и Грегори все время пробирала дрожь. Даже после завершения он все еще трясся от озноба. — Случайно не заболел? — спросил Джованни, отводя его в сторону. — Сними эту грязную майку. Ну давай, надень мою куртку. Грегори послушно снял майку и натянул куртку, застегнув молнию. Стало чуть теплее, и он выдавил благодарную улыбку. — Вот, еще это обязательно попробуй, — достал из кармана Лукас флягу. — Пару глотков тебе не повредят. — Я не пью, — покачал он головой. — Давай, быстрее согреешься. Грегори не выдержал напора двух взрослых и сделал пару глотков, поморщившись и содрогнувшись всем телом. — Другое дело, — посмеялся Джованни, хлопнув его по спине. — Тебе бы еще массу набрать, и тогда будешь крепким и непробиваемым. — Я все сделаю, — пробормотал Грегори с неестественным упорством. — Все сделаю… Они медленно двинулись к машине. Грегори плелся за ними и на мгновение застыл, вскинув голову к небу. Звезда пронеслась над ним и исчезла. Куда? Похоже, самому Создателю только известно. Но по старой традиции, как учила его мама, он прикрыл глаза и зажмурившись загадал желание. — Он же совсем еще ребенок, — прошептал Джованни с досадой, доставая сигарету. — Как и мы когда-то, когда вступали в организацию. Дидье в свои четырнадцать творил то, что многие не могли и в двадцать пять. — Но Грегори не Дидье, — мягко заметил Джованни. Грегори расслабился, успев загадать желание. Посмотрев на них обоих внимательно, сделал неуверенный шаг к ним и тихо спросил: — Доминик Готье… Друг моего отца? Я его плохо помню… Мужчины переглянулись. Лукас поправил шляпу и плавно опустился на землю, выпуская дым из трубки. Джованни рухнул рядом. Грегори последовал их примеру: сел напротив, по-детски скрестив ноги и слегка покачиваясь. — Я не могу рассказать тебе все, Грег. Сам знаешь. То, чем мы занимаемся, нынешняя власть не любит. Даже тебя не спасет от расстрела то, что делаешь ты. Не спасут ни положение твоего отца, ни его дружба с Фридрихом. Так что будь на чеку, ясно? — Да, ты мне говорил, — пробормотал юноша. — Ты совсем ничего не знаешь о том, чем занимался твой отец до оккупации? — с интересом спросил Джованни. — После смерти… убийства мамы, — тихо начал юноша, — я с ним толком и не общался. Все время я проводил в библиотеках или на учебе, домой приходил только чтобы поспать. Дидье помогал мне, но о своей работе он не рассказывал. Знаю лишь, что он работал на отца. — Дидье не совсем-то работал на твоего отца, — задумчиво пробормотал Лукас, отряхивая трубку от сгоревшего табака. — Расскажу то, что знают все. Мой отец, Пьер Бертран, был не просто владельцем типографии. Это был лишь фасад, прикрытие для отмывания денег. На деле он состоял в корсиканской мафии, повязанный по уши в криминал. Он вместе с Домиником Готье был капо в Барбесе. Район не такой иммигрантский, как Белевиль, но мусульман там хватало. С ними проще было вести контрабанду. — Капо? Это какое-то звание? — Корсика хоть и французский остров, но уж больно близка к Италии, — усмехнулся Джованни. — Потому и структура почти идентична итальянской мафии. Сначала корсиканцы держали остров, потом перешли на Марсель. А теперь именно корсиканская мафия стала одной из главных криминальных сил Парижа. — Была, — поправил Лукас. — Капо — это середина пирамиды. Сначала идет босс и его консильери. Ниже — подручный, второй человек в организации, а под ним капо — главы боевых групп. Каждый капо отвечает за свой район: босс контролирует все, консильери советует, подручный командует, а капо ведут дела на местах. Вот мой отец, Пьер Бертран, был номинальным капо — помогал Доминику Готье, настоящему капо Барбеса, который контролировал игорный бизнес. Азартные игры в основном. Потом отец отошел от дел, когда женился на сестре нашего почтенного, дай Бог ему здоровья, Лоренцо Дюрана. Но иногда помогал отмывать деньги через типографию. — А мой отец? — Он был капо в Белевиле. Как ты мог догадаться, — лукаво улыбнулся Лукас, — отвечал за проституцию. Только тогда он играл по правилам: не похищал женщин и детей из прихоти сэкономить лишнюю копейку. Тьерри и Доминик были знакомы, естественно, и чтобы поддерживать отношения, Доминик предлагал ему своего лучшего вышибалу для грязной работы — вымогательства, принуждения, охраны складов. Дидье, мой дорогой старший брат. Я толком и не занимался этим делом, — пожал плечами Лукас. — Больше подрабатывал, толкая дурь в театре. А вот Дидье был там с самого начала. Он всегда был крупным и сильным, и однажды помог Доминику в одном грязном дельце как фальшивомонетчик. Вот тогда-то он и почувствовал вкус легких денег. С этого все и пошло. Ниже капо стоят солдаты — и Дидье был одним из них. Ой, как мама была расстроена… — Я помню, — мрачно пробормотал Джованни. — Она приходила ко мне домой и умоляла отговорить Дидье от затеи связывать жизнь с преступным миром. — Тогда организация, — продолжил Лукас, — имела четкую структуру и работала как положено любой мафиозной семье. Но с приходом нацистов все изменилось. Мафия раскололась, стала хаотичной. Лишь одна группа смогла встроиться в новую систему — корсиканцы. Они разделились на два лагеря: подпольщики, которые служат Сопротивлению, и коллаборанты. Многие из предателей надели жандармский китель или эсэсовские нашивки. Некоторые капо, как твой отец, сумели предложить свои ресурсы в пользу нацистов. Как быстро он пошел на сделку… до сих пор поражаюсь. — Тьерри всегда был таким, сколько я себя помню, — многозначительно заметил Джованни. — Доминик Готье значит… — Числится как сопротивленец, — кивнул Лукас. — Но никто не знает где он. Предположительно, умер. Я несколько раз говорил об этом Фридриху, но он не верит. — Тогда то, что даю я тебе… это идет не Доминику? — У меня свои каналы передачи, молодой человек. Не унывай. Ты приносишь пользу. Как и многие. — Почему ты не говоришь, на кого мы работаем? — Уберегаю тебя от информации, которая может погубить не только тебя, но и других. — А если тебя не станет? — взволнованно пробормотал Грегори, оглядывая обоих. — Что тогда? Что мне делать? Куда отдавать информацию? — Я выхожу из игры, — сказал Джованни. — Мне дочь растить. — Да не о тебе речь, — усмехнулся Лукас. — Встретимся через два дня в кабаре Франсуа Алабара. — Он поднялся с земли и отряхнул колени. — Познакомлю тебя с особенным человеком. Решений она не принимает, но именно к ней надо идти с добытой информацией. — Франсуа Алабар сегодня был неразговорчив, — заметил Джованни, усмехнувшись. — Расстроился, что бумаги не нашел, а поставки алкоголя сорвались. — Потерянная партия виски доставила ему немало забот, — хмыкнул Лукас, направляясь к машине. — А Франсуа тоже был капо? — торопливо спросил Грегори, пряча руки в карманы куртки. — Нет, — Лукас даже не обернулся. — Он всего лишь шавка при власти. Что до оккупации, что после — все тот же прокурор, подчищающий за всеми, лишь бы никто не понес наказания. — Да, Грегори, — кашлянул Джованни. — Не забывай, криминал — это плохо. — Очень плохо, — театрально сморщился Лукас. — То, что бандиты спасают город от оккупантов, звучит как выдумка. Ироничная. Даже смешная. — У уголовников хотя бы понятия есть, — пробормотал Джованни, подходя к машине. — А теперь умолкли все, — резко приказал Лукас. — Кто знает, что в этой машине может быть заложено. Грегори в последний раз взглянул на звездное небо. Несколько минут он стоял, пока Джованни не толкнул его, подгоняя, чтобы юноша сел в машину. Больше падающих звезд он так и не увидел. До дома его довезли лишь к двум часам ночи. Грегори дождался, пока машина скроется за поворотом, и только тогда направился пешком по ночному городу. В карманах лежало разрешение на передвижение в комендантский час и документы — все при нем. В голове сидел образ невозмутимого Франсуа Алабара. К удивлению, он почувствовал в себе не только ту безнадегу, которой жил до этого. После увиденного сегодня внутри зародилось новое, пока еще неясное чувство — отвращение и презрение. Разговор с Лукасом и Джованни многое расставил по местам в его неокрепшей голове. До этого он выполнял лишь то, что велели, не вникая в суть дел. Сегодняшние потрясения заставили его искать ответ хотя бы на вопрос, во что он вовлечен. И стоял он теперь между оккупантами и бандитами. Одни разрушали город до войны, другие вторглись в родную страну. Приходилось выбирать из двух зол, и свой выбор он сделал тогда, когда согласился работать с Лукасом и помогать Лоренцо, руководствующийся своими лучшими побуждениями. По дороге к борделю его остановил патруль. Он предъявил документы — разрешение с печатью оберштурмбаннфюрера — и спокойно сказал, что направляется на работу. Его больше не задерживали. Улицы пустовали: даже свет в окнах домов не горел. Родной Париж, некогда шумный и живой, теперь молчал и скорбел вместе с ним об утрате свободы. В Белевиль он прибыл через два часа. Ноги болели, голова слегка кружилась, но он пришел, чтобы выполнить свою обязанность — осмотреть комнаты. Заведение покинули последние посетители, Тьерри уже не было на месте. Комнаты заперты, а те, кто там побывал, давно насытились своими желаниями. Для начала он проверил девятую комнату. Дороти мирно спала в своей постели, свет был выключен. Он не задерживался, тихо закрыл дверь на замок. Но больше всего его тревожила вторая комната. Он открыл ее и ахнул от ужаса, увидев, что когда-то белые простыни были залиты кровью. — О Боже… Господи! — не выдержал он, подбегая к постели. Сбивчивыми движениями он нащупал пульс у девушки и попытался ее разбудить. Она была в сознании, едва приоткрывая веки. — Это ты… — Что… что случилось? Как давно? — Грег… Она начала что-то хрипеть, но сил говорить не хватало. Юноша выскочил из комнаты. Усталость и сонливость исчезли. Он вбежал в подвал, рьяно выдергивая шкафы. В охапку схватил бинты, пинцет и йод и бросился обратно. Запах был зловещий, будто тело гнило еще при жизни. Он молча смотрел на ее тело, видел, как кровь стекала по бедрам. Предстояла тяжелая работа. Нервно зажимая марлевые ватки пинцетом, Грегори лихорадочно вспоминал, что делал Лоренцо. — Не слишком глубоко, — кусая губы до крови, бормотал он, пытаясь остановить кровотечение. Лишь когда все ватки пропитались кровью, он вспомнил о движениях для давления на матку. Грегори, стараясь не сделать слишком больно, стал давить на живот, тяжело дыша. — Вы меня слышите?! — плакал он, глядя на ее лицо. — Вы слышите меня?! — Больно… — лишь пробормотала девушка. В этот момент он окончательно сорвался: отстранился от нее и начал бить себя по голове, дергать за волосы, в попытке найти быстрый ответ, что делать дальше. Она умрет сейчас, если не действовать — он это прекрасно понимал. Но куда ему податься? Что делать? Мгновение он стоял растерянный. Вдруг что-то щелкнуло в груди: он выпрямился, сжал кулаки и нахмурился. — Сегодня больше никто не умрет. Юноша быстро свернул простыню в жгут, подложил под талию и туго затянул, чтобы создать давление. Оставшиеся тряпки вложил ей в руки, чтобы зажать ими рану. — Держите, как сможете. Я скоро приду. Слышите? — Просто дай мне умереть, Грег. Спасибо тебе за все… — голос ее был слаб и слышалась в нем усталость. — Нет! — крикнул он так отчаянно, что сам испугался своего порыва. — Держите! Сказал держите и не отпускайте! — Он ничего не сказал… Я так и не смогла ничего узнать, — тяжело сглотнула она и, под его безумным взглядом, прижала простыни между ног. — Я возьму это на себя. Ждите меня! Грегори выскочил из комнаты, сбежал вниз и рванул ко входу, где консьерж ошарашенно глядел на него. — Ключи! Живо! Консьерж испугался такого гнева и покорно протянул ключи от служебного автомобиля. Грегори выбежал на улицу, уселся за руль и вывернул на дорогу, вдавливая педаль в пол, мчась по пустым улицам. Патруль остановил его лишь единожды. Он снова предъявил документы, добавив пару слов о срочности дела, — и это сработало безупречно. Грегори резко затормозил у дома с живой изгородью в районе Монтрей. Вбежал, чуть ли не вырывая калитку из петель, и, перепрыгивая через ступени, забарабанил в дверь руками и ногами. Такое вторжение не могло не разбудить человека, спавшего чутко. Лоренцо, с красными от недосыпа глазами, открыл дверь; не выслушал ни слова, тут же вышел за порог — в одной пижаме и тапках. — Вези, — бросил он, садясь на пассажирское место. Они прибыли в Белевиль за десять минут, нарушив все мыслимые правила движения. Выбежали так стремительно, что консьерж у дверей схватился за сердце. Лоренцо переступил порог этого, как он сам говорил, богом забытого места. Обходя пустые столики с липкими от пролитого алкоголя поверхностями, он вместе с Грегори быстро прошел мимо сцены с потускневшими бархатными шторами и потертой барной стойки. На второй этаж они поднялись по шаткой деревянной лестнице. Коридор был узким и плохо освещен. Потолок низкий, штукатурка осыпалась, воздух был спертым. Обшарпанные двери, каждая с номером, тянулись вдоль стены. Все вокруг было грязным не только физически, но и нравственно. — Во второй комнате, — хрипло сказал Грегори, остановившись посреди коридора. — Иди в подвал. Забери все медикаменты и инструменты, сложи в сумку. Жди меня внизу. Грегори кивнул и поспешил вниз по лестнице. Лоренцо же быстро открыл дверь и бесшумно прикрыл ее за собой. В нос ударил резкий запах крови, пота и затхлости давно не проветривавшейся комнаты. Безысходность чувствовалась во всем: в рваных обоях, в пыли на тумбочке, в желтоватом налете на ткани. Лоренцо скользнул взглядом по постели, и запах влажного белья заставил его поморщиться. Подойдя ближе, он осторожно откинул одеяло. На простынях дрожало хрупкое тело; матрас под ним был насквозь пропитан кровью. Тонкие руки сжимали плечи в тщетной попытке укрыться от чужих глаз. Лицо уткнулось в подушку, волосы спутаны, слиплись от пота и грязи. Если бы страдание имело облик, это было бы оно: изломанное, исцарапанное тело, в котором еще теплилась жизнь. Лоренцо плотно сжал губы и опустился на край кровати. Приложив два пальца к шее девушки, он нащупал редкий пульс, затем осторожно перевернул ее на спину. Его лицо исказилось от ужаса. Широко раскрытые, заплаканные глаза смотрели прямо на него. В них не осталось страха — только пустота и тяжелая, бесконечная горечь. Лоренцо попытался осторожно разжать ее руки, сцепленные на груди, чтобы осмотреть тело, но она держалась мертвой хваткой. — Помнишь меня? Я врач, — наконец произнес он. — Я пришел помочь тебе. — Просто убейте уже… наконец… Сколько можно… сколько еще можно… Лоренцо резко поднялся, вытер пот со лба и сглотнул застрявший в горле ком. Она продолжала бормотать, глядя в пустоту над собой. Голос ее был слаб, осипший, но в нем звучала такая боль, что каждое слово отдавалось в сознании гулким ударом. Лоренцо схватил окровавленную простыню и решительно укутал в нее хрупкое тело. Он не мог оставаться в этой комнате ни минуты дольше. Распахнув дверь ногой, он поспешил по коридору, крепко прижимая девушку к груди. Кровотечение не прекращалось. Ткань быстро темнела; густая кровь стекала по его предплечьям, забиралась под рукава ночной рубашки. Лоренцо смотрел на ее лицо — бледное, словно фарфоровое, с сетью едва заметных морщин, тянущихся от щек к горлу. Пересохшие губы едва шевелились, выпуская то имена, то обрывки фраз, то призрачные воспоминания. В глазах, полных слез, проступало то отчаяние, — и все это давило сильнее, чем тяжесть тела на его руках. Когда они вышли наружу, теплый ветер ударил им в лица, оживляя и Лоренцо, и девушку на его руках. Мужчина наконец смог вдохнуть, а девушка, почувствовав свежий воздух, громко разрыдалась. Лоренцо быстрым шагом подошел к припаркованной машине и аккуратно уложил девушку на задние сидения. Он сел, захлопнул дверь, и мотор загудел — машина рванула с места под управлением юноши. — Твой отец — это сущее зло. Ни намека на перемены, — произнес Лоренцо, глядя на дорогу. — Люди не меняются, — отрезал Грегори, отводя взгляд к окну. — Это лишь оправдание для тех, кто не хочет меняться. Легче оставаться таким, как есть. Когда машина остановилась у дома, солнце уже готовилось к началу дня. Тишина сопровождала их до самой двери. Лоренцо аккуратно внес девушку в гостевую спальню — ту самую, что когда-то принадлежала его сестрам, — и уложил ее на кровать. Грязные, окровавленные простыни он отбросил в сторону. Грегори стоял рядом, не двигаясь. Его взгляд был прикован к истощенному телу, освещенное тусклым светом прикроватной лампы. — Не стой, как вкопанный, — резко бросил Лоренцо. — Найди морфин и шприц. Живо! Юноша поставил сумку и торопливо высыпал ее содержимое. Его руки дрожали, когда он подал Лоренцо новый шприц и ампулу с морфином. Мужчина уверенно наполнил шприц морфином, аккуратно повернул девушку на бок и сделал инъекцию. Грегори сжался от страха, а Лоренцо работал спокойно и методично. Закончив с препаратом, врач перевернул девушку на спину и, взглянув на Грегори, сказал: — Открой окно. Юноша на ватных ногах подошел к окну и распахнул его, впуская свежий воздух. Он остановился и замер, глядя на цветущий сад. Так он стоял, пока не услышал голос Лоренцо: — Я закончил осмотр. Как и думал. Подай марганцовку, ватку и пинцет. Грегори немедленно принялся выполнять указания, подавая врачу все необходимое. — Вскипяти воду и принеси лампу из моего кабинета, у микроскопа. Будем зашивать. Грегори быстро вышел из комнаты и вернулся с наполненной емкостью, вновь убегая. Лоренцо тем временем опустил металлические инструменты в таз с кипятком и подготовил место для работы. Вернувшись с поднятыми руками, с моноклем на глазу, он бросил строгий взгляд на Грегори. — Твоя задача — светить. Держи лампу ровно, так, как я скажу. Повреждение требует наложения швов. Даже не хочу знать, что он делал с ней такого, что все разорвано. Работа предстоит точная, но несложная. И молись, Грегори, чтобы моя рука не дрогнула. Лоренцо надел стерильные перчатки и посмотрел на юношу. — Соберись, молодой человек. Чем меньше ты будешь нервничать, тем быстрее мы справимся. — Да, — пробормотал Грегори, поджав губы, затем решительно добавил: — Я справлюсь. — Отлично. Тогда приступим. Возьми упаковку с шелковыми нитями, открой ее и опусти их в кипяток. Грегори кивнул и поспешно поставил табурет рядом с кроватью, накрывая его чистой простыней из комода. Лоренцо разложил стерильные инструменты на подготовленной ткани, сел в неудобной позе между ног девушки и принялся за работу. Опыт давно приучил его сохранять концентрацию даже в самых неподходящих условиях. — Проверь ее пульс, — попросил Лоренцо, не отрываясь от своего дела. Грегори приложил пальцы к ее шее и, почувствовав слабую пульсацию, кивнул. — Пульс есть. Она спит. — От того лучше. Если она проснется, начнет вырываться, и мы ничего не сможем сделать. Поэтому работаем быстро, без задержек. — Лоренцо взял марлевые тампоны и начал аккуратно прижимать их к месту кровотечения. Он согнул ей ноги, уложил удобнее и кивнул Грегори — держать лампу и освещать рану. Остановив обильное кровотечение и тщательно очистив область повреждения, Лоренцо взял стерильную иглу и кетгут[21]. Он коротко выдохнул и приступил к наложению швов. — Господи Всемогущий, даруй мне силу и мудрость, чтобы мои руки служили Твоей воле, — тихо бормотал он, прошивая глубокие слои ткани кетгутом. — Пусть я буду орудием Твоей милости, сохраняя жизнь и облегчая страдания. Пот стекал по лбу и вискам, но Лоренцо не останавливался. Его лицо оставалось сосредоточенным, а монокль удерживался напряжением брови. Закончив внутренние швы, он перешел к наружным, использовал шелковые нити и делал завершающие узлы с предельной аккуратностью. Наконец он отрезал излишки нитей и наложил стерильную марлю на рану. Напряжение в воздухе постепенно рассеялось. Свежий утренний воздух из приоткрытого окна принес облегчение. Лоренцо выдохнул, а Грегори расслабил плечи, дрожавшие все это время. — Вот и все. — Лоренцо отложил инструменты в сторону, снял перчатки и выпрямился. — Завтра посмотрим. Если кровотечение остановится, все заживет быстро. — Он бережно выпрямил ноги девушки, положил их на простыни. — Гематомы, — нахмурился он, осветив синие и фиолетовые пятна в области таза. — Были симптомы? — До аборта она плохо передвигалась. Могла, но с трудом. И ей было больно. — Еще бы, — покачал головой Лоренцо. Он задумчиво прикусил губу и внимательно осмотрел ее тело: живот был покрыт мелкими точечными ожогами, старыми рубцами и синяками. — Думаю, перелома нет. Таз симметричен. Возможно, трещина, но точно сказать не могу без специализированной диагностики. А раз путь в больницу для нас закрыт, будем лечить ее здесь. Он осторожно надавил на гребни подвздошных костей. — Подвижности нет, — констатировал он, вытирая пот со лба. Грегори молча наблюдал за действиями врача, стараясь следить за его руками. — Если завтра она сможет ходить без сильной боли, значит, это лишь небольшая трещина или ушиб. Восстановление пройдет быстрее. — Я… — Лучше иди, — тяжело вздохнул Лоренцо, проводя рукой по вспотевшему лбу. — Ей нужен покой. Грегори виновато опустил взгляд и быстро покинул комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Лоренцо подошел к соседней кровати и заправил ее свежим постельным бельем. Он снова ощутил ноющую боль в мышцах и спине. Усталость навалилась, но работа еще не была завершена. Мужчина принес таз с теплой водой из ванной и начал протирать тело девушки влажным полотенцем. Он бережно омывал ее тело — руки, живот, лицо — избавляя от крови и грязи. Ее тело оставалось неподвижным, словно жизнь уже покинула его. После дозы обезболивающего девушка погрузилась в глубокий, безмятежный сон — тот самый сон, о котором, возможно, давно мечтала. Лоренцо сел у изголовья кровати, положил ее голову на колени и осторожно омывал распущенные волосы. Его дрожащие руки гладили ее голову, и в памяти всплыл образ покойной жены. Тогда он тоже ухаживал, омывал, кормил и покорно ждал, пока болезнь не заберет ее окончательно. Сняв монокль, он продолжал промывать волосы мягким мылом, пока они не стали гладкими и послушными. Лоренцо аккуратно расчесал их, отложил таз в сторону и поднял девушку на руки. Осторожно переложив ее на чистую кровать, он смазал синяки лечебной мазью и укрыл одеялом. Прикрыв окно, он быстро убрал беспорядок в комнате. На тумбочке он оставил обезболивающее, стакан воды и ромашковый чай. На табуретку положил чистую рубашку, штаны и халат. Лишь теперь все было закончено. Лоренцо заперся в ванной, где снял грязную одежду и накинул халат на подрагивающие плечи. Усталость накатывала волнами. Больная рука сделалась тяжелой, веки падали от продолжительного дня. Спать хотелось до боли в глазах, но долгожданный сон прервал тихий плач снаружи дома. Он приоткрыл входную дверь. На лестнице, прижав ноги к груди, сидел Грегори и тихо плакал, уткнувшись лицом в локоть. Лоренцо молча подошел и сел рядом, положив руку на его подрагивающее плечо. Дуновение ветра было теплым, разнося по всему саду, успокаивающий аромат цветов, а листья деревьев тихо напевали утреннею мелодию умиротворения. Лишь тихий плач юноши прерывал звуки природного порядка августовской зари. Мужчина смотрел на молодого человека. В его воображении возникал образ подавленного, сломленного юноши, лишенного свободы юности войной и требованиями отца. Все, кто был знаком с Тьерри Саварром знали, что следует за отказом. Оккупанты ценили его за верное служение и готовность хранить в тайне их грязные поступки. Тьерри подметал за ними оставленную грязь, а сына приказывал все выкидывать. — Я больше не вынесу этого, — хрипло выдохнул Грегори. — Смотреть, как над ними издеваются, оставаться там хоть еще день — все это невыносимо. Лукас умоляет меня не уходить, говорит, что это единственный способ помочь. — Слова оборвались рыданиями, и вдруг он схватил Лоренцо за грудки. — Сколько еще мне нужно это терпеть?! Годы испытаний закалили сердце Лоренцо, лишив его привычки отвечать добродушно или экспрессивно. Но он был человеком — чувствовал и понимал больше, чем показывал. Все его переживания были внутри, и он оставался вместе с ними наедине, когда никого не было рядом. Лоренцо перехватил его запястья и, мягко произнес: — Успокойся. Хватит. — Он притянул Грегори к себе, обнял и похлопал по спине. — Все пройдет. Ты больше не один. — Это ради Сопротивления, ради них. Лукас твердит, что они помогут. Чем больше мы узнаем, тем скорее придет свобода. Но какая свобода, если мы губим собственный народ? — Сопротивление, значит… — прошептал Лоренцо, тяжело вздыхая. Мужчина посмотрел на небо, усеянное звездами, продолжая гладить его по плечу, успокаивая. Он нервно кусал губы, понимая, что все может быть гораздо хуже, чем казалось изначально. Лоренцо хотел бы вмешаться, но понимал, что это может только усугубить ситуацию — за ним и так наблюдают слишком много глаз. Ветерок ударил по щекам Лоренцо. Он расслабил нахмуренные брови, потрепал Грегори по растрепанным, влажным от пота волосам. — И все это я начал, чтобы вернуть Антуана, — устало проговорил юноша. — Ладно. Пойдем в дом, выпьешь ромашковый чай, я уложу тебя спать, — прервал его Лоренцо, понимая, что разговоры о прошлом только ранят еще сильнее. Он уложил Грегори в спальне своих покойных братьев и направился в кабинет. Уставший, изможденный, он включил настольную лампу и опустился за рабочий стол. Потянувшись к телефону, приложил трубку к уху, барабаня пальцами по столу. Наконец, на другом конце провода раздался сонный голос: — Я вас слушаю. — Оберштурмбанфюрер, — устало проговорил Лоренцо. — Вы, должно быть, ждали моего звонка. — Лоренцо! Да, вы правы. Мне доложили, что Грегори… — он сделал паузу, и сердце Лоренцо пропустило удар. — Появился в борделе с вами, забрал все медикаменты и еще кое-что. Надеюсь, с вами все в порядке? — Именно поэтому я звоню, — Лоренцо опустил голову на руки. — Это сделал я, и со мной все в порядке. Мне пришлось срочно провести операцию одному человеку. — И как я понимаю, в больнице это сделать было невозможно. — Вы правы. Таких, как она, либо убивают, либо оставляют умирать в постели. Вы сами говорили: никакой лишней документации. — Я вам говорил, что объекты в таких случаях будут ликвидированы, вы же все равно сделали все по-своему. — Объект…— проговорил Лоренцо. — Я беру на себя ответственность. — Она слишком много знает и слышала. — Я беру на себя ответственность. Как когда-то взял ее за вас и вашего сына. В трубке повисло молчание. Раздался усталый вздох: — Я закрою на это глаза не потому, что одобряю, а лишь потому, что в вечном долгу перед вами. Избыточный материал… Ладно, забудем об этом. Оформите ей документы. У таких, как она, их отбирают. Придумайте имя, фамилию, легенду. Раз уж вы взяли ответственность за эту жалкую жизнь, оформите все должным образом. Не забудьте заставить ее молчать. Нужно письменное заверение; пусть она подпишет, что не проронит ни слова. Без этого документа она не имеет права выходить из дома, пока я не увижу его у себя на столе. — Голос на том конце провода покашлял и добавил: — Я не понимаю вас, доктор. У вас слишком большое сердце. От вас требовалось лишь одно, а вы берете на себя все. — Оберштурмбаннфюрер, — тихо сказал Лоренцо, — мы никогда не поймем друг друга. Вы служитель Гестапо, я — врач, я делаю свою работу. Вы дали клятву своему богу, я — своему. — Я готов помочь с документами, чтобы она могла подписаться, — произнес Фридрих. — Но при одном условии. Вы осматриваете моего близкого друга, и впредь беспрекословно слушаетесь меня и помогаете мне и моему сыну. Даже если с виду мы будем вполне здоровы. — Я согласен. Осмотрю. Что нужно для документов? — Имя, фамилия. Возраст по умолчанию — двадцать один год. Помните: вы обязаны помочь моему другу. У него боль в колене, а он обожает теннис. Трудно жить, когда лишен своего удовольствия. И учтите: ждать документы придется не меньше двух недель. До тех пор не выпускайте ее на улицу. И еще, Лоренцо… — он замолчал, а потом внезапно рассмеялся. Как показалось Лоренцо, смех был совсем не радостным. — Мне не терпится узнать, до чего доведет вас ваша добродетель. Люди творят добро, пока им это удобно. Потом они упираются в потолок и дальше не идут. Я хочу увидеть, где именно находится ваш потолок. — Надеюсь, я вас приятно позабавил, — тихо сказал Лоренцо, сжимая трубку в ладони. — Спите спокойно, Лоренцо. Я с нетерпением жду продолжения. Франция — такая забавная страна. Каждый день что-то новое… Наконец-то что-то интересное. Вы делаете мою службу веселее. В трубке раздались короткие гудки. Лоренцо опустил голову на стол и выдохнул сдавленным стоном. Сон так и не наступил — мужчина остался один, со своей усталостью и бессилием. День выжег его дотла, и больше всего на свете он жаждал хотя бы минуты покоя. Лоренцо не спал до позднего утра, проведя часы в своем кабинете. Работал над личным проектом, значимым скорее для него самого, чем для кого-либо еще. Альбом с гербариями продолжал пополняться. Сегодня он, наконец, завершил страницу с подснежниками — теми самыми, что собирал и сушил с весны 1943 года. [1] Термин «чистота» в нацистском дискурсе имел идеологический подтекст — подразумевал расовую и политическую «очистку» общества. [2] Оберштурмбаннфюрер — звание в войсках СС, примерно соответствующее подполковнику. Возглавлял отдел или региональное управление. [3] Промывание и дренирование раны — стандартная процедура для лечения гнойных воспалений. Рану промывали раствором, а затем устанавливали дренаж — полоску ткани или резиновую трубку для оттока гноя. [4] Ихтиоловая мазь — лекарство на основе сернистых соединений, использовавшееся для лечения гнойных воспалений, нарывов и ожогов. [5] Сульфаниламидные препараты (например, стрептоцид, пронтозил) предшественники современных антибиотиков: они тормозили рост бактерий и помогали организму справляться с инфекцией. [6] Ариец — термин нацистской расовой идеологии, означавший «расово чистого» немца северного типа (светлые волосы, голубые глаза). [7] Белевиль — район Парижа, известный в 1930–40-х как рабочая окраина с кабаре, барами и борделями. [8] Фенобарбитал — широко применялся в Европе как противосудорожное и снотворное средство. Использовался при эпилепсии, бессоннице, треморе. [9] Во Франции во время оккупации бензин выдавался только по специальным талонам. [10] Система продуктовых карточек была введена во Франции в 1940 году и действовала до конца 1940-х. По ним можно было получать хлеб, мясо, молочные продукты и другие базовые товары. [11] Привет! (фр.) [12] Эрготин — препарат, вызывающий сокращение кровеносных сосудов. [13] Испанский грипп — пандемия 1918–1920 годов, унесшая десятки миллионов жизней в Европе и по всему миру. [14] Парижский университет (Сорбонна) — один из старейших университетов Европы, главный центр науки и образования во Франции. [15] Бастилия — район Парижа вокруг площади Бастилии. [16] Штурмбаннфюрер — офицерское звание СС, соответствующее майору. [17] Барбес — район на севере Парижа, известный в 1930–40-е годы как эмигрантский квартал. Здесь селились выходцы из Северной Африки, Испании (после Гражданской войны), Италии, Восточной Европы. Район славился дешевым жильем, криминалом, притонами и был тесно связан с подпольем и мафией. [18] Жандармерия — часть французских сил правопорядка, военизированная полиция, подчинявшаяся Министерству обороны. [19] Под «освобождением» имеет в виду немецкую оккупацию Франции. [20] Того — колониальная территория в Западной Африке; до Первой мировой войны находилась под управлением Германии, а с 1919 года являлась подмандатной территорией Лиги Наций, разделенной между Францией и Великобританией. [21] Кетгут — один из самых старых хирургических шовных материалов.