Гроза на заре

В Барбесе жизнь начиналась с пяти утра. Люди выстраивались в очереди за хлебом; те, кто хотел быть первыми, приходили задолго до пяти. Страшно было представить: если хлеба не хватит, придется идти на другую улочку и становиться в конец очереди. Поэтому Дидье Бертран пришел уже к четырем утра, чтобы избежать давки среди женщин, детей и стариков. Дидье встал у самой двери, давая понять: очередь начинается с него. На этот раз решил, что уступать никому не будет. В прошлый раз его доброта обернулась пустыми руками. Подходящие люди — кто в шляпах, кто в тряпье, а кто и вполне прилично одетый — бросали осторожные взгляды на хмурого Дидье и старались держаться в стороне. Парижане даже в нищете стремились выглядеть достойно, но в четыре утра в квартале иммигрантов мало кто рассчитывал встретить знакомых. Дидье продолжал хмуриться, всем своим видом давая понять, что за хлебом пойдет первым. Настороженность окружающих была не наигранной. Ростом он не вышел — метр семьдесят с небольшим, как и его брат, — зато отличался массивной, плотной мускулатурой. Пуговицы рубашки почти всегда расходились, оголяя грудь, густо покрытую волосами. Этот плотный волосяной покров придавал облику дикость и суровость: волосы росли повсюду, даже фаланги пальцев и тыльные, венистые стороны рук были покрыты мягким слоем. Зато лицо у него оставалось ухоженным. Щетина и усы проступали всегда, но до запущенности он себя не доводил: раз в месяц все же брался за бритву, хотя уже через сутки щетина отрастала снова. За головой он следил особенно тщательно. Темные волосы были аккуратно подстрижены и уложены боковым пробором; мягкие завитки спадали на лоб, придавая облику рассеянную сосредоточенность. Его внешность многие находили очаровательной и при случае не забывали ему об этом напомнить. По сравнению с Лукасом — миловидным, лишенным растительности и с глазами, искрившимися наивностью, — Дидье выглядел его полной противоположностью. Карие глаза с резко опущенными уголками, сходящимися в угловатую линию, напоминавшую сломанный скат, и узкие губы с поникшими краями придавали лицу выражение усталой, почти каменной грусти. Нос с легкой горбинкой, густые сведенные брови, мощная челюсть и прямой, неподвижный взгляд завершали этот суровый облик. Девушки, появлявшиеся в его жизни, больше всего ценили его скулы. Они у него были идеальные — четкие, но не резкие, отчего пальцы невольно тянулись к ним. Когда-то это льстило ему. Теперь он поклялся, что ни одна женщина не коснется его лица. «Не для лживых и лицемерных создано это прекрасное лицо», — твердил он себе. После развода в 1942-м он принял аскетический образ жизни. Любовный вздох женщины он воспринимал как оскорбление своему существу, любое слово становилось сродни выпущенной в сердце пуле. Он гнал прочь любое движение, намекавшее на близость, словно это было самое мерзкое, что он видел в своей жизни. Решил: любить его искренне может лишь он сам. Вначале сдерживать необузданное желание было мучительно, но через год он овладел собой. Тем временем очередь растянулась по всей улице и сворачивала за угол, когда солнце уже осветило мостовую. Дидье, простоявший уже два часа, не двигался. Армейское прошлое давало ему силы. Он стоял, словно страж у дверей пекарни, хотел войти первым и по талону получить свежий, хрустящий багет, а затем с спокойным сердцем встретиться с Джованни на площади Тертр в Монмартре[1]. День обещал начаться по-настоящему волшебно, если бы не легкое похлопывание по руке и старческий, жалобный голос: — Месье, доброго утра. Не уступите ли вы мне место? Ноги едва держат — умру прямо здесь, в ожидании хлеба. Дидье шумно выдохнул, стиснув челюсти от злости. Он не должен был уступать. Он поклялся себе, что такого больше никогда не повторится. — Прошу вас, — с натянутой улыбкой произнес он, отходя в сторону. — Спасибо вам, месье, — отозвалась старушка, становясь первой в очереди. Тут же за спиной он почувствовал новое похлопывание. — Месье, — заговорил мужской голос, — пропустите, пожалуйста. Сегодня у сына день рождения, а как я явлюсь без хлеба? Надо же чем-то отметить. Дидье нахмурился, снова вознося проклятия небесам, и отступил. Отступая назад, он встретился взглядом с беременной, молодой женщиной, придерживая обеими руками большой живот. — Месье, если вам не составит труда… Дидье молча уступил и ей. Отходя дальше, он заметил ребенка, сидевшего на мостовой и игравшего с камнями в луже. Так Дидье оказался в середине улицы, моля Бога поскорее получить хлеб и уйти прочь. Он простоял так до девяти утра. К этому времени Дидье уже начинал нервничать — хлеб обычно заканчивался раньше. Увидев на полках лишь несколько поломанных багетов, он ругал себя за слабость. Он машинально схватился за сердце, разглядывая жалкие остатки. Выбора не оставалось: его порция будет собрана из крошек, корок и мякоти. Подойдя к кассе, он протянул талон и тут же, словно по привычке, гордо вскинул голову. За прилавком неизменно стояла та же девушка. Само по себе это было еще полбеды. Куда сильнее раздражала ее смуглая кожа и платок, скрывавший волосы. Во время службы в Того он видел самых разных людей — там белые были редкостью. В Париже же ему хотелось видеть французов, а не выходцев из колоний. И все-таки он корил себя и за это раздражение: Барбес издавна был кварталом арабских эмигрантов, и ожидать иного было наивно. Он не задерживал на девушке взгляд. Зато она, за годы работы и постоянного присутствия Дидье в очереди, изучила его внешность до мельчайших деталей. — Bonjour[2], — откашлялся он, ткнув пальцем в прилавок за ее спиной. — Наскребите что-нибудь. — Вы сегодня здесь с раннего утра, месье, а пришли почти последним, — с досадой проговорила девушка. — И что? — поморщился он. — Хлеб подавай. — Я для вас припрятала, — улыбнулась она и достала из-под прилавка целый багет в бумажном пакете. — Вот, прошу. Вы так доблестно пропускали всех… — Денег у меня нет, — перебил ее Дидье, взглянув с отвращением. — Ты что, следишь за мной? Мне пожаловаться? — О нет, месье, простите… я не со зла. Вы всегда стоите первым в очереди. Возьмите, денег не нужно. Дидье с недоверием взял багет и швырнул талон на прилавок. Его взгляд, помимо воли, задержался на ее лице. Оно было теплым по линиям и цвету: темные глаза, густо обрамленные ресницами, смотрели спокойно; брови плотные, четко очерченные, придавали взгляду собранность; щеки были мягко округленными; кожа смуглой, словно впитавшей солнце. Небольшой, аккуратный нос и четко очерченные губы создавали ощущение цельности, той редкой гармонии, которая не требует усилий. Она была слишком красивой в его глазах — уже почти год, каждое утро, он отмечал это про себя, как неприятный, навязчивый факт. И именно это вызывало в нем раздражение. Ее лицо казалось слишком мягким, слишком добрым, почти доверчивым, словно в нем не было ни тени настороженности. Эта открытость, неуместная в его мире беззащитность рождали у Дидье глухое отторжение. — Господи боже, — сказал он сквозь дрожь. — Не следи за мной. Au revoir[3]! — До свидания! — помахала она рукой, но Дидье быстро скрылся за дверью, чуть ли не выбивая ее из петель. Он бежал к площади Тертр со всех ног — уже опаздывал на встречу. Багет оставался теплым, вероятно последним, что достали из печи. Вдруг он резко остановился, достал хлеб, понюхал, отломил кусочек, попробовал. Вроде не отравлено. Он оглядел прохожих подозрительным взглядом, сунул багет обратно в пакет и снова побежал. Узкая мостовая вывела его к небольшой площади, спрятанной среди извилистых улочек Монмартра. Здесь, на Тертр, всегда царила суета — шум шагов, запах цикория и свежая краска на полотнах. Работники кафе выносили круглые столики на улицу, под каштанами теснились мольберты. Художники, закутанные в шарфы, спорили, смеялись, предлагали прохожим портреты. В воздухе стоял терпкий запах лака, а над площадью витала особая тишина Монмартра, веками оберегая мечтателей. Лишь красные флаги и бродившие по улочкам солдаты нарушали сказочную картину, привычную каждому парижанину. Дидье, запыхавшись, быстро осмотрел площадь и сразу нашел взглядом Джованни и его дочь Паолину. Девочка сидела на скамейке, поджав ноги, и рисовала мелками на куске картона. Сам Джованни, закинув ногу на ногу, не упускал случая разглядывать каждую проходящую мимо мадемуазель. — Привет, — выдохнул Дидье и сел рядом. Они быстро пожали друг другу руки. Девочка, похожая на отца, подняла глаза и поздоровалась: — Здравствуйте. — Привет, держи. — Он протянул пакет. — Кушай на здоровье. Паолина сразу схватила багет и набросилась на него с жадностью. — Она что, ничего не ела? — нахмурился Дидье. — Ела, — кивнул Джованни. — Дети нынче ненасытные. — Ну ясно, — буркнул Дидье. — Как прошла пятница в борделе? — Событий навалилось… В последний раз так было, когда мы подделали большую партию франков в тридцать третьем. Франсуа пустил прооперированную девушку по второму кругу, а Лоренцо увел ее к себе. — Вот идиот… Сейчас бы шлюх у себя дома держать. — Тише ты! Ребенок же слышит. — Могу сказать то же самое про тебя. — Паолина, — прокашлялся Джованни. — Вон дети играют на площади. Побегаешь с ними? А папа пока поработает. — Хорошо, — радостно согласилась девочка и, оставив отцу недоеденный хлеб, весело устремилась к резвящимся детям. — А что со следователем? — Все прошло удачно, — тихо сказал Джованни. — Девушку тоже убрали. — Ну, не велика потеря. Если бы не убрали, вас бы всех пристрелили на месте, включая малого. В планах Лукаса всегда умирает или все свидетели, или все его подчиненные. — Какой же ты мерзкий, — ткнул его в бок Джованни. — Проявил бы хоть каплю сочувствия. — Никакого сочувствия к проституткам у меня нет. — Они там не по своей воле находятся. — Тогда давно должны были повеситься, если уж не по своей воле. Чего тянут? — Совершенно бесполезно, — простонал Джованни. — Главное, что дело закончено. Цель ликвидирована. — А орудие убийства? — Это немецкая вещь. Никого не насторожила. — Ну смотри у меня, — покачал головой Дидье. — Если захотят, докопаются до правды. Есть какое-то поручение для меня? — Лукас велит явиться в среду на офицерский вечер у Фридриха и продолжать исповедовать свою «ненависть» к младшему брату. — Сделаю. Еще что-то? — Сегодня вечер у Тьерри Саварра. После него заезжай в Марэ[4]: забираешь трех евреев и везешь их за город. — Что с патрулями? — Пока что докладывают о кордонах[5] в Барбесе и Белевиле. Дидье задумчиво взглянул на чистое голубое небо и прикрыл глаза. Его главным даром была память. Когда-то, в корсиканской мафии, все нужно было запоминать без бумаг. При оккупации этот навык пригодился еще больше. Он мысленно вырисовывал карту Парижа: маршрут из Пасси[6], где жили Саварры, к северу города, где патрулей было меньше. Он отметил и запасной путь — на случай, если Фридрих или Каспар предупредят о блокпосте, где его будут проверять как исполнителя их поручений. — Понял. Все сделаю, — кивнул Дидье, открыв глаза. — Значит, мы с тобой прощаемся? — Получается, что так. Я сделал свое последнее дело. Пора позаботиться и о семье. — Так где ты решил остановиться? — Амьен[7]. Там тихо, спокойно. Самое то, что нужно ребенку. — Помню тебя бестолковым идиотом, теперь вижу любящего отца, что начинает жизнь заново, — посмеялся Дидье. — Я помню тебя простым, полным силы и страсти пареньком, а теперь передо мной женоненавистник и аскет. Вот уж кто точно свернул не туда. — Между прочим, у меня все оправдано. — Ну да, конечно, — прищурился Джованни и передразнил его: — «Они все лгут, все противные, им нужны только деньги, у них нет ни мозгов, ни сердца…» — И в чем я не прав? — возмутился Дидье. — Женщины — самое прекрасное, что есть в нашем мире, мой друг! — он подсел ближе, размахивая руками. — Это дыхание самой жизни, ее главное проявление! Как ты можешь быть таким слепым, il mio amico![8] — У меня есть мозги, а у тебя их нет. Вот и все. — Может, у меня нет мозгов, но зато у меня есть сердце, — гордо вскинул голову Джованни. — Ну да, сердцеед ты наш… Договорить он не успел. Детский плач пронзил всю площадь, и оба подскочили с места. Паолина горько рыдала, схватившись за коленку, и изо всех сил звала отца. — Cara mia![9]— схватился Джованни за голову. — Ну, бывает, — хмыкнул Дидье, но тут же получил сильный толчок от друга. — Раньше, когда мы шутили, ты меня не бил! — Мы были пацанами, а не взрослыми людьми, — зло пробормотал Джованни, бросаясь к дочери. — Дети такие непоседливые, Господи, помилуй, — проворчал Дидье, оставаясь на скамейке. Правды ради, он не ненавидел детей. Подшучивал над ними, но больше по своей натуре, чем из злобы. Глядя, как Джованни аккуратно дует на ранку дочери, Дидье не удержался от улыбки. Друг его уже обрел семью, стал отцом и мужем, а у самого за плечами лишь неудачный брак, бандитское прошлое, месяц тюрьмы и служба в Того. Детей у него не было, хотя иногда он задумывался, что, может, хотел бы. Глядя, как друг несет дочь на руках, он погрузился в воспоминания: когда-то ему самому довелось на короткое время стать опекуном одного мальчишки. Аделаида Дюран познакомилась с Пьером Бертраном через знакомую. Ее молодой человек был лучшим другом Пьера, и в один из вечеров, на дне рождения подруги, они впервые встретились взглядами. Время было тяжелым — 1915 год, первый год Великой войны, когда любое проявление тепла, любой намек на чувство казались почти спасением, чем-то, за что можно было ухватиться, чтобы не утонуть в тревоге и ожидании дурных вестей. Положение в семье Дюран к тому моменту уже стало тяжелым и неустойчивым. В семье было шестеро: отец, Андрэ Дюран, мать, Жозефина, младшие братья — близнецы Рафаэль и Кристоф, еще один брат, Лоренцо, и сестра Кассандра. Аделаида была старшей и с ранних лет привыкла нести ответственность за остальных. Оба близнеца ушли на фронт: Рафаэль к тому времени числился погибшим, второй продолжал службу, и каждая весть с передовой становилась для семьи испытанием. Кассандра тяжело заболела. Отец, работавший врачом, не имел возможности оставить больницу даже на день — в такие времена он считал это своим долгом. Мать помогала ему, сколько могла, и забота о самом младшем, Лоренцо, почти полностью легла на плечи Аделаиды. Пьер стал для нее тихим, неожиданным спасением от этой изматывающей жизни. Элегантный, красивый, хотя и заметно ниже ростом — в семье Дюран все были высокими. Отец, почти под два метра, и сама Аделаида, выделявшаяся своей статной фигурой. Эта разница, впрочем, нисколько не смущала Пьера. Предрассудки отходили на второй план, когда его внимание без остатка захватывала такая яркая женщина с зелеными глазами, в которой было одновременно и спокойствие, и внутренняя сила. На тот момент Аделаиду мало волновал вопрос, кем именно работал Пьер Бертран. Она знала лишь основное: он был тесно связан с криминальным миром, состоял в корсиканской мафии и помогал своему лучшему другу Доминику Готье отмывать деньги через собственную типографию. Но его криминальная жизнь не касалась ни ее самой, ни ее семьи — и это было для Аделаиды главным. Пьер умел четко обозначать границы дозволенного, строго разделяя работу и личную жизнь, поэтому мысль о браке с ним не вызывала у нее страха или сомнений. Они оба были красивыми и молодыми, с пылким сердцем и жадным взглядом на жизнь, и этого, казалось, вполне достаточно для того, чтобы построить семью. В начале апреля 1916 года у них родился первый сын — Дидье Бертран, а спустя два года, в середине июня, появился и второй, Лукас Бертран. Однако это были годы не только рождений, но прежде всего потерь. В 1916 году пришла весть о гибели на фронте Кристофа, а в 1917-м семья пережила смерть дочери Кассандры. Из детей у родителей остались только Аделаида и самый младший, Лоренцо. Положение усугубилось состоянием здоровья Андрэ Дюрана, который, работая на износ в годы эпидемии, заболел гриппом. Следом за ним слегла и мать. Все эти годы Аделаида изо всех сил старалась удержать вокруг себя подобие счастливой, устойчивой жизни. Уже после окончания войны умер отец, а почти сразу за ним — и мать. На ее плечах остались одинокий Лоренцо и двое маленьких сыновей. Вскоре было принято решение отправить Лоренцо в монастырь — не случайно и не без настояния отца Натаниэля Лорана, монаха-священника аббатства Нотр-Дам дю Бек-Елуэн, служившего в церкви. Он был давним другом семьи: венчал родителей, крестил ее братьев и сестру, благословлял ее брак, крестил ее детей и отпевал всех ушедших. Такому человеку Аделаида могла доверить воспитание сложного, замкнутого ребенка. Теперь нужно было думать о будущем, поднимать сыновей и заново выстраивать семейную жизнь. Страсть, внезапно вспыхнувшая между ней и Пьером, так же быстро угасла. Супруг довольно скоро завел любовницу, но на фоне пережитого горя это почти не задело Аделаиду: за шесть лет она потеряла все, что имела, и подобные вещи уже не могли причинить настоящей боли. При этом между супругами сохранялись уважительные отношения. Они больше не любили друг друга, но семью сохранили ради детей. Общались как хорошие приятели, не обвиняя и не упрекая друг друга; их жизненные пути по-прежнему совпадали, и развод казался ненужным, пустым жестом. Каждый жил своей личной жизнью, но о семье они не забывали никогда. В этом была их странная, почти редкая совместимость: они словно были предназначены друг другу скорее как надежные союзники и друзья, нежели как любовники. Аделаида отдавала себя детям целиком, и дети, надо признать, росли у них талантливыми. Первое, что бросалось в глаза родителям, — безупречная память у обоих мальчиков. Стихи они запоминали почти с первого раза, целые блоки текста могли воспроизводить без запинки, словно однажды увиденное или услышанное навсегда укладывалось у них в голове. Однако при всей схожести способностей их пути с самого начала складывались совершенно по-разному. Лукас по натуре был харизматичным и артистичным ребенком. Он любил танцевать, читать стихотворения, забираясь на стул перед гостями на каждом застолье, и мог целый час декламировать поэмы наизусть, не теряя живости и азарта. Он продолжал до тех пор, пока Пьер не уставал и не прерывал его на самом интересном месте, поднимая бокал и, смеясь, выпивая за здоровье сыновей. Сначала Лукаса отдали в секцию народных танцев, затем — в церковный хор, и уже в десять лет, он заявил, что хочет стать актером. Так начался его путь в авангардном театре де л’Увр, где поначалу он играл второстепенные роли персонажей малого возраста, а по мере взросления получал все более заметные партии, постепенно занимая все более заметное место в труппе. Здесь не было ни сомнений, ни споров. Его талант признавали безоговорочно, и родителей не терзали тревоги о его будущем: Лукас с самого детства проявил себя как артист и им, по всей видимости, и должен был остаться. Дидье же был совсем другим. Старший сын рос замкнутым, болезненно молчаливым ребенком, и его безупречная память нашла себе иное применение. Когда он закрывал глаза, перед ним возникали картины зданий — с ясными формами, без расплывчатости и искажений. Четкая структура зданий и их логика давались ему легче всего. Чтобы дать этому выход, Дидье прямо из памяти переносил на бумагу дома и улицы — с архитектурными ошибками, с неточными пропорциями, но с поразительной точностью деталей: он воспроизводил каждый штрих, вплоть до того, какого изгиба были решетки на балконе здания, мимо которого он проходил в тот день, когда впервые обратил на него внимание. Аделаида и Пьер были уверены, что и жизнь Дидье сложится благополучно. Они рассматривали для него поступление на архитектурный факультет, полагая, что тонкости пропорций и расчетов он освоит за считанные месяцы, а дальше все будет зависеть лишь от таланта и усердия. Забота Аделаиды о детях была скорее естественной, чем изматывающей. Оба сына росли чистоплотными, умели убирать за собой, при необходимости готовили еду, относили вещи в прачечную и не перекладывали на мать лишние обязанности. Уже в подростковом возрасте они были достаточно самостоятельны. Благодаря этой самостоятельности и спокойному, уважительному укладу семьи у Аделаиды появилось время для себя — и вместе с ним в ее жизни появился любовник. Пьер не проявлял ревности и не горячился: напротив, когда слухи расползлись дальше и дошли даже до корсиканской мафии, он встал на защиту супруги. Он говорил, что и он, и Аделаида — люди ненасытного характера, что в объятиях друг друга они давно не находят утешения, а его жена, все еще ухоженная и красивая, несмотря на возраст, но сохранившая молодость, имеет полное право брать от жизни то, чего требует ее женская натура. В корсиканской мафии, где верность считалась высшей ценностью, на их уклад смотрели неоднозначно. Любовницы Пьера никого особенно не волновали, но единственный любовник Аделаиды — к тому же младше ее на десять лет — вызывал явное раздражение и ставил самого Пьера под сомнение. Его воспринимали как человека, не умеющего поставить супругу на место, и именно это казалось соклановцам недопустимым. Понадобилось несколько лет, чтобы объяснить им этот необычный быт семьи Бертран и раз за разом повторять одни и те же слова: они ищут утешение в молодой крови, но не ищут страсти друг в друге; при этом по ночам все равно возвращаются домой, ложатся в одну постель и до утра могут говорить. Она — его духовная супруга и останется ею навсегда, так же, как и он для нее останется духовным супругом. К воспитанию детей у Пьера был свой, довольно четко выстроенный подход. Он проводил с ними не так много времени, но старался выбирать его осмысленно: выводил сыновей на прогулки, много говорил с ними о будущем и о планах, не был отчужденным, скорее внимательным и заинтересованным отцом. При этом у него существовал принцип, которому он следовал неукоснительно, когда дети обращались к нему с просьбами. Если кто-то просил денег, Пьер находил подработку, где можно было заработать ровно ту сумму, которая требовалась. Если нужен был совет, он не ограничивался словами, а в подтверждение своих мыслей вручал подходящую книгу — о любви, о работе или о дружбе. Он был человеком начитанным, привыкшим искать ответы в текстах, и стремился привить это детям. Лукас читал охотно, а Дидье — нет. Он вовсе не любил чтение, оно казалось ему скучным и бесполезным занятием. Это был осознанный выбор сына, и Пьер говорил об этом прямо: Дидье не хотел искать подтверждений, предпочитая слепо верить отцу на слово, и это его расстраивало. Он хотел, чтобы сыновья учились сомневаться, сопоставлять, опираться на разные источники, а не принимать истину исключительно из уважения к родительскому авторитету. Поэтому с Лукасом отношения у Пьера складывались проще — они были ближе друг к другу. Дидье же не был по-настоящему близок ни с одним из родителей, разве что молчаливо тянулся к матери, стараясь делать это незаметно, будто стыдясь собственных чувств. Откуда взялась такая сдержанность в семье Бертран, где этому никогда не противились, никто так и не смог объяснить. Родители не ругали детей за проступки, всегда старались говорить с ними и помочь разобраться, но Дидье раскрыться не решался. Он чувствовал, что большая часть благосклонности неизменно достается младшему брату: тот уже в юном возрасте строил актерскую карьеру, тогда как ему самому пока ничего не выпадало. Учился он в школе посредственно, почти не читал, любил много гулять и без чьих-либо наставлений выводил на бумаге здания, давая выход своему таланту так, как умел. Дидье и Лукаса во многом можно было назвать детьми своих родителей. Они не были усидчивыми, несмотря на разницу характеров. Лукас выражал свою энергию открыто, а Дидье — скрыто: в свободное время он бегал по улицам или уходил в зал таскать гири, а позже и вовсе занялся борьбой без правил. Здесь и начинались их сильные различия. Лукас не был крупным подростком, он не полагался на силу тела, только на харизму, миловидное обаяние зеленых глаз и хитрую улыбку. Дидье же делал ставку на физическую силу. В обоих текла необузданная энергия родителей, но выход она находила по-разному. Братья не были особенно близки. Сильной привязанности они не чувствовали. Лукас часто пытался поддеть Дидье, пошутить над ним при родителях, авторитета сильного он в нем не видел, а Дидье не чувствовал себя старшим братом, каким хотел быть — тем, кто поддержит, даст совет, утешит. Лукас был слишком самостоятельным для этого, поэтому в друг друге они не нуждались. Их семейная идиллия — пусть и своеобразная — дала трещину, когда Дидье в свои тринадцать лет стал принимать участие в подпольных боях. Сердце Аделаиды разрывалось, когда сын приходил избитый, с синяками под глазами и разбитыми губами. На вопросы матери он отмахивался, а в какой-то момент и вовсе перестал с ней разговаривать, считая, что она преувеличивает. Пьер же относился к юношескому порыву спокойнее, списывая все на бурление молодой крови, вспоминая и свою молодость, когда драки помогали справляться с сильными эмоциями, которое порой было невозможно контролировать. Все изменилось, когда Дидье пришел к отцу в типографию — вновь весь избитый, в рваной одежде. Тогда Пьер понял, что это была не просто драка на ринге, и что сын оказался втянут в серьезную передрягу. Дидье заявил, что задолжал крупную сумму денег по причине собственной самоуверенности. Он раздавал неточные прогнозы на исходы боев, в том числе призывал ставить на себя, поскольку был непоколебим в своей силе; так и накопился крупный долг. Пьер же холодно ответил, что это ошибки сына и он сам должен отдавать долг, а не втягивать в это родителей. Все, что он мог предложить ему для быстрого заработка, — это работу на корсиканскую мафию. Дидье согласился. Пьер привел сына к Доминику Готье, своему близкому другу, капо района Барбес. Доминик ориентировался на подпольный игорный рынок и все, что было связано с деньгами, в том числе и на небольшую контору, где подделывали купюры и монеты. Для начала Дидье проверили на способность отличать фальшивку от настоящих денег. Ни одной ошибки он не допустил, сразу указывая на подделку и объясняя почему — по структуре бумаги, по тому, как гравировщик дрогнул рукой, выводя линии. Доминик попросил его вывести купюру номиналом в сто франков. Получившийся результат удивил всех. Оставался последний шаг — опробовать эту купюру, и сделать это предстояло Дидье. Он уже слишком сильно уверовал в свою безнаказанность и в конце дня вернулся со сдачей с рынка. Дидье был принят на работу и достаточно быстро научился фальшивомонетчеству. Когда сумма долга была выплачена, он решил остаться на своей должности. Здесь его уважали, его талант принимали как нечто, подаренное богом. Пьер не настаивал на обратном — последний выбор он всегда оставлял за сыновьями. Так Дидье с тринадцати лет оказался частью криминального мира. Он вовсе забросил школу, проводил все время на улицах Барбеса, иногда даже оставался ночевать, не возвращаясь домой. Он стал частью другой семьи, позабыв о своей родной. Пьянки, уличные стычки — он все чаще лез в драки, не зная, куда деть накопившуюся силу. Поэтому его капо Доминик не нашел лучшего решения, чем отвести его в легальный бордель. В те годы подобное считалось почти обыденным способом посвящения — грубым, но социально допустимым жестом, через который мальчикам навязывали представление о мужественности и взрослении. Дидье смутился от визита в подобное место. Голос у него еще ломался, борода и усы росли неровно и неопрятно, из-за чего ему приходилось бриться. Единственным явным признаком взрослого мужчины были волосы на руках и мускулистое тело — но не сам он. Он все еще был подростком. Доминик тем вечером, сидя за столом, говорил Дидье о том, что хочет давать ему больше работы, что он может зарабатывать больше и, когда проявит себя, сможет пойти на повышение. Он даст ему образование финансиста, и после этого сможет не беспокоиться о собственной безопасности. Этими разговорами он успокаивал юношу и наблюдал, как тот оглядывает посетителей и молодых работниц. Взгляд его остановился на одной — женщине с усталым выражением лица, совершенно не сочетавшимся с праздничным вульгарным платьем. Казалось, душа ее была в другом месте, оставив тело здесь. Она приглянулась ему сразу, и Доминик, уловив это, быстро оплатил услугу проститутки, вкратце объяснил, что от нее требуется, и накинул сверху чаевые, чтобы все прошло как надо. Оказавшись в комнате, Дидье не знал, куда себя деть. До этого момента он удовлетворял свои потребности сам, и даже в голову не приходило, что можно иначе. Даже если у него и возникало желание дернуть за юбку, прижать к себе силой, он всякий раз представлял разочарование в глазах матери, а затем думал о том, что было бы, если бы к ней так же относились на улице. Становилось жутко неприятно, поэтому свои желания он сдерживал, а подходить и знакомиться попросту не умел. В этой комнате, как оказалось, можно было получить все, лишь заплатив нужную сумму: все желания, весь мир перед тобой, и она согласна, и он не причинит боли. — Здравствуйте, — смущенно поклонился он, сцепив руки перед собой. Больше ничего не произнес, остался у входа в комнату и упрямо смотрел в пол, все еще борясь с собой. Женщину рассмешил подобный стеснительный жест. Она взяла его под руку, усадила на край постели и с интересом разглядывала его порозовевшее лицо, осторожно поглаживала спину, плечи, шею. От этого Дидье почувствовал, как в нем по щелчку проснулось уже неистовое желание, сдерживать которое становилось все труднее. И этого он тоже смущался, сильно, до боли, вдавливая руки в пах и отворачиваясь от нее. — Дидье, ведь так? — Да… а вас? Как зовут вас? — Как вам будет удобно, месье. — Нет, ваше настоящее имя. Как вас зовут? — Мадлен. — Это же ваше ненастоящее имя, да? — нахмурился Дидье и решился заглянуть ей в глаза. Она была старше его — без сомнений. Едва заметные морщины на лбу и у носа выдавали возраст, но в его глазах она все равно оставалась прекрасной: темные волосы, голубые глаза и усталость на лице, ту самую усталость, которую он видел у матери, когда Лукас только учился ходить, а он сам был непоседливым ребенком. Женскую усталость он умел замечать сразу — она была иной, чем у мужчин. Мужчины подавляли ее, ложась спать, а женщины не смыкали глаз, продолжая до тех пор, пока дела не будут закончены окончательно: пока каждый ребенок не ляжет спать накормленным и умытым, пока не будет удовлетворен супруг или любовник, пока все, что требовал от нее весь мир, не будет исполнено. — Вас так заботит настоящее имя, — улыбалась женщина, — а ведь должно заботить совсем другое. — Нет. Неправда, — упрямился Дидье. — Я бы хотел обращаться к вам по настоящему имени. — Мадлен. Мое настоящее имя. Дидье чувствовал, что она лгала, но придавать усталости в ее взгляде еще больший вес не хотел, потому молчаливо принял это имя как настоящее. Она стала его первой женщиной, подарившей выход его необузданности. Та ночь стала для него открытием совершенно новой жизни, и ему казалось, что это лишь начало — то, что разовьет его страсть и желание еще больше. Но вместе с тем он хотел видеть в грустном взгляде женщины, лежавшей рядом с ним, хотя бы немного радости. С этим намерением он приходил к Мадлен каждый день и просил ее научить всему тому, что могло бы доставить удовольствие не только ему одному. За два года такой жизни он был на слуху, стал уверенным в себе, платил всегда щедро, без исключений, но никогда не забывал о Мадлен: приходил несколько раз в неделю и оплачивал всю ночь, чтобы она думала лишь о нем одном. Однажды, лежа рядом с ней, он осторожно спросил: — Вы все время грустная… Почему? Она тихо усмехнулась, не сразу отвечая. — Я не грустная, просто устала. — Я… Я делаю что-то не так? Она повернулась к нему, посмотрела внимательно, почти с нежностью. — Нет, Дидье. Ты ни в чем не виноват. Немного помолчав, она вдруг добавила: — У меня есть дочь. — Дочь? Тогда… почему вы не с ней? — Потому что ей нужно учиться. Для этого нужны деньги. — Но разве нет другой работы? — спросил он, искренне не понимая. — Не всегда есть выбор. Для мужчин это место — удовольствие. Для женщин — способ выжить. Я не хочу такой судьбы для своей дочери, как у меня. Если у нее будут хорошие отметки после окончания школы, она сможет попробовать поступить в институт, там она сможет найти себе образованного мужчину, и ее жизнь никогда не будет походить на мою. — Разве здесь вы не по своей воле? — Дидье, — улыбнулась она, поглаживая его щеку. — Это единственное место, которое может прокормить мою дочь и создать хорошее будущее для нее. — А где же отец вашей дочери? — Погиб в Великой войне. — Неужели никто из мужчин вас не полюбил настолько, чтобы взять в жены такую, как вы? — Просто в тот момент никому не было интересно, какое мое настоящее имя. — Но мне интересно, и до сих пор я бы хотел узнать… — Сейчас уже все по-другому, многое изменилось. Я бы хотела, чтобы единственными, кто знает мое настоящее имя, были мой почивший супруг и моя дочь. Дидье прекратил свои посещения Мадлен не потому, что не хотел с ней видеться. За два месяца до его семнадцатилетия она повесилась. Позже он узнал, что незадолго до самоубийства, дочь Мадлен была изнасилована и убита. Это событие сильно отразилось на нем, и справлялся он с ним своеобразно. Помимо работы на мафию, фальшивомонетничества, уличных драк и вымогательства денег, он стал по нескольку раз в день посещать бордели Барбеса, брал за ночь сразу по нескольку проституток с целью подарить им расслабление и свободу, а не оковы и унижение. Это было единственное, что он знал о том, как дарить радость женщине. Ему приносило удовольствие не столько удовлетворение собственных потребностей, сколько доставление удовольствия партнершам; он всегда был нежен, внимателен до боли, чуток даже к взглядам, вздохам, особому содроганию тела. Он понимал тело лучше, чем слова, и только там умел дарить свою любовь. К тому же он был щедр до невозможности — все заработанные деньги уходили на бордели и щедрые чаевые. Что касается семейных отношений, то они порушились окончательно за то время, что Дидье начал свою криминальную жизнь. Он стал появляться дома все реже из-за постоянных слез матери, которые не мог вынести. Последний их разговор и вовсе был для него болезненным. — Дидье, я прошу тебя, оставь все это, ты же такой талантливый, у тебя должна была сложиться другая жизнь. Я умоляю тебя, Боже… прошу, выслушай меня! Это все погубит твое сердце — все бордели, весь этот криминал. Ты же не такой, Дидье, ты же добрый мальчик, умный. Ты должен построить свою семью, найти хорошую работу, твоим будущим детям и жене нужна стабильность и безопасность. А эта работа… зачем ты себя обрекаешь на дальнейшую жизнь в мучениях?! — Прекрати. Я делаю то, что должен, — отмахивался он, пока Аделаида пыталась зацепиться за его руки, не давая ему окончательно покинуть дом. — Но ты не должен, сынок. Посмотри на меня, прошу тебя. — Она схватила его за лицо, стараясь заставить поднять взгляд, удержать хотя бы на мгновение. Дидье вырывался, жмурился, упрямо отворачивался, не желая смотреть в эти усталые, выцветшие от бесконечных тревог глаза. — Посмотри на себя! — вырвалось у него наконец, резко, почти с усмешкой. Он дернулся, высвобождаясь, и грубо оттолкнул ее к стене. Аделаида споткнулась, ударилась лопатками о панель и замерла — не столько от боли, сколько от неожиданности. — Посмотри на себя, мама. Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Я нужен. Понимаешь? Меня уважают. Меня боятся. В корсиканской мафии я человек, с которым считаются. Меня ставят в пример. Обо мне говорят. Я живу лучшую жизнь, какую вообще мог себе вырвать! Дидье резко усмехнулся и ткнул пальцем куда-то ей в грудь, не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы это ощущалось почти как удар. — А ты? Ты живешь ту жизнь, от которой всегда бежала. Спишь с любовником, младше тебя на десять лет, прячешься за приличиями, а потом читаешь мне лекции о морали. Ты осуждаешь меня за бордели, а сама врешь себе каждое утро, глядя в зеркало. — Дидье… — Не надо, — отрезал он. — Не смей. Ты не имеешь права меня судить. Не после того, как сама выбрала так жить. Слова сыпались грязные, колючие, намеренно ранящие. Он понимал это, чувствовал каждую занозу, которую вгонял, но уже не мог остановиться. Голова Дидье резко дернулась в сторону, щеку обожгло так, что на мгновение потемнело в глазах. Он пошатнулся и выпрямился уже медленно. Перед ним стоял отец. — Не забывайся, — сказал Пьер глухо. — Ты разговариваешь не только со своей матерью. Ты разговариваешь с моей женой. И пока ты живешь в этом доме, ты будешь уважать ее. Понял меня? Немедленно извинись. Дидье наконец поднял глаза. Аделаида плакала. Слезы текли по лицу, она не вытирала их, будто это уже не имело значения, кто и что видит. Этот усталый, сломленный взгляд окончательно добил его. — Мама… Я не хотел так, прости. Применение силы и сказанные им слова — неконтролируемые, резкие, брошенные в сторону матери, — все это обрушилось на него тяжелым чувством вины. Он больше не видел себя рядом с родителями, убежденный, что своим присутствием лишь причиняет им боль и продолжает подпитывать усталость, застывшую в материнских глазах. В тот вечер он покинул дом в Сен-Клу и больше туда не возвращался, окончательно обосновавшись на улицах Барбеса. Дидье продолжал свою работу в подполье, жил в Барбесе, где его знали как человека надежного и держащего слово. Когда он окончательно разорвал все связи с семьей, он познакомился с новым членом корсиканской мафии Джованни Костой. Они сдружились быстро, вместе посещали бордели по ночам и в это же время совершали свое незримое правосудие. Их вдвоем ставили как коллекторов — задача была проста: выслеживать должников, избивать их, угрожать семье и уходить. Однажды в переулке они избили молодого паренька, который был в долгу за проигранную ставку. Били беспощадно, не оставляя живого места на теле, после обчистили все карманы, забрали бумажник и ушли, оставив его лежать на земле. Доставая наутро деньги из украденного бумажника, талоны и прочие бумажки, Дидье нахмурился, увидев маленький клочок бумаги: «Жак, не забудь, что сегодня твой день рождения, не опаздывай. Я приготовлю твою любимую тушеную картошку. Мама». Вновь перед глазами вспыхнул болезненный образ уставшего женского взгляда, и стало настолько противно от себя, что в мгновение ока захотелось бросить всю грязь, забыть как страшный сон и ринуться в родной дом, броситься к ногам матери и пообещать, что он больше никогда не разочарует ее, что построит семью, найдет работу и будет примерным сыном, мужем и отцом. Проведенная ночь в борделе стерла все намерения вернуться к мирной жизни, потому что не видел он себя без объятий проституток, без избиений людей на улицах, без фальшивомонетничества, без алкоголя и сигарет, без друга Джованни. Это была жизнь, которая строилась на протяжении всей его юности. Так он жил, позабыв о семье. Весной 1936 года Доминик Готье послал его к Тьерри Саварру помочь соклановцу. Дидье охотно согласился. У Тьерри дела всегда были мелкими, легко выполняемыми и не требующими особых усилий. Главное, чтобы хватило денег на проститутку, а остальное его не волновало. — Меня вызвали к директору лицея, где учится мой сын. Сходи вместо меня, заодно купи Грегори обувь, — сказал тогда Тьерри, протягивая конверт с несколькими купюрами. — И что делать с директором? Допросить? Похитить? Хорошенько избить? Припугнуть? — Нет. Просто выслушай, что там про Грегори говорят, и молча уйди. Дидье почесал затылок и неуверенно спросил: — Как хоть выглядит ваш сын? — Щуплый, с сальными волосами и грязной одеждой. Его легко узнать. — А фотография у вашего сына есть? Ну или хотя бы скажите, как он обычно одет? — В одежду. — Удивительно… В лицей он пришел к назначенному времени. Нашел кабинет директора и отсидел там больше часа, слушая про плохую успеваемость ученика, про его вечный неряшливый вид, про то, что с ним невозможно работать: неразговорчивый, запуганный, с детьми не общается; будто существует в лицее как призрак. Дидье краснел за Тьерри, воспринимая рассказ директора слишком остро. Пообещал сделать все возможное и вышел из кабинета во двор. Среди веселой ребятни выделялся один силуэт. Мальчик медленно подходил к группам детей с опущенной головой — и те тут же шарахались, убегали. Подходил к другим — и реакция повторялась. — Вот и виновник, — усмехнулся Дидье, закуривая. Он подошел ближе и окликнул: — Эй, малой! Мальчик резко повернулся на мужской голос, мгновенно помрачнел и вцепился пальцами в лямку сумки. Осмотрев незнакомца с ног до головы, он мрачно пробормотал: — Чего вам, обезьяна? Сигарета выпала изо рта от удивления, и Дидье сразу подумал, что мальчик ничем не отличается от своего отца в части дерзких высказываний. В тот же день он сопроводил Грегори в обувной магазин, помог выбрать ботинки, расплатился деньгами Тьерри и отвел его домой. Для ребенка, привыкшего с малых лет к одиночеству, такая забота была не просто удивительной — она восполняла недостающую часть его жизни. Той ночью Дидье лежал в борделе в окружении женщин, смотрел в потолок и вспоминал детство: мать умывала и одевала его, отец помогал с уроками, иногда брал на прогулки. Его детство казалось скучным по сравнению с тем, как жил он сейчас. Но его сердце терзала мысль, что у этого мальчика даже скуки не было — лишь сплошное одиночество. Брошенный на произвол судьбы, он добывал еду из погреба, не стирал одежду, сам делал уроки. Он уже был взрослым: в одиннадцать лет вел самостоятельную жизнь. Это сподвигло Дидье на следующий день вновь явиться в лицей. Мальчик, как всегда, спускался по лестнице с опущенной головой, но улыбался, глядя на новые ботинки. Дидье решил помогать добровольно, оправдываясь тем, что бордель открывается лишь к восьми, а заняться до этого нечем. — Обезьяна? — тихо спросил Грегори, остановившись напротив Дидье. — Других слов не знаешь, малой? Его превосходительство Дидье Бертран! — Его превосходительство, — с почтением сделал поклон мальчик. — Нет! — рассмеялся Дидье. — Я пошутил! Просто Дидье. Мужчина подошел к Грегори и выпрямил его, хлопнув по плечу. Мальчик испуганно посмотрел на него. — Я что-то сделал? — Нет. — Дидье тут же спрятал руки за спиной. — Это дружеский жест. — Мы с вами уже друзья? — Видишь, как здорово? За несколько минут — и уже от «обезьяны» до друга. Пойдем, умою тебя. Он завел Грегори в магазин одежды, купил ему новые вещи, а после отвел в общественную баню. Мальчик шел за ним хвостиком, ежился под взглядами, но рядом с Дидье чувствовал себя спокойнее. В тот день он умыл его, переодел, и на свет явился совсем другой мальчишка. Дидье и не подозревал, что Грегори симпатичный, со светло-русыми волосами — те самые волосы, что раньше казались темными из-за странных черных пятен. Однако обнаружилось и другое — вши. Дидье привел Грегори к себе в квартиру, обрил его, и теперь он выглядел совсем иначе. Мальчик рассматривал себя в зеркало с удивлением. — У меня теперь появятся друзья? — спросил он, взглянув на Дидье. — Еще бы. И подруги тоже. Кушать хочешь? — Нет. — А мороженое? Грегори поджал губы и сделал неуверенный кивок. Дидье рассмеялся и повел его в магазин за мороженым. В теплый майский вечер они сидели на скамейке у набережной Сены и ели пломбир. Недалеко возвышалась Эйфелева башня, озаренная лиловым светом заката. — А вы знали, что пломбир придумали в Лотарингии, в городе Пломбьер-ле-Бен, еще в начале девятнадцатого века? Дидье удивился, но факт взял на заметку. Надо же было чем-то удивлять прекрасных дам. — Теперь знаю. — А еще в Париже есть одни из самых старых солнечных часов во Франции — в Латинском квартале, на стене церкви Сен-Жан-де-Мальт. — А ты, смотрю, смышленый малый. — Я много читаю… — смутился мальчик. — Так это же хорошо. Девочки будут без ума. Представь: идешь с ней за руку, рассказываешь интересные вещи, а она думает: «Какой умный человек. С ним я хочу быть рядом». Грегори сморщился от слов Дидье и посмотрел на него с прищуром. Мужчина тут же прочистил горло и натянул улыбку. — Ну, не обязательно так, конечно, но что-то в этом роде. — Читать надо для себя, а не для других. — Почему? Ты же не один в Париже. Чтобы общаться с остальными, нужно много знать. — С вами много кто общается? Дидье самодовольно улыбнулся, поправляя волосы. — Много. — А вы много читали? — Почти ни одной книги. — Вот видите. Дело вовсе не в книгах… — Давай так. Я буду приходить за тобой по вторникам и пятницам. Мы будем проводить день вместе. Ты со мной пообщаешься, чему-нибудь научишься, и у тебя вскоре появятся друзья. А пока я стану твоим первым другом. Согласен? Грегори улыбнулся, подвинулся ближе и пожал руку. — Сегодня был хороший день. Спасибо вам. — Что ты, малой… Мне это в радость. Они неизменно встречались в назначенное время и проводили день весело. Дидье по-настоящему почувствовал себя старшим братом; он кормил его, покупал одежду, избавил от вшей, дарил простые подарки. Иногда они делали что-то вместе — например, вырезали рогатку из дерева и укрепляли на ней резинку. Тогда мальчик целый вечер запускал каштаны в Сену с моста Менял, соревнуясь с Дидье, кто докинет дальше. Пятницы были для них самыми насыщенными. Дидье никогда не говорил Грегори, чем он занимается, и не втягивал его в криминал, стараясь держать младшего подальше от той жизни, которую в глубине души сам ненавидел. Единственным, что он позволял быть заметным, оставалась его тяга к прекрасному женскому полу. Даже сам Грегори замечал в столь юном возрасте, как менялся старший товарищ, когда рядом проходила женщина. Дидье терялся, становился уж слишком мягким и иногда шел на авантюры, которых потом стыдился. Одна особа запала ему в сердце — медсестра, которая сопровождала его во время пребывания в больнице после уличной драки. Тогда Дидье узнал, где она живет, и вместе с Грегори отправился туда ночью, чтобы издалека за ней понаблюдать. Подойти и познакомиться он не решался: то ли боялся отказа, то ли причина была куда проще и унизительнее — он просто не умел этого делать. На самом деле он взял Грегори потому, что Джованни отказался от этой затеи — точнее, его не отпустила девушка, которая уж очень недолюбливала Дидье за то, как сильно он влиял на ее молодого человека. Джованни, конечно, старался смягчить и своего приятеля по оружию, и свою подругу по сердцу, но сердце всегда было выше оружия. — Малой, план такой: она живет на втором этаже, ты подглядываешь и говоришь, что видишь. Ясно? — А зачем мы это делаем… — Вопросы потом. Сначала за дело. Взбирайся. Грегори взобрался на плечи Дидье, а тот, в свою очередь, удерживал его за лодыжки и старался стоять неподвижно, чтобы не произошло лишних рывков. Юноша подтянулся ко второму этажу, уцепляясь за подоконник, и вглядывался сквозь приоткрытые шторы. — Она дома, — прошептал мальчик. — Ну естественно. Что делает? Грегори прищурился, привыкая к свету. — Она… не одна. — С кем? — С мужчиной. Он сидит. Она рядом с ним. — И? — Не знаю, — честно сказал Грегори. — Она к нему очень близко. Она наклоняется к нему. Иногда берет его за руки. Потом что-то поправляет у него на груди… или на плече. Я не вижу точно. — Она его трогает? — спросил Дидье чуть тише. — Да… но не как в драке. — Лицо у нее какое? — Серьезное, — после паузы ответил он. — И какое-то… мягкое. Она улыбается. — А он? — Он почти не двигается. Просто смотрит на нее. Грегори вдруг почувствовал неловкость, сам не зная почему, и чуть отстранился от окна. — Это не похоже на… — он замолчал, — не похоже ни на что, что я знаю. — Ну а все-таки, — настойчиво сказал Дидье. — На что это похоже? Грегори еще раз пригляделся, сдвинувшись ближе к стеклу. — Она… — он запнулся, подбирая слова. — Она его целует. Дидье выругался сквозь зубы и сделал несколько шагов в сторону, забыв о том, кто стоял у него на плечах. — Черт… Грегори пошатнулся. Он инстинктивно попытался зацепиться за подоконник, скользнул ладонью по холодному дереву, но удержаться не смог и рухнул вниз, больно ударившись о землю. В лодыжке вспыхнула резкая боль; он вскрикнул и тут же замолчал, стиснув зубы. — Грегори! — Дидье был рядом уже в следующий миг. Он подхватил его под руки, усадил, быстро осматривая ногу. — Прости. Прости меня, малой. Я дурак. На коже уже проступала ссадина — тонкая полоска крови. Грегори молчал, только часто дышал, приходя в себя. Дидье прижал его к себе на мгновение, похлопал по плечу. — Пойдем. Дома он усадил Грегори на стул, принес воду, тряпку, бинт. Работал молча, сосредоточенно, слишком аккуратно для своего обычного нрава: промыл ссадину, обработал, туго, бережно перебинтовал лодыжку. — Больно? — спросил наконец. — Уже нет, — ответил Грегори и, помедлив, добавил: — Я просто… не понял, что это было. — И не надо. Тебе рано. Он завязал узел, вытер руки и только тогда посмотрел на него, поразмыслив, насколько тот еще мальчишка. Несмотря на это происшествие, Грегори все равно тянулся к Дидье и вовсе не обижался на него, хотя Дидье еще несколько раз извинялся после этого случая. Они продолжали проводить дни в вечернем Париже: гуляли, ели в трактирах, где Грегори познал истоки французской кухни, бродили без цели. Дидье был человеком улицы, потому время они коротали чаще всего именно там. Особенно юному Грегори нравилось слушать одного музыканта — эмигранта из США, который любил сидеть на улочке и играть невиданные для европейцев мелодии. На вопрос, что это за музыка, Дидье пожимал плечами и просто отвечал: гитара. Сам он тоже не знал, какой чудной жанр поселился на улицах Барбеса. Все изменилось в конце 1936 года, когда его арестовали за подделку чековых книжек. Он никогда не рассказывал Грегори, чем занимался, и боялся, что подросток разочаруется в своем новом друге. Но проверить это ему не удалось. Избежать долгого срока удалось благодаря Тьерри Саварру и Франсуа Алабару. Но было одно условие: отслужить два года в Того. К 1939 году он вернулся в Париж изменившимся человеком. Во время службы произошло самое трагичное событие в жизни Дидье: в штабе его связали с Лукасом, который коротко сообщил брату о том, что их мать, Аделаида Бертран, при смерти. Дидье, относившийся до этого к своей семье с безразличием, позабыв о них вовсе, был ошеломлен. Он не знал, что мать тяжело болела: никто ему об этом не сказал, да и он сам не интересовался ее здоровьем. Дидье предпринял попытку покинуть колонию в Африке хотя бы на пару дней, чтобы успеть попрощаться, извиниться за всю причиненную боль матери, за этот вечный грустный взгляд женщины, причиной которого был и он. Такой возможности ему не предоставили. Через три дня Лукас связался со штабом в Того и сообщил о том, что Аделаида Бертран покинула этот мир. После ее смерти Дидье решил, что по возвращении со службы начнет новую жизнь, постарается жить как человек, а не как животное, чтобы, когда и его час придет, он смог бы уйти спокойно, безмолвно сказав, что он пытался. Он бросил выпивку и курение и намеревался построить счастливую семейную жизнь. Вернувшись домой, он не пошел ни к отцу — просить прощения, ни к младшему брату — поприветствовать его. Первым делом он отправился в лицей, надеясь застать там Грегори. Не на улицах Белевиля, не в Барбесе среди торгующих дурью и воров, а именно там — с книгой в руках, в форме, с умным взглядом, сытым и счастливым. Сначала он его не узнал. Лишь когда понял, что мальчишка стал выше его самого, изменился и теперь шел рядом с другим юношей, сердце Дидье оттаяло. Он медленно приблизился, снимая фуражку. Грегори узнал его сразу и замер. Идущий рядом юноша — чуть ниже ростом, с темными волосами и в аккуратной рубашке — легко похлопал его по плечу. — Грег? Все в порядке? — Малой… — хрипло начал Дидье. — Немного загулял я. — Да, припозднился, — горько усмехнулся Грегори, поправляя лямку сумки. — Сегодня среда. — Ну и вырос ты, конечно. — Просто ты всегда был невысоким. — Точно, — посмеялся Дидье и, выпуская из легких напряжение, копившееся годами, протянул ему руку. — В пятницу, как договаривались? — Как всегда, — улыбнулся Грегори, пожимая ему руку. — Заканчиваю в четыре. — Представишь? — Дидье кивнул на молодого человека рядом. — Антуан Фатио, — тут же протянул руку юноша, и Дидье с радостью встретил его крепким рукопожатием. — Не буду вас задерживать. До встречи! В тот день Дидье не мог заснуть от переполнявшего его счастья. На лице юноши он не видел злости, разве что каплю грусти. Грегори искренне улыбался, увидев своего первого друга вновь. Этой зимой ему исполнялось шестнадцать, а весной он должен был окончить лицей. И завершение своего жизненного этапа он проведет рядом с другом. В пятницу той недели Дидье стоял в своем привычном одеянии: брюки, распахнутая рубашка, потертые ботинки и подтяжки. Грегори вышел из лицея вместе с Антуаном, распрощался с ним и подошел к мужчине. — Ты обещал сводить меня в бар, когда мне исполнится пятнадцать. — Но тебе же пока еще пятнадцать, верно? Я успеваю в последний момент. В тот вечер они выпивали в баре у набережной и смотрели на живые улицы: на гуляющие семьи, резвящихся детей, на шумные компании парней, уже пьяных и слишком громких. — Ты больше не куришь… и почти не пьешь, — осторожно заметил Грегори. — Тяжеловато в Африке было курить. Легкие и так не выдерживали духоты. А алкоголь… да и он перестал интересовать. — Ты изменился. — Как и ты, малой. У тебя даже друг появился. — Да, — смущенно отвел взгляд Грегори. — Мы с ним хорошо ладим. Думаем после лицея снимать квартиру вместе. Ну знаешь, так дешевле… — Верно. Если нужна будет помощь с поиском жилья, то обращайся. — Спасибо. — Ты, наверное, хочешь знать, куда я вдруг пропал. — Это что-то связанное с криминалом? — хмыкнул Грегори, и, получив в ответ лишь кивок, махнул рукой. — Тогда не надо. Не хочу в это ввязываться. Главное, что ты вернулся и выполнил свое обещание — сводил меня в бар. — Я человек слова, запомни. Если сказал — сделаю. — И я не забуду. Спасибо… спасибо, что пришел. В его глазах Грегори повзрослел: говорил свободно, не был скован, как раньше, и с любопытством интересовался всем вокруг. На шестнадцатилетие Дидье подарил ему часы на кожаном ремешке в знак дружбы. Первым делом Дидье купил квартиру в отдаленном районе Марэ; в Барбес он не возвращался. Дидье начал налаживать отношения с отцом и Лукасом. Пьер, впрочем, не злился на него, говорил, что не стоит себя корить за то, что уже не изменить, но всегда можно начать жить по-другому. С Лукасом удалось наладить контакт намного лучше, чем он мог себе представить. Они уже были взрослыми, со своими целями и холодным намерением построить тихую семейную жизнь. Лукас познакомил брата со своей девушкой Селин, эмигранткой из Сенегала. Выступала она в театре лишь на второстепенных ролях и то редко, в основном пела из-за кулис, чтобы ее облик не будоражил и не вызывал отвращения у зрителей. Такой выбор был для Дидье странным: она была девушкой открытой, слегка вульгарной, много курила и не боялась бесед с другими мужчинами. В ней была изюминка, которая влекла, и экзотика, будоражившая кровь. Но Дидье себя останавливал в порочных мыслях — все же отношения с братом только налаживались, и из-за женщин он не собирался больше идти на авантюрные поступки, хотел начать жить по-честному. Однако сближение началось вовсе не по его инициативе, а по ее. Завлекать она умела получше многих куртизанок Парижа. Дидье действительно ни на что не рассчитывал, когда она попросила его передвинуть мебель в ее гримерке. Он на самом деле пришел передвигать мебель, понимал, что Лукас силой не отличался, был худым и вряд ли смог бы помочь Селин. Девушка набросилась на него почти сразу, с той бурей доминантности, от которой у Дидье стыла кровь в жилах, и от давно загнанного желания, которое он подавлял все эти годы службы в Того. Две пылающие силы, подхваченные пламенем, будто были созданы друг для друга, чтобы сплестись в страсти. Каждый ее громкий стон пробуждал в нем забытое чувство того, что он умел делать только одно — доставлять удовольствие женщине. Вошедший в гримерку Лукас выбил из Дидье весь воздух сильнее любого женского объятия. Он стыдливо отпрянул от девушки, натягивал белье, штаны, застегивал ремень дрожащими руками, был готов обвинить себя во всем, считая себя полностью виноватым, но столкнулся со взглядом Лукаса, полным восхищения. Дидье несколько минут метался взглядом то на Селин, которая с ухмылкой натягивала платье и закуривала, то на Лукаса, который подставлял ей зажигалку. Он чувствовал себя нагло использованным в чьей-то игре. Говорить об этом он не стал никому, кроме Грегори. Они встретились на мосту Менял. Дидье беспомощно перегнулся через перила, повис животом над водой, глядя вниз, и бормотал, почти не поднимая головы: — Я чувствую себя паршиво, малой. Грегори встал рядом, оперся локтями о перила, посмотрел на мутную поверхность реки. — Это заметно. Обычно ты так не висишь. — Я все сделал не так. — Что именно? — Я опять… опять поддался желанию. Я обещал себе, что больше подобного никогда не повторится. — А ты правда хочешь быть только тем, кто доставляет удовольствие в постели? — Я не знаю, — раздраженно бросил Дидье. — Я вообще не знаю, чего хочу. Я просто… Я чувствую, что меня использовали. Понимаешь, какой это стыд? Грегори выпрямился, посмотрел на Дидье внимательно, уже не по-мальчишески, а жестко и собранно. — Ты все время начинаешь с постели, потом удивляешься, что дальше ничего нет. — А если дальше и не должно быть? — резко спросил Дидье. — Если я только для этого и нужен? — Это ты так решил? Или тебе это удобно? — Удобно… — пробормотал он. — Там не нужно ничего доказывать. — Вот именно, — кивнул Грегори. — А ты попробуй наоборот. Попробуй сначала с взгляда, потом переходи на разговор. Пускай люди начинают тебя узнавать со слов, потом действиями, потом уже все остальное. — Это звучит красиво, — хмыкнул Дидье. — Но у меня так не выходит. — Потому что ты не даешь себе времени. Ты сразу прыгаешь туда, где тебя хотят быстро. А серьезное — оно медленное, неловкое, иногда даже скучное и страшное, потому что там можно не понравиться. — А если я не умею по-другому? — тихо спросил Дидье. — Учиться никогда не поздно. Ты же не глупый. Дидье долго молчал, потом выпрямился, оттолкнулся от перил. — Ты когда успел так поумнеть, а? — Когда перестал подглядывать в чужие окна, — ответил Грегори с едва заметной усмешкой. С началом войны и мобилизации в обществе постепенно нарастало напряжение, что не могло не отразиться и на самом Дидье. Юноша же, как и прежде, жил в мире книг, игнорируя все внешнее, а Дидье, человек боевой, знающий, как работает жестокость этого мира, был встревожен. Возможно, поэтому он и женился на первой женщине, которая помогла ему хотя бы ненадолго забыть о суровой действительности. С ней все началось так же, как и со всеми, но по утрам она не уходила, оставалась рядом, просила лишь немного денег на свои нужды. Постепенно их жизнь без особых разговоров перетекла в совместное проживание, а затем — почти так же буднично — в решение заключить брак. Он не делал ей предложения, не было ни торжественных слов, ни обещаний: они просто договорились, что так будет правильнее. Им было удобно, спокойно, и этого оказалось достаточно. Свадьба была скромной: среди гостей — лишь родственники и близкие друзья. Грегори тоже присутствовал на свадьбе, но свидетелем был назначен Джованни. С прежней жизнью было покончено. Он намеревался стать примерным семьянином, радовать супругу и будущих детей. Даже после первой измены Дидье верил, что брак можно спасти. Когда правда раскрылась, он отвез ее весной в Марсель, надеясь, что поездка спасет их отношения. — Почему ты позволяешь так с собой обращаться? — качал головой Грегори, бросая камни в воду. — А что делать? Я люблю ее, и знаю, что она любит меня. — Так не любят, — серьезно посмотрел на него юноша. — Любовь — это полная отдача, а не попытка забыться в порыве страсти с другим. Вот ты любишь ее. А она? — Не переживай, малой. Вот увидишь: появится у нас малыш, и все сразу станет хорошо. Надежда на ребенка была наивной. Была одна трудность: супруга все чаще избегала близости с ним. Он ненавидел именно это — принуждать ради себя. Он хотел быть желанным, а не тем, кто врывается в чужое пространство. Ему нравилось дарить удовольствие, а не подчинять ради мимолетного всплеска страсти. В чем крылась истинная причина ее холодности — он не знал. На выпускной Грегори он пришел в приподнятом настроении. Держал голову высоко, чтобы не испортить ему столь важный день. Перед тем как войти в зал для вручения дипломов, он отвел Грегори в сторону и поправил на нем мятый пиджак. — А кто галстук завязывал? — Я, — смутился Грегори. Дидье покачал головой и быстро развязал узел, затем завязал галстук заново — аккуратно, осторожно затянул у шеи. Стряхнул пылинки с плеч, поправил края пиджака и отошел в сторонку. — Ну красавец! Лицо его переменилось, когда заметил, что глаза юноши наполнились слезами. Что делать в таких ситуациях, он не имел ни малейшего понятия. Грегори взял все в свои руки: подошел к нему, крепко обнял и тихо всхлипнул в плечо. Мужчина хлопал его по спине и сам невольно загрустил. Тьерри Саварра поблизости не было, матери тоже. Лишь друг Антуан стоял в стороне, ожидая Грегори у входа в зал награждения. Дидье вспомнил о супруге, словно ее никогда и не было, и ощутил себя оставленным один на один с этим миром. В тот момент он был ближе к пониманию Грегори, чем когда-либо. — Ну все, я сейчас сам расплачусь, — пробормотал мужчина. — Пойдем забирать твой заслуженный диплом, малой. После церемонии и поздравлений Дидье сфотографировал Грегори у входа в лицей — с дипломом в руках — на новенький фотоаппарат, а отдал его ему. Он сказал, что с этого снимка Грегори будет строить свою жизнь сам. После этого Дидье усадил обоих молодых людей в машину и отвез их в район Вожирар[10]. Для чего — не объяснял. Он молча сопроводил их на пятый этаж старого дома, открыл дверь и впустил внутрь. — Я оплатил аренду на три месяца вперед. Дальше уж сами разбирайтесь, — сказал он, кладя ключи на стол. Таков был его подарок — для обоих, но прежде всего для Грегори, ведь именно этого хотел юноша. Деньги у Дидье оставались; накопленные еще со службы у Доминика Готье и в армии. Счастье оказалось недолгим. Летом сорокового Франция капитулировала и сдала столицу оккупантам. Страну разделили надвое, новая власть установилась быстро, деньги обесценились. Но по сравнению с остальными у него хоть что-то еще оставалось. До поры. Вскоре Дидье обнаружил, что на его счетах не осталось ни франка. Чековые книжки исчезли, талоны пропали, и пустота цифр в банке выглядела почти выдуманной, как ошибка. Он вышел оттуда оглушенный, с одной-единственной мыслью: должно быть, случилось что-то серьезное. Он не допускал иного, до последнего верил, что она не могла поступить так намеренно. Когда супруга вернулась домой, он подошел к ней сразу. Она сидела за небольшим столиком у окна и снимала украшения. — Ты… — начал он хрипло и остановился, собираясь с силами. — Если тебе были нужны деньги, ты бы просто сказала. Ты же знаешь, мне для тебя ничего не жалко. Я бы отдал все. — Перестань, Дидье, — сказала она спокойно. — Ты звучишь жалко. — Я не понимаю, — произнес он почти шепотом. — Ты ведь не могла… Это же ошибка. Наверное, у тебя были проблемы, тебе нужно было уехать, ты не знала, как сказать… — Нет, — перебила она. — У меня не было проблем. У меня наконец появилась возможность. — Возможность чего? — Уйти. От тебя в том числе. — Но… — он запнулся, — мы же… Я думал, у нас все нормально. Я старался. Я работал, помогал отцу, брался за любые заказы… — Вот именно, — резко сказала она. — Ты старался. Всю жизнь стараешься и этим все и ограничивается. Ты стараешься недостаточно! Я выходила замуж за сына человека, которого боятся и уважают. За наследника, за мужчину с именем, с положением. За бандита, если уж называть вещи своими именами. Корсиканская мафия, связи, влияние — я знала, во что вхожу, и была к этому готова. А что я получила в итоге? Подработки в типографии. Таскание мебели грузчиком. Двухкомнатную тесную квартиру, оплачиваемую деньгами, которые ты отложил еще со службы в армии, будто мы временно здесь, будто это не наша жизнь, а какая-то пауза. Я не раз предлагала тебе вернуться в криминал. Это единственное место, где тебя по-настоящему уважают, а ты каждый раз отказывался. Ты даже не просишь денег у отца! Ты предпочитаешь тянуть нас вниз, лишь бы не запачкать руки тем, что и так течет в твоих жилах. Дидье смотрел на нее, не в силах поверить услышанному. — Ты не интересен, — продолжила она ровным тоном, снимая кольцо и кладя его на стол. — Ты скучен своей простотой. Женщинам это не нравится. Все, что ты умеешь, — это спать с женщиной. — Это неправда… — выдохнул он. — Ты просто злишься. Скажи, что я сделал не так? — С тобой невозможно говорить. Ты — сплошная скука, Дидье. — Я могу измениться. Я просто… я не знал, что тебе этого не хватает. — Уже поздно, — сказала она. — Я встретила другого человека. — Кого? — Немецкого офицера. Умного, образованного, элегантного. Он читает, знает языки, понимает мир шире, чем ты когда-либо пытался. — Офицера?.. — переспросил Дидье. — После всего… Ты не можешь говорить это всерьез. — Могу. Она встала, прошла по комнате, взяла сумку. — Деньги я вложила в дом в Швейцарии. Я туда переезжаю. — Ты… ты же не могла забрать все, — сказал он глухо. — Ты знала, что у меня ничего не останется. — Знала, и что? — Это… подло. — Это жизнь, Дидье. И если ты до сих пор этого не понял — значит, ты еще глупее, чем я думала. — Ты сейчас просто жестока, — произнес он, цепляясь за последнее. — Ты не можешь всерьез так думать обо мне. Мы же были вместе. — Были, пока мне было удобно. Она направилась к двери и, уже выходя, бросила через плечо: — Не ищи во мне чувств. Их там никогда не было. Его сердце было разбито не столько самим расторжением брака, сколько тем, что у выхода в мэрию ее встретил молодой немец в форме, открывая перед ней дверцу роскошного автомобиля. Через неделю военные пришли уже к нему домой — в сопровождении знакомого офицера. Под дулом пистолета, сославшись на брачный договор, его заставили переписать квартиру на бывшую жену. Ему были безразличны эти стены. У него оставался родительский дом за Парижем. Так закончился очередной этап его жизни — с ненавистью и твердым решением жить в аскетизме. Сначала он пытался держаться на плаву мелкими подработками. Выстоять ему помог младший брат Лукас. Можно ли было назвать спасением работу на немцев? Скорее выживанием. Ему нужно было есть. Моральные принципы шатались, все казалось зыбким, и заглядывать дальше одного дня вперед было невозможно. Он согласился. К сорок второму году уже работал и на Сопротивление, и с началом жизни в подполье он вновь перебрался в Барбес, снимая квартиру под чужим именем. Мелкое пристанище, вдали от чужих глаз. В конце сорок второго года от инсульта скончался Пьер Бертран. Дидье и Лукас горевали по-своему, но и это событие сблизило их в общем деле работы на Сопротивление. Оставшееся наследство всегда делилось поровну, и это оба разыграли как спектакль: будто наследство поделено нечестно, тем самым демонстрируя немцам мнимый разлад между двумя родными братьями. Руководили формально типографией оба, но Дидье так и не прикоснулся ни к чему из наследства — ни к дому в Сен-Клу, ни к типографии Бертран. Жил он у брата в квартире, а когда душа требовала одиночества, прятался на улицах Барбеса в съемной квартире под крышей. Барбес снова был его домом: здесь о нем ходила молва лишь из уст тех, кто знал его еще до войны, а для остальных он растворялся среди улиц этого маленького района. С Грегори он виделся редко, но был счастлив, что тот по-прежнему не терял своего запала, работая официантом в местном кафе. Для юноши собственный мир еще не пошатнулся, и пока казался крепким. Получив от Фридриха Лангервальда подарок — плато с сырами, Дидье отправился к Грегори, дабы разделить маленькую радость в мрачные времена. Он поднялся в подъезд, тяжело переставляя уставшие ноги по ступеням. Чем выше он поднимался к пятому этажу, тем отчетливее слышался приглушенный шепот. Дидье хмыкнул: очередные любовные игры жильцов. Но, поднявшись выше и увидев Антуана в объятиях Грегори, заметив их легкие поцелуи, он замер. — Bordel de merde[11]… — выругался он сквозь зубы. Грегори резко отшатнулся к стене. Дидье, бледный, то делал шаг вверх, то пятился вниз, словно потерял ориентацию. В груди клокотало: как говорить в таком случае, он не знал. Поэтому единственным решением показалось бежать. Он резко развернулся и бросился по лестнице вниз. Грегори не смог смириться и бросился следом, догоняя его на улице. — Дидье! Дидье, подожди! — Так слушай! — заикаясь, остановился мужчина, выставив руку вперед, словно щит. — Putain de merde[12], Грегори … Ты что, совсем спятил? С мужиком, да еще на лестнице?! В такое время?! Он сплюнул на землю, резко отворачиваясь. — Дидье… ты не понимаешь… — торопливо проговорил Грегори, хватая его за локоть. — Это просто… — Отпусти! — отдернул он руку. — Тебя расстреляют за это, понял?! И меня вместе с тобой, если увидят! — Да я же просто… — испуганно отпрянул юноша, нервно потирая руки. — Что «просто»? — Он быстро оглядел улицу и прошептал: — Целоваться с мужиками, между прочим, это настоящее извращение. Ты же не извращенец, ты же… Ты же парень! Тебе девушку целовать надо! — Дидье, я… у меня это всегда было, понимаешь? — голос дрогнул, он шагнул ближе, но снова отпрянул от взгляда. — Это не случайность… — Заткнись! — резко перебил его Дидье, вскинув руку, словно боясь услышать лишнее. Он оглянулся по сторонам, еще сильнее понизил голос: — Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? Это мерзко! Как ты, со своей светлой головой, начитанный, умный, мог опуститься до такого? Это омерзительно! — Но это я, Дидье… всегда был я, — срывающимся голосом повторил Грегори. — Не смей так говорить! Ты не извращенец, ты просто запутался. Черт возьми, ты еще мальчишка! — Мы можем это обсудить потом? Например, завтра утром встретимся и… — Мне не о чем с тобой разговаривать. Как поумнеешь и станешь нормальным — тогда и поговорим. Ясно? Если не одумаешься, я расскажу твоему отцу, понял меня?! Эта фраза стала точкой, после которой все закончилось. Общение, выстроенное по кирпичикам, рухнуло от одного единственного удара. Дидье долго возвращался к тому разговору в мыслях и все же признал: поступил не слишком корректно. Он всегда считал себя наставником, но не судьей. И когда понял, что должен был поговорить, выслушать и помочь, а не оттолкнуть, — он вернулся в район Вожирар летом 1942-го года. Он удивился, обнаружив, что квартира больше никому не принадлежит и сдается вновь. Еще сильнее он удивился, узнав, что Грегори вернулся в отчий дом. Сидя в кругу с Тьерри, Лукасом и Фридрихом, он то и дело осторожно поглядывал на юношу, который не поднимал глаз. Вновь Грегори стал напоминать беспризорника: немытого, неряшливого, исхудавшего и молчаливого. Будто все вновь откатилось к началу. Поймав его в коридоре, он почти силой вывел юношу на улицу, несмотря на его сопротивление. — Что ты от меня хочешь? Ты ведь добился, чего хотел. — Я? — возмутился Дидье. — О чем ты говоришь? — Ну конечно. Делать вид, будто ничего не понимаешь, — это в твоем стиле. Продолжай и дальше лгать. — Я не понимаю… — Это был ты. Ты был единственным, кто видел меня с Антуаном. — Да, — попытался сдержаться Дидье, — так получилось, что это был я. — Спасибо, — язвительно бросил Грегори. — Мне не о чем больше с тобой разговаривать. Только после ужина, осторожно расспросив Лукаса, он узнал правду. В конце 1942-го Тьерри Саварр узнал о личной жизни сына и, чтобы прикрыть его и спасти собственную репутацию, обратился к Фридриху. Виновником и развратником назвали Антуана. Юношу арестовали и отправили в Дранси, а Грегори силой вернули домой, под присмотр. Позже его и вовсе отправили работать в бордель, где его юность впервые соприкоснулась с криминалом. — Эй, просыпайся! — щелкал у него под носом Джованни. Дидье быстро проморгался, перевел взгляд на друга, потом на девочку рядом, которая усердно дула на разбитое колено. — Да так… вспоминал одну особу. — Она все еще тебе покоя не дает? — После развода я остался ни с чем. Даже квартиру забрала. — Ты тогда не особо сопротивлялся. — Я был растерян, — махнул рукой Дидье и поднялся. — Есть еще какие-то поручения, или на этом все? — Получается, что так. Ну что, Дидье Бертран… Это были незабываемые десять лет. Спасибо, что делал мою жизнь счастливой. — Эй, мы еще встретимся в Амьене. Как обустроишься — пиши, я тут же приеду навестить вас. — Не знаю, как жена отреагирует… Она тебя не очень жалует. — Ничего, потерпит. — Ладно, старый ворчун. — Джованни крепко обнял его. — Приедешь — будем вспоминать прошлое. — Столько историй накопилось, что и жизни не хватит пересказать, — похлопал его по спине Дидье. Он повернулся к девочке и махнул рукой: — Паолина, будь послушной и не болей. — До свидания, — тихо сказала она, все еще разглядывая колено. Дидье грустно взглянул на приятеля и медленно покинул площадь Тертр. Впереди ждала трудная ночь; нужно было набраться сил. Вернувшись в квартиру брата, он рухнул на постель и мгновенно уснул.

***

— Шпионаж, — тихо произнес Лукас, поставив бокал с вином на столик. Закинул ногу на ногу, откинул голову назад и закурил трубку. Грегори задумчиво уставился на стол, вертя в руках стакан с водой. Вокруг, в полутемном зале кабаре, посетители громко смеялись, танцевали, разговаривали. Одни быстро пьянели и уходили, на их место приходили новые лица. — Мы с тобой в историю не войдем, — хмыкнул Лукас, бросив спички на стол и выпустив кольцо дыма. — Наше общее дело да, но как личности — нет. Дело служит на благо всей организации. Отдельные люди теряют значение, как только работа завершена. Вклад каждого оценят лишь тогда, когда мы достигнем результата. — Теперь вся надежда на твою типографию и курьеров, — отозвался Грегори, не отрывая взгляда от стакана с водой. — Ты и так раздобыл многое: блокпосты, запланированные рейды, имена нелюдей. Сопротивление не забудет твоей помощи, когда Франция станет свободной. Я даю тебе слово, — Лукас поднял бокал. — Этот момент мы с тобой застанем. И тогда выпьем еще по бокалу, когда воздух в этой стране станет чище. — Что мне делать теперь? — Грегори взглянул на друга с тревогой. — После допроса от Фридриха, прослушивания записей разговоров и помощи той девушке, отец отстранил меня от работы. Я больше не могу помогать им… — Ты уже сделал многое. Эти имена, что ты достал из списка посетителей, уже дошли до штаба. Более ста фамилий, их должностей и прочего добра. Теперь, — Лукас выпрямился, потирая шею и болезненно морщась, — у тебя появится больше времени для изучения тех документов, которые хранит Тьерри Саварр. Нужны снимки и их расшифровка. Вторым займется типография. Твоя задача получить информацию и передать ее мне. Даже незначительная деталь может стать недостающим кусочком пазла. — Это значит собирать доказательства против собственного отца? — Грегори судорожно потер лоб, устало глядя на Лукаса. Он думал, что ужасы, пережитые в борделе, остались позади и теперь его работа на Сопротивление закончена. — Тебе его жалко? — Лукас изогнул бровь, вальяжно потягивая трубку. — Он мой отец, — пробормотал Грегори, отводя взгляд. Он задержался на сцене, где девушка пела меланхоличные строки о любви. — Он приспособится к любой власти. Когда придет освобождение, он будет плакаться, что его заставляли. — Лукас наблюдал за юношей и, склонившись ближе, холодно прошептал: — Не забывай, донос на Антуана дело рук твоего отца. Грегори резко повернул голову; лицо исказилось от боли, но Лукас сурово продолжил: — Антуан все еще в лагере Дранси. Как думаешь, долго он там протянет? Дизентерия убивает его медленно. Едва стоит на ногах. Напомнить, что было написано в рапорте? «Антиобщественное поведение» или «моральная деградация»? Грегори вскочил с места. В его глазах горела ярость, смешанная с болью, пока взгляд Лукаса оставался холодным, изучающим; он пытался понять, какими чувствами руководствуется юноша. — Сядь, — спокойно сказал Лукас, глядя на него из-под очков. Юноша отмахнулся, тряхнул головой и сел на место. — Он был моим другом. Немного странным, не таким, как все, но настоящим. Его странности не мешали ни мне, ни другим. Его оклеветали. Лукас поджал губы, горько усмехнулся и вновь затянулся трубкой. — Это не меняет того, что он ожидает смерти. Ты работаешь на нас, чтобы и ты, и Антуан обрели свободу. Чтобы похищенные, изнасилованные, лишенные семей девушки снова стали свободными женщинами Франции. Нелюди издеваются над нашими, насмехаются над нами унижая их. Мне не легче, чем тебе, знать, что происходит за дверьми каждой комнаты. Но только через эту жертву мы сможем вернуть наш дом, друзей, нашу свободу. Именно ради этого мы все это делаем. — Хорошо, — тихо сказал юноша. — Я сделаю это. Но как только соберу все, что смогу, я ухожу. — Согласен. — Как поживает твоя писательская работа? — неожиданно сменил тему Лукас, заговорив громче. — Ай, — Грегори смущенно улыбнулся, отмахиваясь рукой. — Пока отложил. Сейчас совсем не могу сосредоточиться на письме из-за заданий от тебя. — Понимаю. Я все же жду с нетерпением. Надеюсь, это будет история о свободе. — Что-то вроде этого. На сцене медленная музыка сменилась ритмичной. Из-за кулис вышла девушка в ярком платье с сияющей улыбкой. Ее темная кожа сверкала под светом прожекторов, а длинные кудрявые волосы свободно лежали на плечах. Постучав несколько раз каблуком по сцене, задавая ритм, она вскинула руки и начала петь. Музыканты подхватили задорную мелодию, и гости ожили, отдаваясь веселью. Зал наполнился голосами, шумом и смехом. Мужчины приглашали дам на танец, официанты суетились, разнося напитки. Смех, музыка, движения — все это казалось чуждым Грегори. Он съежился, стараясь мысленно отгородиться от веселья вокруг. — Все присутствующие здесь так или иначе прислуживают нелюдям, — проговорил Лукас, докуривая трубку. Он придвинулся ближе к столу. — Помнишь, я тебе говорил о ней? — тихо начал он, наклоняясь к Грегори. — Селин Лафорж. Девушка из семьи эмигрантов из Сенегала. Обычная история: мечтала о сцене, пела в церковном хоре; благодаря своей экзотической внешности и таланту стала привлекать внимание. — Он откинулся назад, сделав паузу. — Округлое лицо, высокие скулы, длинные ноги, тонкая талия — все, что так ценят мужчины. — Должно быть, она пользуется популярностью у немецких офицеров из-за своей необычной внешности. — Именно. Она работает на меня с сорокового года. Раньше снималась во второстепенных ролях во французских фильмах и пела в нашем театре. Звезда, да и только. Он замолчал на мгновение, затем мягко коснулся его подбородка, повернув его голову в сторону сцены. За столиками сидели военные в форме, шумно переговариваясь и пуская дым в потолок. — Она жертвует всем так же, как и ты. Только еще и собственным телом, лишаясь права на выбор. Она делает это не только ради страны, но и ради меня. Он убрал руку и вновь откинулся на спинку стула. — И каков твой план? — осторожно спросил Грегори, не сводя взгляда со сцены. — Я хочу познакомить тебя с ней на случай, если у тебя на руках окажется информация, которую нужно будет передать дальше. Она чернокожая, долго проживала в бедных кварталах, там ее знают и уважают. В этих кругах ее принимают как свою, и у нее есть налаженные каналы, через которые можно передавать сведения дальше. Мне еще ни разу не приходилось сталкиваться с проблемами, когда нужно было, чтобы информация исчезла в нужном направлении и всплыла там, где следует. Не беспокойся, ее никто не тронет. У нее есть влиятельные покровители, да и придраться не к чему: она общается со всеми, появляется в разных местах и пользуется известностью. Это идеальный способ добывать и передавать сведения. Когда женщина завладевает вниманием мужчины, потакает его самолюбию, говорит, какой он важный, нужный, незаменимый — он обязательно проболтается. История стара как мир. Мужчины влюбляются в собственное отражение, если кто-то отражает их достаточно красиво. — И какова цена? — тихо спросил Грегори. — Временная потеря свободы. Так выглядят наши патриоты. Запоминай. Он похлопал юношу по спине и устремил взгляд на сцену. Оба молча следили за выступлением Селин Лафорж, увлеченные ее живым исполнением. Однако, каждый по-своему, следили за залом: считали людей, отмечали их манеры, прислушивались к языку речи. Лукас смотрел на толпу, но его взгляд был менее напряженным, чем у Грегори. Когда выступление Селин подошло к концу, Лукас резко вскочил на ноги, громко зааплодировал и широко улыбнулся. Его лицо на мгновение преобразилось. Но стоило ему взглянуть на неподвижного, мрачного Грегори, как улыбка исчезла, и лицо Лукаса снова стало серьезным. — Пошли быстрее за мной. Грегори поднялся со своего места и последовал за другом сквозь пьяную толпу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Пробираясь среди людей, они остановились у входа в подсобное помещение. Лукас быстро что-то прошептал мужчине у двери, сунул в карман пару купюр. Затем махнул рукой, приглашая Грегори войти. Они оказались в полутемном закулисье, откуда доносились голоса, запах пудры и легкий аромат табака. В коридоре мелькали девушки с костюмами, гримеры с кистями, а неподалеку музыканты лениво перекуривали на скамейке. Время от времени они грубо обсуждали проходящих женщин, и Грегори это тревожило куда больше, чем забавляло. Уверенной походкой Лукас двинулся к гримерке; на двери висела табличка с именем ее хозяйки. Они вошли в комнату без стука, подчеркивая уверенность в праве находиться там. Это была гримерка, специально отведенная для главной певицы заведения. Девушка сидела у большого зеркала, ярко освещенного лампами, и осторожно смывала макияж с лица. С каждым движением ватного тампона исчезали светлые тона, обнажая естественный темный цвет кожи, который для сцены приходилось осветлять. Теперь, без прикрас и музыки, она выглядела совсем по-другому. — Кхм, прошу прощение, — прокашлялся Лукас, чтобы привлечь внимание. Девушка обернулась, и ее улыбка озарила непрошенных гостей. Щеки чуть приподнялись, подчеркивая скулы, резкий подбородок и худобу, оставленную ее образом жизни. Она вскочила и раскинула руки. Лукас не заставил себя ждать: шагнул к ней легко и порывисто, словно подгоняемый ветром, и крепко обнял. Грегори сложил руки на животе, надув щеки почти в ребячьем жесте. Смущение от увиденной нежности заставило его бегло рассматривать стены и потолок. — Ты привел своего друга, — произнесла девушка после продолжительного теплого приветствия. — Да! — Лукас спохватился и быстро шагнул к Грегори, мягко подтолкнув его ближе к своей спутнице. — Грегори Саварр. Ее лицо на миг застыло, в глазах мелькнули страх и отвращение. Но Лукас сразу заговорил, стараясь рассеять напряжение: — Это он помогал мне, передавая информацию о постояльцах борделя. Взгляд девушки мгновенно изменился — настороженность сменилась интересом. Она обошла вокруг Грегори, внимательно разглядывая его серую рубашку, помятые брюки и неловкую осанку. Лукас отошел в сторону, давая ей пространство для маневра. Она приблизилась к юноше, изучая его лицо. Пронзительный взгляд заставил Грегори отвезти глаза, нахмуриться и нервно поджать губы. — Совсем еще ребенок, — тихо ахнула она. — Печальные глаза. Высокий, светло-русые волосы. Немцы, должно быть, тебя обожают. Грегори мгновенно отпрянул, тяжело сглотнул и выпрямил плечи. Напряжение скользило в его движениях, однако голос прозвучал уверенно: — Не смею водить с ними дружбы. — Сколько тебе лет, Грегори Саварр? — Семнадцать. — Ребенок, — произнесла она устало, прикоснувшись к плечу Лукаса легким жестом. Грациозно опустившись на стул и закинув ногу на ногу, она продолжила с трагическим оттенком: — Как пал наш мир, коль дети стали единственным оружием против врага? — Она сделала паузу, закурила тонкую сигарету и глубоко затянулась. — Будь моя воля, я бы задушила всех мужчин. Она подняла взгляд, в котором сквозило утомление и легкая насмешка. — Не стройте таких лиц, господа. Вы все еще дети. Детей я не трогаю. Лукас, которому было двадцать пять лет отроду, лишь криво улыбнулся. Грегори, напротив, насмешливо уставился в пол, сцепив руки за спиной. — Так вот, — Лукас прервал затянувшееся молчание, — я представил вас друг другу. Теперь мне пора. — Со стола он поднял конверт, приготовленный Селин, и спрятал его во внутренний карман пиджака. — В типографии остались незаконченные дела. Селин одобрительно кивнула. Лукас почтительно склонился к ее щеке и коснулся ее легким, почти формальным поцелуем. Затем быстро развернулся, пожал руку Грегори и покинул светлую гримерку, оставив их наедине. Грегори был готов тот же миг последовать за ним, но девушка легко схватила его за руку и мягко потянула к дивану. — Сядь, — коротко сказала она, усаживаясь рядом с ним, так близко, что он невольно отстранился. Она повернулась к нему боком, уперев локоть в спинку дивана. Юноша покорно сложил руки на коленях и упрямо уставился в сторону, избегая ее взгляда. Щеки и уши вспыхнули румянцем, от чего Селин добродушно рассмеялась. — Ты так реагируешь, словно я собираюсь на тебя наброситься. Это из-за возраста? — Поверьте, я не питаю к вам и другим женщинам ничего, кроме тепла. Это связано с моими… предпочтениями, — пробормотал Грегори, с трудом подбирая слова. Селин замолкла, и выражение ее лица потемнело. Девушка внимательно всматривалась в его встревоженное лицо и испуганные глаза. Через секунду она тяжело выдохнула, опустила веки и вновь затянулась сигаретой. — Значит, мне нечего бояться, — тихо сказала она, расслабленно откинувшись на спинку дивана. — У тебя явно другие мотивы. Это из-за них ты пошел против своего отца? — Он пока что не знает. — И он не должен узнать. Его незнание — наш козырь. В любом случае, не завидую тебе. Ты выбрал тернистый путь, где правят насилие, смерть и бесчестье. С самым ужасным, на что способен человек, тебе придется мириться. — Как и вам, мисс Лафорж. — Как и мне, — спокойно подтвердила она. — Но все девушки там страдают больше, чем я. В отличие от них я смирилась быть игрушкой в руках животных ради того, что мне нужно. А то, что нужно мне, нужно для свободы. Иронично, правда? — Как вы смогли смириться с этим бесчестьем, которое причиняет вам боль? Она улыбнулась, глядя ему в глаза. — Я убедила себя, что мне больше не больно. Только сейчас, приглядевшись, Грегори заметил на ее темной коже рубцы. На шее, на ключицах, на щеках, а глубокие тени под глазами говорили об усталости. Усталость. Их всех объединяла нескончаемая гонка за свободой, за правотой своего дела. Всегда рядом с этим шло изнурение от жизни, от окружения, от обстоятельств, и в итоге от самих себя. Грегори порой мечтал обо всем забыть, бросить этот путь, вдохнуть полной грудью. Но в глубине души он ощущал груз — невидимую тяжесть, подвешенную на тонкой нити, привязанной к его сердцу. Эта нить тянула его вниз, и когда-нибудь, он знал, она разорвется, и грудь окончательно встретится с землей. В этом соприкосновении будет конец чувствам, боли, жизни — и лишь тогда он обретет покой. — Они все будут наказаны. Я вам это обещаю. — Ох, я жду этого дня суда с нетерпением, голубоглазый юноша, — тихо прошептала Селин с явной ненавистью. — Будь моя воля, я бы задушила каждого немецкого офицера и каждого французского жандарма, который когда-либо возлежал со мной. Посмотрев в ее полные боли и гнева глаза, он едва слышно пробормотал: — Убийство не выход, хотя, думаю, вы имеете полное право желать их смерти. Селин молча подвинулась ближе, коснулась его подбородка и повернула лицо к себе. Наклонившись, она прошептала, почти касаясь его губ: — Я хочу, чтобы каждый из них горел в аду. Не просто умер, а долго мучился, молил о пощаде. Чтобы в их глазах зажглось отчаяние, когда они поймут: не спасет ни стояние на коленях, ни поцелуи в грязные сапоги. Ее пальцы медленно скользнули с его подбородка, затем поправили прядь, упавшую на его лоб. — Моя душа жаждет крови, — усмехнулась она и отстранилась. — Твоя — свободы. — Извините, — выдохнул он, отводя взгляд. — Что ж, ты мне нравишься, — сказала она, вставая и поправляя платье на бедрах. — Даже если ты не жаждешь кровной мести, а приверженец гуманного правосудия, я рада, что ты выбрал праведный путь. — Праведный путь? — переспросил Грегори, поднимаясь вслед за ней. — Как иначе? Ты не бросал нас, делал все, что от тебя зависело, чтобы помочь тем, кого удерживают против воли. Лукас мне рассказал и про еду с водой, и про уход после ночей, и про одежду, и про вызовы врача. Ты делал многое. И как в ту ночь, когда перед тобой был выбор избавиться от одной из нас, ты выбрал спасти ее, несмотря на риски. — Я не герой, — пробормотал он. — Ее спас Лоренцо… — Не произноси его имени, — резко отрезала Селин. — Не хочу слышать о бесчестном, беспринципном человеке. — Но он помогал им!.. — хотел было возразить Грегори, но строгий взгляд Селин заставил его замолкнуть. — Я думаю, тебе пора, Грегори Саварр. — Прошу меня извинить, — сдержанно поклонился юноша, протягивая руку. Селин с интересом наблюдала за ним. На мгновение ее сердце наполнилось светлым, почти наивным чувством, вернувшим ее в далекие юные годы, когда она была по-настоящему счастлива. Она вложила ладонь в его. Грегори коснулся губами ее костяшек, затем поднес руку к своему лбу и выпрямился. — Берегите себя. Вечер был прохладным, и все же Грегори шел домой пешком. Долгий путь до пригорода позволял ему успокоиться. Голова гудела от тяжелого воздуха кабаре, а мысли, словно раскаленные угли, разжигали виски. Дорога домой, со своими звуками и запахами, медленно возвращала ему ощущение жизни. Улица района Пасси дышала мягким настроением. Жаркие дни ушли, но деревья и цветы все еще радовали глаз. Воздух был полон нежных ароматов, а звезды сияли так ярко, что прошлое казалось далеким и незначительным. Грегори остановился у дома и задумчиво поднял голову. Он посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, размял кисти круговыми движениями, коснулся своего лица и улыбнулся. — Живой, — тихо проговорил он. Войдя в дом, юноша сразу уловил приглушенные голоса из гостиной. Грегори зажмурился, тяжело выдохнул и через силу прошел в столовую, чтобы поприветствовать гостей. Фридрих Лангервальд, уже слегка выпивший, сидел, развалившись на стуле, и громко смеялся в компании Тьерри Саварра. Третий мужчина молча слушал их, скрестив руки на груди. Дидье поднял на вошедшего хмурый взгляд. В его лице мелькнуло волнение, тут же сменившееся привычным безразличием. Он опустил глаза в тарелку. — Грегори! Чего ты стоишь в дверях? — заговорил Фридрих по-французски. — Ты словно не дома. Проходи, присаживайся! — Он улыбнулся, указывая на место рядом с Тьерри. Грегори медленно подошел к столу, еле передвигая ноги, и сдержанно сел, мельком взглянув на Дидье. — Мы как раз обсуждали благородство Лоренцо Дюрана… — произнес Фридрих, склонив голову к хозяину дома. — Интересно, чем все это для него закончится. — Я уверен, — произнес Тьерри, разглядывая кусок мяса в тарелке, а затем бросил насмешливый взгляд на Дидье: — Она, как и все женщины, воспользуется им. В вашем роду это привычное дело, верно? Дидье хмыкнул, выпрямился и посмотрел хозяину дома в глаза. — Мужчины слишком доверчивы и снисходительны к женщинам. — Правильно. Я не понимаю этой восторженной привязанности к ним, — лениво отозвался Фридрих. — Женщина — это фактор. Переменная, которую либо учитывают, либо используют. Все остальное — опасная иллюзия. Стоит начать видеть в ней нечто большее, и человек теряет контроль, а контроль — единственное, что имеет значение. И мне непонятно, Грегори, — он метнул на него холодный, почти раздраженный взгляд, — зачем ты вообще обратился к Лоренцо. Чувства — плохой повод принимать решения. Они всегда заканчиваются одинаково. — Я был напуган, — пробормотал Грегори, сжимая ткань брюк на коленях. — Больше так не делай, Грегори Саварр, — отрезал Тьерри, делая медленный глоток вина. — Иначе ты отправишься вслед за своим другом Антуаном в Дранси. Из-за тебя под удар может попасть и Лоренцо, а он слишком ценен для нашего друга из гестапо. Будешь снова ныть — я быстро это пресеку. Грегори поспешно закивал и бегло оглядел лица за столом. Фридрих закурил, бросил зажигалку на скатерть и потянулся. — Помню, как в юности мой отец избивал меня всем, что попадалось под руку. Он был фронтовиком Великой войны — вернулся после поражения не человеком, а обломком. Война его не убила, но лишила рассудка, и дом стал продолжением окопов, где не существовало жалости; мне знаком взгляд, полный страха и отчаяния. Я не жалею себя. Детство не вызывает во мне горечи — оно сделало меня мужчиной. Я испытал настоящее удовлетворение в тот момент, когда впервые встал против него с холодным, выверенным гневом. Когда увидел, как он захлебывается собственной кровью, я понял: я стал сильнее. Поднялся на ступень выше — к тем, кто не знает страха и умеет управлять страхом других. Это был мой урок. И ты станешь другим, когда позволишь силе вырваться наружу. Она все равно прорвется — рано или поздно. Фридрих на секунду замолчал и продолжил уже тише: — Порыв гнева — это момент, когда человек показывает свою принадлежность к животному миру, а все, что мы называем Богом, — лишь способ оправдать собственную ярость. Но гневу не нужно оправдание. Это единственное праведное чувство, которое должно быть поощрено. Фридрих внимательно следил за выражением лица юноши, произнося слова размеренным, тяжелым тоном. Когда он закончил, уголки его губ чуть дрогнули в ухмылке. Он резко выхватил пистолет и приставил к виску Дидье, который сидел рядом. Тот не дрогнул, оставаясь спокойным перед лицом угрозы. — Видишь? — спокойно продолжил Фридрих. — Этому человеку неведом страх. Ни одно из низменных чувств не отравляет его. Вот почему я предпочитаю работать больше с ним, а не с его братом. Ему можно доверить любую грязную работу. Он не станет звать Бога даже когда будет закапывать в землю очередного юнца. — Позволю возразить, — прокашлялся Тьерри, отставляя бокал. — Мне кажется, что люди просто неправильно толкуют Священное Писание. Я всегда был человеком верующим. Вы верно заметили, что нет ничего более праведного, чем гнев. Сам Господь не раз испытывал его. — Вы мните себя богом, Тьерри? — усмехнулся Фридрих, убирая пистолет в кобуру. — У вас, надо сказать, есть на то основания. Вы ведь решаете, кому жить, а кому исчезнуть. Сколько жизней вы уже забрали? Настоящий творец. — Я всегда был религиозен, — повторил Тьерри. — И мой сын тоже. Но в отличие от него, я научился использовать гнев с малых лет. В детстве, когда кошка в нашем доме сорвала шторы, я выдернул щипцами ей все когти. Она визжала, извивалась, но усвоила урок и больше не драла мебель и занавески. — Она не могла продолжать драть шторы только потому, что у нее больше не было когтей, — тихо сказал Дидье, слегка поморщившись. Он натянул слабую улыбку и взглянул на Тьерри. — Понимала ли кошка, за что вы это сделали? — Это не так важно, — покачал головой Тьерри. — Многие, получив наказание, так и не понимают, за что с ними так обращаются. Как сказал Фридрих — мы принадлежим животному миру. Всегда принадлежали. Главное принять это и не убегать от собственной природы. — Вы помните свое самое первое убийство? — хмуро спросил Фридрих. — Сначала были букашки. Потом лягушки, рыбки, затем мыши, белки. Иногда находил птенцов, выпавших из гнезда, и топтал их в землю. Кошки, собаки… — Я про человека, — еще больше нахмурился Фридрих. — А. Да. Мне было лет семь. Жил я тогда в деревушке на побережье Корсики. Гулял по берегу вместе с дочкой хозяина. Она так громко орала, что взбесила меня. Я взял ее за руку, отвел к пирсу и бросил в воду. Знаете, было приятно наблюдать, как ее крик заглушается водой, как она захлебывается и зовет маму. — Что случилось дальше? Вы… вытащили ее? — хрипло спросил Фридрих. — Она утонула, — расплылся в улыбке Тьерри. — Вы сказали, ваш хозяин? — нахмурился Дидье. Тьерри не хотел отвечать на этот вопрос, но, заметив заинтересованный взгляд Фридриха, быстро проговорил: — В младенчестве мать продала меня как раба в одно фермерское угодье. Но рабом я не был, уж поверьте, — нервно рассмеялся Тьерри. — С десяти лет крутился в криминальных кругах. В двадцать один на меня стал давить так называемый хозяин, узнав, что в его ангаре хранится большая партия нелегально привезенного алкоголя. Я быстро рассчитался с ним за все, что он успел натворить, и уехал с острова. Убийство было оправданным. После смерти дочери он слишком часто срывался на мне, стал грубым, невыносимым. Он ведь не знал, что девчонку утопил я. За что он так со мной — до сих пор не понимаю. Тьерри поднялся изо стола, неторопливо закатал рукава рубашки до локтей и допил вино. Затем обвел взглядом собравшихся за столом. — Надо посмотреть как продвигается работа Каспара. — Слегка поклонившись, он вышел из столовой. — Дидье, взгляните, пожалуйста, — обратился Фридрих, вытаскивая из внутреннего кармана свернутый лист бумаги и протягивая его. — Через какой мне везти тело? — Я бы предпочел Белевиль, — ответил Фридрих. — Там патрулируют мои люди. — Тогда придется объехать центральную часть. Там улицы перекрыты из-за подрыва склада оружия. — Делайте, как считаете нужным. У вас на руках мои разрешения и моя защита. За спиной раздался торопливый топот сапог. Появившийся Каспар махнул рукой в приветствии Грегори и, не церемонясь, потянулся через стол к бутылке, быстро налив себе вина. Он выглядел одновременно неряшливо и пугающе: рукава рубашки были закатаны до локтей, пуговицы на груди расстегнуты почти наполовину, рыжие волосы растрепаны. Руки, лицо и одежда были измазаны кровью — и этот образ резко контрастировал с тем, как спокойно дышал молодой офицер и как устало опустился на стул рядом с Фридрихом. — Дидье, ты бы видел, как я сегодня постарался. — Увижу через несколько минут, — безразлично отозвался тот, медленно вращая в руках стакан с водой. Каспар усмехнулся и повернулся к Фридриху: — Оберштурмбаннфюрер, могу ли я расценить это как неуважение к моей должности? — Скорее к твоей персоне, — холодно ответил Фридрих. — Почему же? Мне кажется, вы куда более жестоки, чем я. — В самом деле? — Фридрих прищурился так резко и гневно, что Каспар тут же замялся и поспешно сделал большой глоток вина. — Для меня — нет, — быстро поправился он. — Вы взяли меня под свое крыло еще в Мюнхене. Вложили в меня время, силы, деньги. Я испытываю только благодарность за все, что вы для меня сделали. Признаться, мне даже неловко, что вы отдали всего себя мне, а не собственному сыну. Вы человек работы, трудоголик, верный своим идеалам и стране. — Я не нуждаюсь в лести, Каспар, — устало пробормотал Фридрих. — Я лишь пытаюсь показать, насколько сильно к вам привязан. Вы же знаете, у меня кроме вас никого нет — я сирота. А вы… вы ведь оставили свою семью. И, должно быть, мать своего ребенка, о которой никогда не говорите. Это… Фридрих резко поднялся, на ходу застегивая пиджак и не сводя глаз с Каспара. Дидье пристально следил за ними, отмечая каждое неосторожное слово. Грегори почувствовал, как вслед за быстрым движением оберштурмбаннфюрера в гостиной мгновенно сгустилась вязкая, тягучая тишина. — Я, кажется, ясно дал понять, что никто не имеет права обсуждать мою личную жизнь без моего разрешения. Неужели это непонятно? Или мне начать говорить о твоей семье? — Оберштурмбаннфюрер… — Я взял тебя под свое покровительство в твои девятнадцать только потому, что ты был талантлив. Если бы не я, ты давно гнил бы в тюрьме — за убийство парализованного отца и беременной матери, с которой ты сношался. Грегори с ужасом поднял взгляд от тарелки и встретился с холодным взглядом Дидье. Короткий, почти незаметный кивок ясно приказывал смотреть обратно. Юноша подчинился. Дидье оставался столь же невозмутимым, не выдавая отвращения. Каспар, несмотря на грубое одергивание Фридриха, не отступил. Он поднялся с тем же гневом, который звучал в голосе оберштурмбаннфюрера, и посмотрел ему в глаза. — Я не горжусь тем, что сделал. Мама любила меня с самого детства. Она всегда была рядом, особенно в тяжелые моменты. А мой отец… — он на мгновение сжал челюсть. — Парализованный, он просто смотрел в потолок, потому что не мог даже пошевелиться. И если уж говорить о том, чьих это рук дело, прошу не забывать: пулю, которая пробила ему спину в Великой войне, выпустил не немец. Это была пуля врага. Рейх — и вы — дали мне надежду на то, что эта пуля будет оплачена сполна. Простите, если позволил себе лишнее в присутствии французов. Я не хотел вас задеть. Но моя жизнь — это жизнь уличного мальчишки, над которым издевались, потому что его мать называли потаскухой, а отец был прикован к постели и не мог ничего изменить. Этот образ, моя судьба, судьба моей семьи — все это на руках вот этих людей. Он обвел взглядом Грегори и Дидье, затем сцепил руки за спиной и гордо вскинул голову. — Я верен вам. И только вам. Даже если ваши приказы будут ошибочны, я подчинюсь именно вам. Вы и наш фюрер дали мне надежду на жизнь — не они. Вы дали мне работу, службу государству, путь, который вы сами прошли. Вас воспитала эта страна, она кормила вас, одевала и дала все, что могла. Мы на одной стороне, оберштурмбаннфюрер. — Жизнь вашего сына была в опасности, — тихо произнес Грегори. — И ее спас Лоренцо. Юноша тут же получил умоляющий взгляд Дидье, требующий не вмешиваться в разговор. Слова эти по-разному отразились на присутствующих. Каспар с яростью метнул взгляд на французов. Фридрих же на мгновение растерялся, поджал губы и молча кивнул, подходя ближе к Грегори. — Довольно пререканий. Грегори, тебе стоит спуститься с нами в подвал. Чем больше крови ты видишь, тем быстрее к ней привыкаешь. Тогда из головы исчезнет вся эта чушь о праведности и добродушии. Фридрих обошел стол. Грегори, бросив на Дидье недоверчивый, полный гнева взгляд, поднялся и пошел следом за немецким офицером. Каждый шаг по скрипучим ступеням отзывался в сердце эхом, предвещающим неизбежное. Он спускался осторожно, почти бесшумно, прислушиваясь к звукам снизу. Сквозь тяжелую дверь пробивались приглушенные мучительные крики. Они должны были закалить его, но всякий раз лишь разрывали грудь изнутри. Лестница кончилась, и перед ним предстала массивная деревянная дверь. На мгновение он замер, сдерживая дыхание, собирая последние крохи мужества. Фридрих отворил дверь, пропустил юношу вперед, а сам вошел следом, задержавшись в проеме. Грегори шагнул внутрь и тут же зажмурился от резкого запаха рвоты, крови и сырости, ударившего в лицо. За спиной раздался щелчок закрывающейся двери, и холод подвала сомкнулся вокруг него. Тусклая лампа под низким потолком едва заметно дрожала в такт крикам. Юноша сдерживал рвотные позывы, прикрывая рот ладонью. В центре комнаты, спиной к нему, громоздился силуэт отца, чуть наклонившийся вперед. Глухие звуки — то ли хрипы, то ли стоны — разносились эхом от каменных стен, но вскоре их перекрыл резкий влажный звук разрываемой плоти. Грегори задохнулся от ужаса, увидев, как темная, склизкая масса шлепнулась на бетонный пол. Крики стихли. Вместо них раздавался умирающий хрип. Отец отступил в сторону, и в тусклом свете лампы стало видно тело. Человек, привязанный к стулу, походил на тряпичную куклу: голова безвольно упала на грудь, а из распоротого живота внутренности тянулись до колен и растекались по полу кровавой лужей. Мир перед глазами расплылся, наполнившись рябью и мутными пятнами. Он зажмурился, стиснув переносицу пальцами, пытаясь обрести хоть немного контроля над собой. — Грегори, подойди. Стараясь не смотреть на тело и опустив глаза в пол, он шагнул к столу. На грязной, запятнанной поверхности лежали два золотых зуба, окровавленные инструменты и куски ткани, впитавшие свежую кровь. — Вот что бывает с теми, кто пытается уйти от ответственности, — произнес Фридрих, оставаясь у двери. Лицо отца было непроницаемо: ни единой эмоции, ни капли сожаления. Грубые черты казались высеченными из камня, а впалые глаза, холодные и пустые, прожигали его взглядом. Юношу пробрала дрожь до самых костей. Этот безжизненный взгляд оставался для него загадкой. — Тебе страшно? — голос отца прорезал вязкую тишину подвала. Он хмыкнул, уронив окровавленный нож на стол. — Я делаю все, чтобы защитить нас, — шепнул он почти ласково, склонившись к самому уху сына. — Вот мой долг, — его рука стремительно схватила Грегори за шею. Он с силой развернул юношу лицом к распростертому телу, вынуждая смотреть. Труп, изуродованный до неузнаваемости, был немым свидетелем. Грегори застыл, боясь пошевелиться. Его дыхание стало хриплым; он не издал ни звука даже тогда, когда пальцы отца вдавились еще глубже, оставляя багровые следы. Беспомощность жгла, но в глубине души он все же сопротивлялся, пусть и молча. Тьерри заметил его непоколебимость и ухмыльнулся, разжав руку. — Теперь ты знаешь, каково это — гореть в аду. Человек слишком много себе позволяет, и порой нужно напомнить ему его место. Мужчина подошел к телу, грубо вскинул голову покойника и с холодным безразличием вырвал еще один золотой зуб. Металл блеснул в свете мигающей лампы, прежде чем его брезгливо откинули на стол. В тусклом свете он заметил, что за спиной у мертвого появилась фигура Каспара. Он, с окровавленными руками до локтей и в грязной фуражке, завязывал громоздкие мешки из-под муки, после откинул их к двери. Раздался странный, склизкий звук, и через несколько мгновений под мешками начала расползаться багровая лужа. — Ты весь в мать, — бросил Тьерри сыну. — Такой же нежный, такой же слабый. Это порок. И ты, — он обернулся к сыну, — тоже порочен. Повтори. — Я порочен, — прошептал юноша, судорожно выдыхая. — Именно. — Тьерри подошел ближе, смакуя его унижение. — И этот порок не искупить даже перед Богом… О Господи, дай мне сил! — произнес Тьерри, перекладывая зуб и нож на стол. — Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно; помоги мне и не попусти грешить пред Тобою, погибнуть во грехах моих. Аминь, — закончил он и со вздохом обернулся к сыну. Грегори слушал, нахмурив брови, его взгляд то и дело скользил к телу; отголосок жалости еще жил в сердце. Внезапно внутри вспыхнуло холодное и решительное чувство. Он резко посмотрел на отца, и тот, поймав полный ненависти взгляд, лишь улыбнулся. — Именно так, мой мальчик. Именно так и смотри на них всех. Ведь они порочны. — Тьерри обошел его стороной, небрежно касаясь плеча. — И сделали тебя таким же. Они внушили тебе, что запретное — это праведное. Когда же ты поймешь, что пора с этим бороться? Грегори перевел взгляд на мигающую лампу. Губы дрогнули в горькой ухмылке: — Я готов. Я готов бороться. — Что же, — протянул Тьерри, направляясь к выходу; его голос звучал почти лениво. — Мне стоит закончить ужин. Давно я не ел запеченной говядины, — с этими словами он начал подниматься по лестнице, и его голос вскоре затих. Фридрих подошел медленно к Грегори и положив руки на плечи юноши, подвел его к безжизненному телу и встал за ним. Он схватил пропитанные кровью волосы и вскинул голову вверх, заставляя Грегори смотреть на изуродованное лицо человека, подвергшегося пыткам. Вместо глаз — бездонные окровавленные глазницы, в которых не осталось жизни. Нечто безликое, не принадлежавшее миру живых, смотрело на него. Грегори окаменел; холодок страха прошел по позвоночнику. Человека с этим лицом он знал. Войдя в подвал, Дидье без слов прервал моральную экзекуцию над Грегори. Но замер на полпути, увидев на стуле тело своего друга. Ситуация была не просто опасная — смертельно опасная. За долю секунды предстояло забыть о мертвом друге, о прожитых годах, его семье и обо всем, что знал только он один. Мужчина скользнул взглядом по побледневшему Грегори и понял: от его реакции зависело все; тем более за спиной мертвого стоял Каспар, облокотившись о стену, наблюдал за ним с ухмылкой. Дидье чувствовал этот взгляд, узнавал бы его среди тысячи. В нем было то, что нельзя спутать ни с чем. Фридрих для него был человеком с сомнительной моралью, но для Каспара не находилось даже слов — ненависть к нему не поддавалась описанию. — Как тебе мое произведение искусства? Я обещал, что тебе понравится, — радостно заговорил Каспар. Фридрих отошел к другому концу подвала, встал напротив своего подчиненного, и их взгляды пересеклись. Между ними — тело на стуле и Дидье. Грегори медленно пятился назад, ощупывая пальцами стол в поисках опоры, и на мгновение наткнулся на мокрое лезвие ножа. Первым желанием было отдернуть руку, но что-то в напряжении момента заставило его задержать ее на рукоятке. Дидье заметил движение. Увидев, как пальцы юноши тянутся к ножу, он моментально собрался, натянул улыбку и повернулся к Каспару. — Хорошая работа. Чем он отличился, что удостоился такой… красоты? — Он из Сопротивления, — громко произнес Фридрих. — В пятницу в борделе убил следователя, передав женщине свой нож для совершения задуманного. Мы прослушали ту комнату, перед нашим прибытием в бордель кто-то заходи внутрь. Грегори видели в компании Лукаса, а вот Джованни подошел позже… Грегори резко спрятал руки в карманы и уставился в пол. Дидье в свою очередь постепенно возвращал контроль над собой. — Разве Джованни не сопровождал Лукаса в тот вечер? — Этот нож сразу показался мне странным, — пояснил Каспар, подойдя ближе. — Я приказал людям проверить все лавки. Быстро нашли магазин в Барбесе. — Вы думаете, следователь не стал бы покупать ножик в Барбесе? — вскинул бровь Дидье. — Вполне мог. Но… в куртке почившего нашли нож куда более ценный, настоящий, немецкий, без дешевых подделок. Так что все оказалось куда проще, чем я думал., — Каспар быстро подошел к мешкам и пихнул их ногой. — Это тоже вывезите, месье. Закопайте подальше от этого прекрасного города. Дидье осторожно шагнул к мешкам; в нос ударил резкий запах крови. — И это… — с широкой улыбкой протянул Каспар и подсунул ему рваную одежду. Дидье осторожно взял платье, которое видел сегодня на Паолине, и вторую накидку — уже для взрослой женщины. Внутри вспыхнуло острое желание схватить Каспара за волосы и разбить его голову о стену. Сил хватило бы. Одного удара было бы достаточно. Он посмотрел на Фридриха, затем на растерянного Грегори. — Смотрю, резвились вы от души. — Надо же было что-то вытянуть из него. Но он молчал как рыба. — Наверняка знал, что вы все равно сделали бы это с его семьей. — И не ошибся, — хмыкнул Каспар и потянулся. — Прошу простить, господа, но Белевиль ждет меня еще на одну ночь. Каспар вальяжной походкой вышел из подвала. Дидье проводил его хмурым взглядом из-под бровей. Фридрих тоже направился к выходу, но перед уходом бросил Грегори: — Помоги Дидье. Они остались одни: подвал, мертвое тело на стуле, два мешка и рваная одежда в руках. Дидье раскрыл один мешок, тут же зажмурился, не позволяя себе взглянуть внутрь. Одного взгляда хватит, чтобы потерять контроль над собой. Сложил одежду, затянул мешок, закинул на плечо и потащил наверх к служебной машине. Грегори молча подошел к безжизненному телу, накрыл лицо тряпкой и, не дожидаясь помощи, подхватил за руки, поволок по лестнице. Тело он уложил на заднее сиденье поверх заранее расстеленных мешков. Дидье в это время уже уложил второй мешок в багажник. Юноша не проронил ни слова и пошел в сторону дома. — Грег! — позвал его Дидье, прежде чем сесть в машину. — Что? — Береги себя, — пробормотал мужчина. Хлопнув дверцей, Дидье сел за руль, вывел машину со двора, и сразу свернул в сторону нужной улицы. Он молчал. Мысли глушили гул мотора. Как и говорил Фридриху, он ушел с маршрута. Намеренно выбрал район, где патрулей почти не было. У одного из домов он заглушил двигатель, вышел и обошел машину. Взглянул на часы. Ровно в полночь из подъезда вышли четверо: мужчина, ведя женщину и двоих детей, покрытых темным покрывалом, скрывая силуэты. Они молча встретились глазами. Быстро уложили людей в багажник и накрыли сверху вторым покрывалом. Дидье поставил мешки поверх, спрятав их под мертвыми телами. — Не шуметь. Не двигаться, — прошептал он, закрывая крышку. — Сколько еще осталось? — Никого. Евреев почти не осталось в Париже. Машина сорвалась с места, оставив мужчину в темноте пустынной улицы. В Белевиле дорогу перегородил патруль: солдаты стояли цепью через всю улицу. Дидье молча протянул документы — пропуск на передвижение, права и письмо с подписью Фридриха. Солдаты открыли заднюю дверь, приподняли покрывало — на свет вывалилось лицо трупа. — Сопротивленец? — хмыкнул один из них. — Да. То еще убожество, — коротко бросил Дидье, изобразив зевок и лениво облокачиваясь на руль. — Что в багажнике? Дидье молча вышел, щелкнул замком. Крышка поднялась. Мешки, обагренные кровью, тяжестью своей на секунду заглушили и мысли, и вопросы. Но приказ есть приказ. — Что в мешках? — хрипло спросил один из солдат. — Можете вытащить? — Вся мостовая в крови утонет, — проворчал Дидье и раскрыл один из мешков, подвигая его к патрульным. Один прикрыл нос рукой, второй поспешно ретировался к будке, чтобы сделать отметку в журнале. — Езжайте да побыстрее, — проворчал солдат и открыл шлагбаум. Дидье тяжело выдохнул, ударил себя по щеке, поправил мешок и быстро сел за руль. Он не рванул с места. Сначала дождался, пока патруль окончательно отойдет с дороги, и только потом спокойно тронулся. Машина медленно покидала пределы Парижа и уходила в темноту. Ночь тянулась пустынной лентой дороги. По обе стороны темнели леса, глухо охранявшие поля. Свернув с шоссе на узкую проселочную дорогу, он углубился в чащу и остановился. Заглушив мотор, вышел наружу. Дидье открыл багажник, резко откинул покрывало и вытащил мешки. Стиснув челюсти, проверил, живы ли те, кого спрятали. Женщина и дети дышали — тяжело, прерывисто, но дышали. Дидье помог им выбраться и, достав из кармана компас, указал направление. — Туда. В поле есть дом. Ползите, не высовывайтесь. По высокой траве не вставайте. В доме вас примут. Берегите себя. Бегите. Ну же. Они кивнули, не произнеся ни слова, и исчезли в тени лесов. Дидье вернулся к машине, закрыл багажник и опустил голову на руль. Несколько секунд он сидел неподвижно, тяжело дыша, приводя мысли в порядок. Впереди была еще работа — закопать тело товарища и тела его семьи. [1] Монмартр, площадь Тертр — исторический район Парижа, известный как центр богемной жизни и искусства. Площадь Тертр, расположенная в самом сердце Монмартра, с XIX века стала местом, где собирались художники, писатели и музыканты. [2] Здравствуйте. (фр.) [3] До свидания. (фр.) [4] Марэ — исторический квартал Парижа с узкими улочками и старыми домами. [5] Кордоны (перекрытие районов) — блокирование улиц и кварталов. [6] Пасси — престижный район Парижа на правом берегу Сены. [7] Амьен — город на севере Франции. [8] Мой друг! (итал.) [9] Моя дорогая! (итал.) [10] Вожирар — юго-западный район Парижа, в первой половине XX века считался кварталом простых служащих и рабочих. [11] Черт побери / какая жуть (фр. руг.) [12] Черт побери (фр. руг.)