Гроза на заре

Лоренцо не сомкнул глаз в то утро. Он ощущал груз ответственности, вновь добровольно принятый на себя. Было ли это мудро? Не каждый решился бы на такое. Трудности были неотъемлемой частью любой эпохи, и каждый человек проявлял себя по-разному. Настало время Лоренцо доказать самому себе, что вера в человека выдержит испытание самой мрачной реальностью. Утро для него началось беспокойно. Он раз за разом входил в комнату, проверял пульс девушки и температуру, затем выходил, теряясь в раздумьях. Бродя по саду, Лоренцо пытался обрести умиротворение в шуме ветра и пении птиц, но каждый раз возвращался в комнату, словно лишь ее дыхание могло дать ему уверенность в правильности сделанного выбора. К полудню он снова заглянул и заметил перемену: девушка свернулась клубком, укрывшись с головой под одеялом. Лоренцо приоткрыл окно, впустив в комнату дневной воздух. Прохлада освежила пространство. Собираясь выйти, он услышал за спиной слабый голос: — Зачем? Вы отправите меня назад? Он замер на мгновение, а затем тихо ответил: — Нет. Ты туда не вернешься. Медленно ступая по скрипучим доскам, Лоренцо подошел к табурету и сел. Девушка лежала, отвернувшись к стене, плотно укрывшись одеялом. — Тогда зачем? — ее голос прозвучал громче, но хрипота все еще не исчезла. — Вы не обязаны. — Я взял на себя эту ответственность. Это мой долг. — Взамен вы попросите… — Никогда в жизни я ничего не просил взамен. И не попрошу сейчас. Девушка слегка пошевелилась и легла на спину. Лоренцо поднял голову, внимательно наблюдая за ней. Она посмотрела в потолок, провела языком по потрескавшимся губам и закашлялась. Мужчина поднялся, взял с тумбочки стакан воды и таблетку, оставленные вчера, и сел на край кровати. — Попробуй выпить, — мягко предложил он, поправляя подушку. Девушка долго смотрела на его протянутую ладонь. Она провела взглядом по его лицу и задержалась на усталых глазах. Черты Лоренцо смягчились, и на губах появилась легкая, почти неуловимая улыбка. Она вложила руку в его ладонь, покрытую рубцами, и медленно подтянулась к подушке, с трудом сдерживая болезненный стон. — Попробуй, станет легче, — кивнул он, протягивая стакан и таблетку. Девушка выпила воду до последней капли. Он отставил стакан, ссутулился и протянул ладонь еще раз. — Меня зовут Лоренцо Дюран. Я врач, хирург. Параллельно занимаюсь исследованиями в области вирусологии и бактериологии. — В том месте меня называли по-разному, — отстраненно прошептала она. — Но должно же быть имя, которое тебе дали при рождении? — Исидора Дюбуа. — Прекрасное имя. Наверняка оно связано с великой египетской богиней жизни и плодородия Исидой. В древнем Египте женщин ставили наравне с богами, ведь только они способны даровать жизнь, — сказал Лоренцо, доставая монокль. — Откуда ты родом? Его голос оставался ровным, даже ободряющим. Он сознательно придавал разговору оттенок обыденности, чтобы не погружать ее в болезненные воспоминания. —  Родилась в Реймсе, недалеко от Бельгийской границы. У меня нет ни профессии, ни образования… — Все впереди, юная леди, — сказал Лоренцо, поднялся с места и подошел к столу, где уже были разложены и вычищены инструменты. Он надел перчатки, приготовил марлю, ватные шарики, пинцет и бутылочку с марганцовкой. — Сколько тебе лет, Исидора? — А это имеет значение? — горько усмехнулась она. Лоренцо замер, сердце неприятно екнуло; он овладел собой и сдержанно кивнул. — Я уже старик, — с легкой иронией усмехнулся мужчина. — Первые седые волосы появились с началом войны. Потому я и стригусь коротко, и бреюсь — пытаюсь выглядеть моложе. На самом деле мне тридцать два. Исидора украдкой оглядела его — от макушки до ботинок — и тут же отвела взгляд. — Вы выглядите моложе. — Благодарю, — тепло ответил он, снова садясь на край кровати. — Давай поговорим. Пока мы будем беседовать, я осмотрю тебя, сменю повязки и обработаю рану. Это займет несколько минут. Его спокойный и уверенный голос заставил Исидору молча кивнуть. Она легла и прикрыла лицо согнутой рукой. — Спасибо. Больно не будет, обещаю. Он приподнял одеяло, осторожно согнул ее ноги в коленях и проверил швы, наблюдая за ее реакцией. — Когда у тебя последний раз был цикл? — Я уже не помню. Всегда с большими перерывами… — еле слышно ответила она, с трудом проглатывая ком в горле. — Тебе нужно срочно набрать вес. Цикл восстановится, как только начнешь есть и спать по-человечески, — нахмурился он, накрыв ее одеялом. — А как с бедром? Можешь двигать ногой? Исидора задумчиво взглянула в потолок, прежде чем пошевелиться. — Болит, но не так сильно, как вчера. — Покажи, — сказал он спокойно, приподнял край одеяла и осторожно прощупал область таза. — Где больнее всего? — Слева, — кивнула она, когда Лоренцо надавил пальцами на тазовую кость. — Да, здесь. Это похоже на боль от синяка, как и в других местах. — Если ты можешь стоять и ходить, значит, ничего серьезного. Все заживет, — сказал он, накрывая ее одеялом. Потом положил на кровать чистую рубашку и брюки. — Женского у меня нет, извини. Это хотя бы чистое. Если понадобится помощь — зови. Он подошел к окну, заложив руки за спину. Ветер раскачивал яблони, но в его взгляде не было и тени спокойствия — лишь сдержанная, напряженная сосредоточенность. Исидора, украдкой наблюдая за ним, поспешно натянула рубашку, стараясь не выдать боли ни звуком, ни движением. Пальцы дрожали, пуговицы не сразу поддавались торопливым усилиям. Она быстро надела брюки, подвернув пояс, и, выдохнув, тихо сказала: — Я готова. Лоренцо обернулся и подошел, чтобы помочь ей подняться. Ее колени подогнулись, но он крепко поддержал девушку, обхватив за талию. Осторожно закинул ее руку себе на плечо и тихо сказал: — Держись за меня. Крепче. Не бойся. Исидора вцепилась в его рубашку, находя в ней опору, и сделала первый неуверенный шаг. Она двигалась осторожно, не отрывая взгляда от пола. — Ну как? — спросил он, склонившись к ней. — Боль отдает, но терпимо. Я могу идти. — прошептала она и сделала второй шаг увереннее. — Хорошо. Пройдем до двери и обратно. Их шаги звучали глухо. Каждый следующий был увереннее предыдущего. На ее лбу проступили тонкие морщины боли, но вскоре они разгладились, уступив место сосредоточенному, собранному выражению. Лоренцо поддерживал ее, не отпуская даже тогда, когда опора, казалось, уже не требовалась. Когда у двери они развернулись и начали путь обратно, Исидора подняла голову. В ее взгляде смешались страх и недоумение. — Зачем вы это делаете? — Я помогаю людям, Исидора. Это моя работа, — сдержанно сказал он; попытался двинуться вперед, но она осталась на месте. — Зачем вы помогаете людям, Лоренцо Дюран? Почему? Ее настойчивость застала его врасплох. Взгляд скользнул в сторону, и на лице появилась тень сомнения. — Зачем я помогаю людям? Несколько секунд он молчал. Вопрос эхом отозвался в его сознании, но ответа не было. Горькая усмешка дрогнула в уголках губ, когда он тихо произнес: — Я не знаю. Исидора отпустила его рубашку, пальцы скользнули вниз, и она направилась к кровати, снова полагаясь только на себя. Лоренцо пошел рядом, но уже молча. Когда она легла, он укрыл ее одеялом, аккуратно расправив складки у плеч и ног. — Я принесу тебе завтрак. Только никуда не уходи. Исидора ответила натянутой улыбкой, но даже она отозвалась в его сердце неожиданным теплом. Пустота, которую он привык прятать за маской заботы, вдруг стала невыносимой. Ее присутствие, слабость и хрупкость напоминали ему о болезненном прошлом и событиях, которые он пытался забыть. Лоренцо быстро направился к двери, не желая, чтобы Исидора увидела горечь, сжигающую его изнутри и сопровождающую в каждое утро и вечер. Неделя для них началась с четверга. Лоренцо принял на себя уход за девушкой. Каждое утро он тщательно осматривал ее швы, следил за тем, как идет заживление. На второй день Исидора уже могла ходить без его помощи, опираясь на трость, которую он нашел в подвале. Однако между ними по-прежнему оставалось больше молчания, чем слов. Исидора почти все время оставалась в своей комнате, выходя лишь по необходимости. Он настаивал, чтобы она ела, убеждая, что это важно для выздоровления. В остальное время она увлеченно читала книги, которые он приносил. Читала жадно: глаза ее загорались интересом, и в глубине взгляда впервые появлялась живая искра. К концу недели Лоренцо ловил себя на неожиданном спокойствии, видя ее за книгой. Чтение стало для нее единственным убежищем от тяжелых воспоминаний. Даже когда она начала спускаться на ужин в гостиную, Исидора неизменно брала книгу с собой. Порой ее взгляд отрывался от страниц и устремлялся в пустоту — она обдумывала прочитанное. В такие моменты щеки едва заметно наливались румянцем, но уже через секунду она вновь погружалась в текст. Молчаливое присутствие девушки стало для Лоренцо источником тихого утешения. Он больше не чувствовал себя одиноким. Он любил готовить завтраки и ужины, хоть это и давалось с трудом, и нравилось возвращаться домой с новой книгой. Сначала был «Призрак Оперы» Гастона Леру, потом он принес «Милого друга» Мопассана, а во вторник они остановились на «Превратностях любви» Андре Моруа. Каждый раз Исидора принимала книгу с тихой благодарностью, а Лоренцо покидал ее, оставляя наедине с историями, правдоподобными и потому пугающе возможными. Через неделю швы были сняты, синяки почти исчезли, а впалые щеки девушки слегка округлились. Завороженный ее стремительным возвращением к жизни и вдохновленный молодой энергией, Лоренцо решил сделать подарок. Он купил ей обувь, брюки и блузку. Одежда была дорогой и почти недоступной тем, кто зарабатывал лишь на выживание, а таких в Париже было большинство. Для него же эта покупка даже не ударила по карману. Ранее подшитые под ее мерки брюки и рубашка все равно оставались чересчур велики. Он решил: она заслуживает одежды, которая подходит ей по размеру. К тому же подшивать одежду своими руками ему было трудно; пальцы привыкли к тонкой хирургической игле и стежкам, завязанным в хирургические узлы. Нити держались надежно, но выглядели в итоге как рвань — с грубыми, некрасивыми загибами. Хотя платья были дешевле, Лоренцо подумал, что такая открытость, даже при длине ниже колена, могла бы смутить ее. Поэтому выбор был очевиден. «Я должен с ней поговорить», — мелькнула мысль, пока он нес аккуратно сложенную одежду. — «Как же давно я не говорил с людьми», — подумал он с болью, постучав в дверь ее комнаты. Исидора открыла и замерла, глядя на рубашку, брюки и туфли в его руках. Ее глаза расширились от удивления, губы приоткрылись, но слов не последовало. Лоренцо, смутившись, почувствовал, как уши вспыхнули жаром. Он лишь молча протянул подарок и коротко поклонился. Когда дверь за ним закрылась, Исидора, едва передвигая ноги, подошла к зеркалу. Разложив на кровати новые вещи, она провела пальцами по тонкой ткани и медленно начала одеваться. Брюки оказались чуть великоваты, и не сковывали движений. Их свобода напомнила ей, какой могла бы быть жизнь. Глядя на свое отражение, она вдруг задрожала. Ноги подкосились; девушка опустилась на колени, обхватив себя руками. С губ сорвался протяжный крик, полный боли и беспомощности. Тонкие пальцы вцепились в ткань блузки, словно она могла защитить от чудовищных воспоминаний. Слезы катились по щекам, а сил удержать их уже не оставалось. Лоренцо стоял за дверью, сжав кулаки так крепко, что ногти врезались в ладони. Он слышал ее плач и чувствовал, как ломается его уверенность, а горечь пронзает сердце. За этот день он постарел на годы, осознавая, что ни одно доброе дело, ни один жест сострадания не смогут затушить пламя, в котором она горит. Вторая неделя привнесла, на первый взгляд, незначительные изменения. Узнав, что Исидора не закончила школу из-за войны, Лоренцо отдал ей свои старые учебники по биологии. Он надеялся, что это поможет ей погрузиться в науку и постепенно принять новую, мирную жизнь. Мужчина не стоял у нее над душой, а лишь молча наблюдал, как она в гостиной перечитывает абзацы и делает записи на листках бумаги. Он не имел права вмешиваться, пока она сама не попросит о помощи. Поэтому молчание оставалось единственным, что он мог себе позволить по отношению к ней. Небольшие перемены проявились, когда он нашел среди исписанных листков ее рисунки. Рисовала она прекрасно, улавливая пропорции и по памяти воссоздавая пейзажи — ведь выйти за пределы дома Лоренцо она не могла: документов у нее не было. Лоренцо понял для себя, что одних наук будет недостаточно. Взяв деньги, он отправился на поиски набора красок и карандашей. Однако в городе, жившем под страхом и запретами, достать такое было непросто. Тогда он прибегнул к тем местам, которые никогда не посещал, но о которых слышал. На черном рынке ему удалось найти ходовой набор акварели: всего три краски — красная, желтая и синяя, вложенные в походную коробочку, умещавшуюся в ладони. Стоил он столько же, сколько пара новых туфель. — Вы хотите научить меня рисовать? — неуверенно спросила она, настороженно глядя на Лоренцо, когда он поставил перед ней краски. — Я заметил, как ты любишь рисовать, — сказал он с легкой неловкостью. — Это тебе. Не стоит отказывать душе в том, чего она жаждет. С того дня, несмотря на сохранявшееся напряжение, Исидора стала относиться к нему снисходительнее. Они стали разговаривать чуть больше, чем просто о самочувствии. Пока она сидела в садовой беседке и рисовала акварелью пейзаж, намешивая оттенки из трех красок, Лоренцо устроился напротив и все время расспрашивал: как ей удается получить тот или иной цвет, как она учитывает перспективу. На третий день ежедневных занятий она уже сама стала объяснять ему, под каким углом нужно смотреть, чтобы сделать реалистичный набросок. Лоренцо попробовал нарисовать сидевшую перед ним девушку, но рисунок вышел таким неуклюжим, что Исидора, взглянув на него, не смогла сдержать смеха, прикрыв лицо ладонью. Смеялась она не над его неумением, а над тем, насколько детским и наивным оказался рисунок. Лоренцо не огорчился. Услышав ее искренний смех, он тоже рассмеялся, смущенно почесав затылок. — Никогда ничего не смыслил в искусстве, — пробормотал он, забирая свой рисунок. — Людей рисовать сложно; я научилась, делая портреты родителей и бабушки, — улыбнулась девушка. Она взяла белый лист бумаги и, поглядывая на Лоренцо, легкими штрихами быстро набросала его портрет, затем протянула ему. Лоренцо не решился расспрашивать ее о семье и молча принял рисунок. Положив свой рисунок рядом с ее наброском, он вновь рассмеялся. — Я так выглядел, когда учился в медицинском училище, — проговорил он, надевая монокль на глаз. — Вы так и сейчас выглядите. Почему вы все время старите себя? — Может, я хочу поскорее дожить до спокойствия, которое все связывают со старостью: ни работы, ни забот, только отдых и последние радости. — В таком случае, — смелее заговорила она, — вам еще рано думать о старости. Она явно дальше, чем вы можете себе представить. — Сочту за комплимент, — улыбнулся он. Их дни все чаще наполнялись незамысловатыми разговорами о бытовых вещах. Он говорил больше, она слушала, изо всех сил стараясь не думать о том, что он мужчина. Исидора скрывала свои противоречивые чувства за легкой улыбкой и молчанием, слушая рассказы Лоренцо о студенческих годах и первых днях практики. Вечерние разговоры в беседке стали традицией, своеобразным ритуалом, помогавшим успокоиться перед сном и избавиться от тяжелых мыслей. — Ты не обязана рассказывать, что с тобой случилось, — сказал Лоренцо однажды, когда Исидора задумчиво смотрела на сад. — Сейчас не время. Когда будешь готова — расскажешь. Но пока лучше оставить это. Он знал, что рано или поздно нужно будет заговорить, чтобы она смогла отпустить прошлое. Исидора молчала, и ее тишина была ему ответом. Лоренцо чувствовал, что не имел права говорить об этом первым, но не сдержался. Теперь он старался исправить свою ошибку, заглушить возникшее чувство вины. — Спасибо тебе, Исидора, — произнес он чуть тише, боясь потревожить хрупкую связь в их разговоре. — Спасибо за твою смелость. Она вздрогнула, услышав эти слова, и качнула головой: — Я ничего смелого не сделала в своей жизни. — Ты ошибаешься. У каждого человека своя природа. Кто-то рождается, чтобы творить революции, кто-то — чтобы сажать картофель. У каждого свой путь. Твой подвиг заключен в терпении. Ты перенесла то, что не каждому под силу, и ты не ждала помощи, но ты ее заслужила. Она склонила голову, скрывая подступившие слезы. — А ваш подвиг в том, чтобы помочь мне? — Это не подвиг. Я дал клятву Гиппократа, и это мой долг. А то, как человек исполняет долг, — вопрос его совести. — Вы говорите, как умный человек. Лоренцо замялся, слегка покраснев, а затем негромко рассмеялся. — У вас необычайно тихий и низкий голос. — Да? Но ведь в этом что-то есть, верно? — Раньше мне казалось, что такой голос пугает. Сейчас, я даже не знаю, как описать это чувство. — И не надо, — мягко перебил ее Лоренцо. — Оставь его в своем сердце. Согрей, пусть отлежится. Потом, когда будешь готова, найдешь слова. С каждым днем их отношения наполнялись взаимным уважением и пониманием. Она отвечала сдержанно, подбирая слова, боясь сказать лишнее. Он же не торопил ее и спокойно сглаживал неловкости. Их вечернее общение стало частью обыденности, не вырываясь из привычного уклада, а мягко вплетаясь в него. Жить становилось легче, и дышать полной грудью уже не казалось несбыточной мечтой. Третья неделя все больше напоминала тихое, но уже устоявшееся сожительство. Возвращаясь после визитов к пациентам, Лоренцо даже не заходил в дом, а сразу шел в сад, снимая пиджак и аккуратно перекидывая его на спинку плетеного кресла в беседке. Он неспешно поливал цветы, проверял влажность земли под яблонями, поправлял опоры кустов, разросшихся за последние дни. Исидора сначала наблюдала за ним из окна, устроившись на подоконнике. Она сидела, поджав ноги, с книгой в руках, которую не читала, и, казалось, искала в Лоренцо хоть след самолюбия или жестокости — даже к растениям. Но он оставался самим собой: поправлял кусты, грустно улыбался своим мыслям и методично, бережно ухаживал за садом. Однажды, заметив на крючке в коридоре его старую восьмиклинку с потертыми швами и мелкими дырочками, она подошла к нему и предложила зашить. Лоренцо молча устроился в кресле, положив головной убор ей на колени. Она устроилась рядом с иглой и нитками, которые достала из шкатулки с пуговицами. Исидора работала уверенно. Стежки ложились ровно, нитка не спутывалась. Швы получились почти незаметными. Лоренцо принял аккуратно подлатанную вещь и с удивлением провел пальцами по ткани. Он не удержался и, слегка наклонившись, надел восьмиклинку на ее голову. — Теперь ты выглядишь как настоящая боевая леди, — тепло сказал он. — Хотя потертости все равно делают ее видавшей виды. Давай я тебе куплю новую. — Новую — только если и вы себе купите, — с уверенностью возразила она. — Тогда можно приклеить на нее засушенные цветы. Будет выглядеть хоть как-то празднично. — А у вас есть засушенные цветы? — с легкой иронией спросила она, взглянув на него из-под козырька. Лоренцо, чуть смутившись, прокашлялся, отвел взгляд и отозвался, глядя в окно: — Да. Я собираю гербарий. У меня много засушенных цветов. В тот вечер они прикрепили к головному убору несколько засушенных веточек, и теперь кепка выглядела и суровой, и удивительно нежной. Перед закатом Исидора надела головной убор и вышла с Лоренцо в сад. Она сама попросила рассказать, какие цветы нужно поливать ежедневно, а какие — лишь в жару или после затяжного дождя. Исидора приняла лейку из его рук и, следуя его указаниям, начала поливать сад. Она улыбнулась — впервые не натянуто, а искренне. Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, теперь блестели от чистоты, а не слипались от грязи. Лицо, прежде исхудавшее так, что скулы прорывали кожу, стало мягче, и светло-карие глаза озарила та улыбка, ради которой он был готов на все. Лоренцо заметил, как в ней вспыхнула жажда к жизни. Она впитывала все вокруг с неутолимой жадностью — книги, рисунки, звуки города за пределами сада. Каждый день давал ей возможность учиться чему-то новому. И даже если Лоренцо не сразу это осознал, ее энтузиазм вдохновлял его. Август принес немало перемен. Лоренцо не жаловался на совместную жизнь и все чаще замечал, что их отношения становятся прочнее. Она начала доверять ему не только как врачу, но и как человеку. По собственной инициативе Исидора предложила разделить обязанности по дому. Она видела, что готовка дается Лоренцо с трудом, и что он часто не успевает заняться бытом. Сначала он отнекивался, но, заметив решимость в ее взгляде — ту, которой раньше не видел, — сдался. Когда она взяла на себя часть забот, включая готовку из того, что хранилось в подвале, он с удивлением понял, что стал есть чаще. Раньше, увязнув в работе, он мог целый день обходиться лишь чашкой чая. Готовила она из того, что находилось в подвале: мука; сушеные бобы; банка сардин, бережно хранимая Лоренцо с весны; половина черствого батона, у которого она срезала плесень и подсушивала остатки в печи. Иногда ей удавалось сварить суп на курином бульоне из порошка, который Лоренцо когда-то получил по карточкам. Солили еду они экономно — соль давно стала предметом роскоши, а сахар заменяли вареньем, которое он получил в благодарность за проведенную операцию. Девушка оказалась не такой мягкой, как можно было подумать вначале. Она взяла на себя большую часть обязанностей по дому, но все же изредка, тихо и настойчиво, призывала к делу и Лоренцо. Ему приходилось вставать рядом у разделочной доски и под ее пристальным взглядом неловко резать овощи тупым ножом. Лезвие едва вгрызалось в гладкую кожицу; особенно упрямо сопротивлялись томаты под его осторожным, почти боязливым движениям. И тогда он впервые увидел, как она ловко взяла нож и в пару точных движений наточила его так, что Лоренцо стало не по себе. С тех пор готовка стала его обязанностью по выходным. Она не готовила за него — напротив, терпеливо обучала, объясняя все так, будто именно в этих мелочах скрывалась основа будущей жизни. — Настанет день, когда я покину этот дом, — говорила она спокойно. — И тогда готовить будете только вы. Лоренцо лишь кивал, стараясь не задерживать на ней взгляд. Мысль о том, что однажды он останется в доме один, была невыносима. Потому он глушил ее, снова и снова отталкивая будущее прочь. Сильнее всего Лоренцо радовали изменения, которые отразились на ее лице, наконец показывая ее настоящий, живой облик. Щеки стали округлыми и румяными. Глаза, раньше тусклые и потерянные, сияли с живым блеском, в котором теперь угадывалась глубина ее души. Губы обрели мягкость и цвет, а кожа из серой и сухой стала гладкой и нежной. Лоренцо ловил себя на мысли, что смотрит на нее все дольше, замечая красоту, которую едва ли могли скрыть даже самые тяжелые испытания. Он часто возвращался в мыслях к тому дню, когда Грегори принес просьбу о помощи. Что было бы, если бы он тогда не ответил? Если бы не пришел, не забрал ее из того проклятого места? Эта мысль, глухо и настойчиво стучавшая в его голову, пугала сильнее, чем любые кошмары. Он находил утешение в каждом ее шаге — в том, как она осторожно поливала цветы, щурясь от солнца, как бережно переворачивала страницы, прижимая пальцем край, будто боялась повредить бумагу. Ее присутствие стало стержнем его нового мира, который теперь сосредоточился в ее руках. В ночь с четверга на пятницу, на четвертой неделе их совместной жизни, Исидора пришла к нему в кабинет. Лоренцо сидел за своим рабочим столом, увлеченный гербарием. Она вошла тихо, молча остановилась у двери и с интересом наблюдала за его работой. — Вы так сосредоточены, — сказала она наконец, подходя ближе. — Это просто увлечение, — ответил он с неловкой улыбкой. — Можно помочь? Он ощутил легкое беспокойство, однако отказать не решился. — Конечно. Только будь осторожна. Лоренцо отодвинулся, позволяя ей сесть рядом. В комнате было тихо: лишь шуршала бумага да тянуло легким летним ветерком из окна. Настольная лампа освещала ее лицо и пальцы, бережно касающиеся засушенных цветов. Лоренцо, наблюдая за ней, ощущал волнение, которому не находил объяснения. Он видел, как ее глаза следят за каждым лепестком, движения становятся увереннее, и в ее прикосновениях цветы будто оживали, возвращая себе былую красоту. В тот самый момент Лоренцо осознал, что Исидора стала для него чем-то большим, чем просто ученицей, пациенткой или временной попутчицей. Ее присутствие, тихое и почти неуловимое, заполняло ту пустоту, с которой он слишком долго учился мириться. Оно согрело его душу, но в тот же миг треснуло, словно стекло, и распалось. Он ощутил, как радость от этой мысли смешивается с виной и сомнениями. Хотя он не знал ее точного возраста, ясно было одно: она юна, уязвима и нуждается в защите. А он — человек, который дал обещание оберегать и заботиться. Он не имел права пересекать ту невидимую черту, за которой начинались чувства иного рода. Он должен был быть для нее только другом, опорой, врачом. Это было его долгом. Но эта мысль, казавшаяся столь правильной и необходимой, не спасла его от нового одиночества, которое постепенно захватило его сердце. Оно было другим — еще более жгучим и невыносимым, потому что теперь рядом с ним была Исидора. Она, сама того не зная, наполнила его жизнь светом. И когда Лоренцо отказал себе в праве взглянуть на этот свет иначе, стены его мира вновь начали давить на него. В конце августа доставили документы Исидоры, и весь день Лоренцо был словно выбит из колеи. Он ронял вещи, неловко спотыкался и все время тянулся взглядом к окну. Когда вечерняя прохлада заставила разжечь камин, Лоренцо сел у огня с документами девушки в руках. Ночь была особенно холодной, напоминая о скором приходе сентября. Документы лежали на коленях, а он задумчиво смотрел в пляшущие языки пламени. В какой-то момент ему пришла в голову безумная мысль — бросить бумаги в огонь, уничтожить их. Эта идея рисовала картину: Исидора остается с ним, навсегда лишенная свободы. Он даже потянулся к каминной решетке, но в тот же миг услышал ее шаги. Исидора вошла тихо, с тревогой на лице. Она подошла к нему и молча опустилась в кресло напротив камина. Ее взгляд, полный удивления и тревоги, заставил Лоренцо смягчиться. Он выпрямился, глубоко вдохнул и протянул ей документы. — Поздравляю с возвращением домой, — сказал он, стараясь звучать спокойно. Исидора взяла бумаги, развернула страницы и, на мгновение задумавшись, широко улыбнулась. — Лоренцо, — начала она, но он перебил ее: — Ты не обязана уходить, — произнес он с трудом. — Ты можешь остаться, если хочешь. Исидора посмотрела на него с удивлением и легкой досадой. — Я не могу вечно жить у вас, Лоренцо. — Почему? У тебя же нет ни работы, ни дома. Только возвращение в Реймс — единственный вариант. Она отвела взгляд, уставившись в огонь. — Вы правы, у меня нет ничего. Никакого дома, никакой семьи. Только документы и вы. — Прости меня за грубость. Исидора отвела взгляд, и Лоренцо, проследив за направлением ее глаз, почувствовал, как тревога сжала грудь. В свете камина, который отбрасывал на ее лицо мягкие, но беспокойные отблески, он заметил, как ее зрачки резко расширились, как взгляд начал метаться из стороны в сторону, словно перед ней разверзлась пропасть, заполнившая все пространство кошмарными видениями. Картофельная ферма семьи Дюбуа располагалась в нескольких километрах от Реймса, в сельской местности. Семья была невелика, но, несмотря на это, сплоченная. Огюст Дюбуа, глава семейства, был мужчиной необычным в глазах его единственной дочери Исидоры. Он был ветераном Великой войны и после ее завершения остался искалеченным. Зрение было плохим, грубые шрамы прорезали все его тело. Волосы росли редкими темными прядями и не могли скрыть настолько грубые и небрежные рубцы, что казалось, будто он победил саму смерть, оставив свою красоту далеко в юности. Нос его был искривлен из-за переломов, губы были перешиты; вся его голова была результатом взорвавшегося рядом с ним снаряда. Руки его все время были в треморе, он не мог выполнять точную работу, в особенности из-за отсутствия четырех пальцев на правой руке, где оставался лишь искривленный большой. Хромал он страшно, переваливался с одного бока на другой: левая нога не сгибалась, коленная чашечка застыла и больше не подчинялась хозяину. И, несмотря на все горести, на всю свою изувеченность, он был так добр, так нежен и ласков, что облик его безусловно был обманчив для окружающих. Он любил каждого члена своей семьи — свою супругу Розали Дюбуа, мать Шарлотту Дюбуа и в особенности своего единственного ребенка Исидору Дюбуа, названную в честь Исидоры Тавеннийской, христианской святой. Их распорядок был всегда однообразен, но полон бытовых забот. Несмотря на свое болезненное состояние, Огюст работал в поле не покладая рук. Садился за трактор ранним утром и возвращался поздним вечером, махал радостно шляпой на вечерней заре, когда дочка бежала встречать его и заключала в крепкие объятия. Розали также работала в поле, выполняя всю ту работу, что исключала вспахивание земли трактором: собирала плоды, сеяла. Вскоре, когда Исидора повзрослела и пошла в школу, к ней присоединилась и дочь. Бабушка Исидоры, Шарлотта Дюбуа, была стара и отвечала за содержание дома в порядке и следила за крошечным садом, который так кропотливо оберегала, как последнее, что осталось от ее собственных родителей. Когда Исидора стала взрослее, отец занялся ее воспитанием в надежде в будущем передать свое наследие ей. Девочка росла сдержанного, строгого характера; фермерская работа закалила ее, сделав даже в какой-то степени грубой, что было не присуще для юных леди. Она походила своим стержнем на всех членов семьи, где каждый знал свое дело, где было место строгости и при этом безграничной, безусловной любви. Вечерами, когда они, уставшие, собирались в гостиной для трапезы, Огюст принимался рассказывать о том, что прочитал за этот день. Он неизменно брал с собой книгу в поездки и во время обеденного перерыва на полчаса усаживался на траве, ел хлеб, запивал водой и читал. Читал он быстро, при этом успевал поглотить текст и пропустить его через себя, не упуская ни слова. Трудолюбие, любовь к чтению, здоровый образ жизни отца — все это служило невероятным примером для Исидоры, который она переняла. От матери ей достались такие качества, как терпение и сдержанность. Розали вовсе не казалась несчастной рядом с супругом; напротив, всегда после ужина утягивала его в кресло, пускай тот извечно стыдился своей немощности, и омывала ему ноги в тазу. Всегда ухаживала за ним с терпением: гладила рубашки и брюки, делала массаж плеч после изнуряющего дня в полях, помогала с бритьем. Все это позже передалось и Исидоре — она сама тянулась к отцу с желанием помочь. Особенно ее сердце болезненно сжималось, когда отец, сидя в кресле и наблюдая за ней, постоянно извинялся за то, какой он калека. Бабушка качала головой, говорила, что сын ее зря себя так мучает. Исидоре даже казалось, что причина, по которой он днями пропадал в полях, иногда даже когда это не требовалось, заключалась в том, что он не хотел вновь обременять их своим присутствием. И все равно для нее он был как святой — человек, пускай и изуродованный войной, но не потерявший своего человеческого внутреннего облика. Часто Исидора проводила время и с бабушкой. Шарлотта умела рисовать и научила этому свою внучку. Девочка пыталась разузнать, как познакомились ее родители, как сложилось так, что они остались вместе, несмотря на все трудности, пережитые в годы Великой войны. — Розали из хорошей, обеспеченной семьи, — отвечала старушка. — А мы, Дюбуа, всегда были фермерами. Жили здесь поколениями. Они пересеклись еще до войны. Огюст и Розали скрывали свои отношения от ее родителей, а мы лишь смиренно ожидали удара судьбы. Твой дедушка, Клод, не очень-то любил Розали. Был против того, чтобы она вот так, без намерения венчаться, легко могла общаться с Огюстом. Называл ее распутной девкой. Огюст даже поссорился из-за этого с отцом и ушел из дома. Началась Великая война, и он принял решение идти на фронт и заработать себе имя, тем самым хотел стать достойным официального брака с Розали. Спустя два года пришла весточка, что он пропал без вести. Мы и Розали погрузились в траур. Она, под уговорами своих родителей, согласилась выйти замуж за аристократа из Парижа. Он приезжал в Реймс на несколько вечеров, договаривались о свадьбе в столице. Тогда уже война закончилась, многие быстро стали заключать браки и пытаться уйти от тех ужасов, что принесла война. А мама-то твоя красавица, да еще такая умная, проницательная — стояли очереди из кавалеров. Конечно же выбор ее родителей пал на аристократа из Парижа. К тому моменту нашелся и наш сыночек Огюст: оказалось, был он долго в плену у немцев. Вернувшись домой, мы старались одарить его любовью, но он все твердил: «Где Розали? Мне надо с ней увидеться». Клод был настроен враждебно, полагая, что облик сына только усугубит положение дел, что Розали оттолкнет его и вонзит в него последний клинок судьбы. Я же не могла смотреть, как разрывается сердце сына, и, решив, что Бог укажет, как сложится жизнь дальше, рассказала ему, что поезд из Реймса в Париж на свадьбу отбывает следующим днем. На следующий день вечером я увидела, как на закате шли два силуэта. Она вела моего сына под руку, помогала ему идти. Клод, увидев это, расплакался так сильно, что ушел в поля. И его сердце не смогло удержаться. Исидоре было интересно узнать, что же сделал такого отец, что мать согласилась сойти с поезда и уйти с ним. Столь долгая разлука переменила каждого из них, но отчего же оба все равно тянулись друг к другу? Розали, услышав вопрос от дочери, сидевшей за столом и зашивавшей отцовскую рубашку, села напротив нее и, отдавшись воспоминаниям, поведала о том дне. — Я уже сидела в поезде со своими родителями. Пассажиры тоже сидели на своих местах, перрон постепенно пустел. Когда поезд тронулся, я долго смотрела в окно и вдруг увидела, как человек, до боли знакомый своим силуэтом, бежал за поездом. Я видела, как изо всех сил он пытался бежать быстрее. Но просто не мог. Ты знаешь сама, как плохо он ходит, а чтобы бежать… Но он бежал. Так, как не бегал никогда. Переваливался, спотыкался, падал, снова вставал и бежал, махая шляпой и крича мое имя. Я отворила окно, выглянула наружу и пригляделась — узнала Огюста сразу. Даже не думала: оставила все вещи, бросила родителям, что свадьба отменяется, и, растолкав работников, выбежала из поезда. Он не успел набрать скорость — так бы, наверное, разбилась насмерть. Отделалась лишь легкими ушибами. Но как же мне хотелось вновь обнять его… Я долгие годы прожила с мыслью, что он не вернется, что он умер, — а тут вот, он бежал за мной, искалеченный, но живой. Меня не могло остановить ничто. Поднявшись с перрона, я даже не смотрела на удаляющийся поезд, не слушала криков родителей — ринулась навстречу ему. Плакали, конечно, мы долго, — сквозь слезы пробормотала Розали, не стирая улыбки. — А как ты узнала его? Он же выглядел совсем по-другому. — Как можно… как можно не узнать эти глаза? Глаза, что остались такими же добрыми, полными любви. Как могла я забыть их? — Не жалеешь о своем выборе? — Любовь, Исидора. Это единственное в этом мире, за что стоит бороться. Только любовь. Деньги, слава, честь, достоинство, дома, роскошь — все это мимолетный всплеск радости, который на следующий день растворяется. А то, что я хранила в своем сердце к Огюсту, никогда не исчезало. Жалеть о своем выборе, где я выбрала любовь? Нет, дочка. Никогда не жалела и не буду. В начале войны, когда Франция еще не была захвачена, родители сообщили своим домочадцам, что к осени стоит доставать из погреба детскую кроватку. Розали ждала своего второго ребенка. В июне 1940 года Реймс был оккупирован. Огюст стал насторожен, говорил Исидоре лишний раз не выходить из дома, чтобы не навлечь на себя беду. В конце июня девушка стала замечать, что за их домом постоянно следят несколько мужчин. Огюст отнесся серьезно к словам дочери. Помимо излюбленного топора под кроватью, приготовленного на случай ограбления, он оставлял ножи по всему дому, держал вилы на кухне и говорил каждому, что это все неспроста. Он слышал слухи о том, что некоторые земли отбирают силой, что женщин могут увозить в неизвестном направлении, и опасался, что этот слух может оказаться правдивым. Потому в поля выходил лишь ранним утром на несколько часов, а остальное время сторожил в гостиной, с опаской поглядывая на дверь. В солнечный июньский день в дом Дюбуа ворвались трое мужчин. Дверь выбило с одного удара. Глухой треск дерева, прокатившийся по дому, стал единственным предвестием беды. Бабушка, мать и отец встали перед Исидорой. Вспышки выстрелов осветили комнату раньше, чем пришло понимание. Три глухих хлопка. Три тела отшатнулись и рухнули на пол с застывшим ужасом на лицах. Тела родителей лежали в неудобных позах, с глазами, распахнутыми к потолку, и непониманием, застывшим в их взгляде. Их смерть пришла мгновенно, а Исидора осталась стоять среди тишины и крови. — Черт, действительно хорошенькая, — заговорил один на французском. Исидора не успела ни отступить, ни понять, что происходит, как грубая рука вцепилась в ее волосы и рывком сбила ее на колени. — Давай осторожнее. Тьерри хочет девушек без лишних увечий, — с усмешкой бросил второй, расстегивая ремень. — Какая разница, подохнет она после нас или позже? Второй в это время подошел к телам, лениво пнул ногой пожилую женщину, склонился и прислушался к ее дыханию. — А бабка-то живучая, — хмыкнул, поднял пистолет и выстрелил ей в затылок. Голова дернулась, кровь хлынула тонкой струей, воздух наполнился запахом пороха. Исидора дернулась, рванулась назад, но в тот же миг лицо пронзила боль — удар сапога был сильным, резким, отдавшись раскаленным огнем во всем черепе. Она рухнула на бок, ударившись плечом о пол, воздух с хрипом вырвался из груди. — Аккуратнее, — усмехнулся первый, спуская штаны. — Она еще кому-то пригодится. Они опустились на колени рядом с ней и прижали ее к полу, вдавливая в щербатые доски. Она цеплялась ногтями за пол, оставляя на них борозды, хваталась за воздух, рвалась прочь; но каждый ее рывок встречал новый удар. Исидора не помнила, сколько длились истязания над ее телом. Крик выжег ее голос, и теперь она могла лишь хрипеть. Глаза ее были открыты, взгляд застыл в одной точке, не фокусируясь ни на чем. Она не видела, но ощущала, как по коже ползло что-то теплое и густое, липкая влага просачивалась под ноги, окрашивая доски пола в алый. Веки, покрытые пылью и засохшей кровью, не смыкались. Когда ее вновь потащили к выходу, она не сопротивлялась: тело больше не подчинялось. Исидора скользила по полу, оставляя грязный след. Разорванная одежда цеплялась за выступы, пока мужчина не вытащил ее за порог. На ступеньках крыльца она ударилась затылком о камень, но не вскрикнула — губы лишь дрогнули, вытягиваясь в беззвучную судорогу. В кузов грузовика ее забросили, и тело глухо ударилось о доски. Рядом были такие же девочки: кто постарше, кто помладше. Они сидели, прижавшись спинами к стенам; на одних висели лохмотья, другие были совершенно обнажены. У одной — кровь на внутренней стороне бедер, у другой — распухшее лицо и выбитый зуб. Никто не говорил. Одна глядела в небо, другая уткнулась в колени, третья стучала подбородком о грудь, не в силах удержать голову. Согнувшись пополам, Исидора прижимала руки к животу. Глаза ее оставались открытыми. Колеса заскрипели, сухая пыль поднялась и осела между рваными платьями и иссохшими телами. Девочки не двигались, изредка судорожно вздрагивали, когда машина попадала на ухабы. Среди них была семилетняя Карла, совсем еще ребенок. Она вцепилась в изодранное платье, уткнулась в него лицом и беззвучно всхлипывала, не смея поднять голову. Мужчины , не стесняясь, продолжали брать свое. Один хохотал, второй прикуривал сигарету, третий вжимал грязные руки в обнаженные плечи девочек, заставляя их корчиться от боли. Но никто больше не пытался сопротивляться, не вырывался, не отстранялся — все это не имело смысла: дух их был сломлен, когда в дом каждой ворвались чужие. За брезентом мелькали маковые поля и золотые луга, пели птицы, люди жили так, словно ничего не происходило. Словно мир не раскололся на две части. Франция все еще была такой же прекрасной, какой она была всегда. Только Исидора, больше не была частью этой красоты. Грузовик затормозил на обочине, колеса взметнули пыль. Мужчины неспешно спрыгивали вниз: закуривали, поправляли ремни, смеялись, отпускали сальные шутки. Исидора, с трудом приподнявшись на локтях, медленно оглядела остальных. Семилетняя Карла сидела, закрывшись руками, но, почувствовав взгляд, медленно подняла на нее заплаканные глаза. Исидора протянула руку, дотронулась до ее ладони и тихо прошептала: — Бежим. Карла не ответила, но Исидора уже обернулась к другим. — Бежим все. Из всех только Марго, пятнадцати лет отроду, взглянула ей в глаза и кивнула, крепко взяв Карлу за руку. Тихо выбравшись наружу, они ступили босыми ногами на холодную землю. Под пальцами ног чувствовалась липкая грязь и кровь. Они не знали, сколько у них времени, успеют ли, есть ли хоть малейший шанс, но все равно побежали — что было сил, что было дыхания, что было жизни. Высокая трава, раздвигаясь перед ними, становилась размытым, зеленым пятном, ветер бил в лицо, а позади, где-то далеко, раздался крик: — Стоять! Сбившееся дыхание, колотящееся сердце, руки, хватающие воздух — и все же ни одна не остановилась. Выстрел раздался неожиданно, и Карла, споткнувшись, рухнула вперед. Ее маленькое тело безвольно распростерлось в высокой траве, словно кукла с перерезанными нитями. Исидора, ведомая не рассудком, а отчаянием, кинулась к девочке. Она пыталась подхватить ее, потянуть за собой, но едва пальцы коснулись липкой ткани платья, окрашенного багрянцем крови, она застыла: дыхание застряло в груди. Марго кричала сзади, молила бросить мертвую Карлу и бежать. Исидора, ощущая теплую кровь на ладонях, не могла сдвинуться с места. В следующее мгновение чья-то рука вцепилась в ее волосы и дернула так сильно, что она вскрикнула от боли. Она пыталась ухватиться за траву, за землю, но руки соскальзывали. Ее тащили обратно к машине, не считаясь с ударами и попытками сопротивляться. Она все еще видела Марго: двое мужчин навалились на нее, удары сыпались один за другим, тело выгибалось, а протяжные крики эхом уходили в тишину макового поля. Грузовик стоял, не трогаясь с места. С каждым мигом крики звучали громче, надрывнее, бесчеловечнее. Исидора вцепилась в края борта, не отрывая взгляда от поля. Воздух сгустился, сжался в плотный комок. Наступила такая тишина, что было слышно, как шевелится трава, как за грузовиком переговариваются на грубом, отрывистом немецком и французском, как кто-то смеется и хрипло выдыхает. Марго так и не появилась в грузовике. Исидора лежала. Ее истощенное тело прижималось к грубым доскам, покрытым пятнами засохшей грязи и крови. Она смотрела перед собой пустыми глазами. Потрескавшиеся губы жадно ловили воздух, но вдыхали лишь тяжелый запах перегара, пота и рвоты. Рядом сидел мужчина, пошатываясь, придерживая флягу с алкоголем, жадно глотая жидкость, отчего его лицо покрывалось румянцем, а глаза наливались стеклянным блеском. Время от времени он выдыхал с коротким удовлетворенным вздохом; его взгляд случайно упал на девушку. Он видел, как она смотрела на него, как ее взгляд то и дело скользил к фляге от отчаянной жажды. — Хочешь? — усмехнулся он, протягивая флягу и покачивая ее перед ее лицом. Исидора, словно загипнотизированная, потянулась вперед. Ее грязные, истощенные пальцы дрогнули, почти касаясь металла. Мужчина резко дернул руку назад и плюнул ей в лицо. Она даже не успела осознать, что произошло, как почувствовала что-то теплое и липкое на своем лице. Смех разорвал тишину грузовика. — Вот тебе питье! — оскалился он и демонстративно сделал еще один жадный глоток из фляги. Она смотрела перед собой, дыхание стало тише, а в глазах застыло одно лишь осознание и принятие своей участи. К ночи грузовик, скрипя ржавыми деталями и вздрагивая на каждой выбоине, прибыл в окрестности Парижа. Город, некогда утопающий в свете фонарей и отражениях Сены, теперь был тих и угрюм. Его улицы дышали тревогой. Машина остановилась в пригороде, где в сгущающейся темноте вырисовывался силуэт высокой фигуры. Мужчина, облаченный в безупречно выглаженный мундир, стоял чуть дальше остальных, сложив руки за спиной, и лениво разглядывал прибывший грузовик. Рядом курил другой человек — в дорогом пальто, с холеными руками и надменно прищуренными глазами. Он выглядел совершенно чуждым на этом фоне, но его осанка, манера держать себя говорили власти, скрытой за шелком галстука. Третий, молодой человек в форме, с азартом оглядывал грузовик и не мог устоять на месте, чтобы начать отдавать первые приказы под надзором своего командира и новоиспеченного французского друга. — Эта! —Веселый голос штурмбаннфюрера прорезал тишину, и его указательный палец без колебаний ткнул в сторону одной из девочек. — Она слишком уродлива. Солдат, стоявший ближе всех к грузовику, даже не удосужился посмотреть на нее. Он кивнул и, вынув пистолет, нажал на спусковой крючок. Раздался глухой хлопок. Тело рухнуло на мостовую, а по камням разлилась темная лужа. Остальные девочки инстинктивно сжались, кто-то всхлипнул, но быстро зажал рот руками, боясь, что следующим выберут ее. — Остальные… — Молодой человек медленно обошел грузовик, глядя в их запуганные, опустошенные глаза. — Подходят. Заводите. — Надо обойтись меньшей кровью, — холодно отозвался мужчина, стоявший поодаль. — Можно было оставить ее в живых, Каспар. — Я пока привыкаю к новой работе, оберштурмбаннфюрер. — Будь сдержаннее. Бесконтрольных власть тоже не жалует. — Прошу прощения… — Продолжай работу, — нахмурился мужчина, вновь затягиваясь сигаретой. — Штурмбаннфюрер, — подал голос француз, отряхнув невидимую пыль с лацкана пиджака. — Вы уверены насчет нее? — кивнул он в сторону Исидоры. — Ее лицо вроде повреждено. Для первого раза она может не подойти. Француз говорил на безупречном немецком, но с мягким акцентом, выдававшим его корни. Молодой офицер гестапо медленно перевел взгляд на Исидору, затем на своего собеседника, после на командира, и его губы тронула усмешка. — Она хороша собой. Многие ее захотят. Особенно наш Франсуа. — Он сделал шаг назад, жестом велев загонять девушек в дом. — Не волнуйся, Тьерри, он сразу сделает все так, как надо, после встречи с ней. — Как скажете. — Тьерри равнодушно пожал плечами, сделал последнюю затяжку и отбросил сигарету, раздавив ее каблуком на мостовой. — Нужна так нужна. Исидору подхватили за плечи и, не давая времени осознать происходящее, потащили внутрь. Девушка почти не сопротивлялась — тело подчинилось усталости, разум — оцепенению. Ее ноги подкашивались при каждом шаге, но двигалась дальше только потому, что чужие руки не позволяли ей остановиться. Единственное, на что хватило сил, — задержать взгляд на девушке, оставшейся лежать: лицо было наполовину закрыто волосами, руки раскинуты в стороны, а на платье темнела кровь. Никто не остановился возле нее. Никто даже не посмотрел. Ее заставили подняться по лестнице, протащили по узкому коридору, распахнули дверь и втолкнули внутрь. Комната оказалась маленькой, без окон: голые тускло-серые стены, узкая железная кровать с тонким тюфяком вместо матраса. За спиной раздался щелчок — дверь захлопнули, и щеколда задвинулась снаружи. Сколько времени прошло — она уже не знала. День, неделя, месяц — все слилось в одно гнетущее, вязкое состояние, в котором перестали существовать утро и вечер, время и пространство. Тело больше не принадлежало ей: каждый раз, когда дверь открывалась, оно становилось чьей-то игрушкой, куском мяса, на котором испытывали силу и удовлетворяли прихоти. Она не плакала. Все, что происходило, стало частью безымянной, бесконечной процедуры. Руки сжимали ее за запястья, кожа покрывалась новыми синяками, и после оставалась пустота, запах пота, перегара, металла и привычная тишина за стенами. Когда солдаты гестапо, а иногда французы, входили в комнату, где ее держали, не было смысла надеяться, что сегодня пройдет легче, чем вчера. Они смеялись, выбирали, кому достанется «очередь», бросали монеты, решали, кто начнет первым. Они толкали ее на пол, кто-то хватал за волосы, больно дергал вверх, чтобы посмотреть ей в глаза. — Смотри на меня, — требовал один, ударяя ладонью по щеке. — Хочу видеть твои глаза. Она сжимала зубы, чтобы не показать, как ей больно и страшно. Она пробовала отключиться, уйти в себя, но они не позволяли. — Поцелуй меня, — шептал другой, сдавливая ее запястья. Когда она отворачивалась, пальцы грубо зажимали ее челюсть, заставляя смотреть в лицо мучителю. — Ты же девочка, тебе это должно нравиться. Они ломали ее, день за днем. Когда она не слушалась — били. Когда закрывала глаза — заставляли смотреть. Когда не отвечала — выкручивали руки, царапали кожу, смеялись, когда она кричала. Все, что она могла, — это дышать. Дышать и ждать, когда все закончится. Иногда это продолжалось часами. Иногда казалось, что вечность. Когда они вваливались в комнату снова и снова, Исидора уже знала, что ее ждет. В первые недели она билась, кусалась, царапала их лица, вцеплялась ногтями в глаза, вырывала волосы, пока ее не укладывали на холодный деревянный пол лицом вниз и не запихивали тряпку в рот, чтобы заглушить вопли. Она перестала сопротивляться после одного особенно яростного эпизода. Очередная попытка дать отпор вывела одного жандарма из себя настолько, что он решил сломать ее показательно. В комнате наспех соорудили петлю, закрепив веревку на крюке под потолком, и подвесили девушку, оставив наблюдать за происходящим; неизвестный стоял посреди комнаты с припущенными штанами, задумчиво курил, наблюдая, как ее оголенное тело содрогается в попытке втянуть воздух. Она не умерла в тот день — потеряла сознание после долгого удушья и очнулась уже на полу. Но именно тогда что-то в ней окончательно надломилось. С этого момента она больше не сопротивлялась. Сопротивление только делало их злее. Смех встречал каждый ее удар; неконтролируемые слезы лишь раззадоривали их. — Ты наша, — шептал ей на ухо один из них, сжимая горло так, что звуки превращались в хрип. Они были страшны не только своими действиями. Они были страшны своим наслаждением. Мужчины смаковали все: ее слезы, ее боль, ее немоту, и знали ее тело так, как не должен знать никто; они не просто насиловали ее, а играли, ставили друг перед другом вызовы: кто дольше продержится, кто сильнее оставит синяки, кто сможет заставить ее вымолвить хоть одно слово. — Произнеси мое имя, — выдыхал ей в лицо один. — Я хочу слышать, как ты меня зовешь. Она молчала. Тогда они били. Удары превращались для них в удовольствие. Один из них любил смотреть, как кровь стекает по ее губам, другой — как после каждого удара ее взгляд становится пустым. Когда их было двое — ей ломали руки, выкручивали суставы, разрывали кожу. Когда их было трое — один держал, другой ломал, третий смеялся. Когда их было больше — она переставала быть человеком. Они насиловали ее на полу и на кровати. Насиловали, когда она едва могла дышать, когда могла только хрипеть. Насиловали, когда губы были разбиты, а тело — разодрано до свежих ран. Насиловали, пока слезы окончательно не иссякали. В какой-то момент она поняла, что больше не существует. — Француженка, иди сюда. — Ты, шлюха, раздвинь ноги. — Девочка, будь хорошей. Она больше не была Исидорой Дюбуа. Она была просто телом. Ужас заключался в том, что она привыкала. Она привыкла к боли. К тому, что каждую ночь ее ломали, к запаху пота, спирту на их губах, шуму ремня, смеху за спиной, когда один заканчивал и уступал место другому. Привыкла к тому, что даже те, кто не насиловал, все равно смотрели и наслаждались зрелищем. Она привыкла. И все шло по кругу. Все шло заново, повторялось, как безумие. Снова и снова. Каждый день, каждую ночь, без перерыва, без пощады, без надежды на то, что это когда-нибудь закончится. Они заходили в ее каморку, которая не имела иного запаха, кроме потной постели, застоявшегося дешевого алкоголя и отвратительной вони чужих тел, которую она уже не ощущала. Они бросали ее на пропитанные грязью и кровью тряпки, прижимали грудью к полу, сдирали с нее лохмотья одежды, держали за волосы, скручивали запястья, выламывали руки, выдавливали из нее стоны боли, подвешивали на петлю. А если она отказывалась отвечать — били по щекам, хватали за подбородок, нависали лицом так близко, что она чувствовала запах их гнилых зубов, и заставляли целовать, заглушая отвращение ударами кулака. Они веселились, смеялись, сжимали ее пальцы, проводили ими по своим телам, заставляя трогать и ласкать; целовали ее в шею, оставляя синяки, кусали плечи, вжимались в нее с такой яростью, будто хотели оставить свой след навсегда. Однажды в ее комнату перестали заходить целыми группами, а стал появляться лишь один человек среднего возраста, с длинными усами, в скромном наряде. Он не отличался ничем от предыдущих. Масштаб трагедии уменьшился для нее, но боль все равно оставалась. Она перестала молиться. Бог оставил ее. — Ну же, малышка, покажи, как тебе понравилось, — приговаривал Франсуа Алабар, запуская пальцы в ее волосы и запрокидывая голову назад, вынуждая смотреть ему в лицо. — Скажи что-нибудь хорошее. С началом сорок третьего года наутро начал приходить Грегори. Он был иным. Юноша плакал, когда видел ее. Присаживался рядом, вжимал мокрую ткань в ее ладони, умолял умыться, просил ее хотя бы выпить немного воды. Он был совсем юным, ранимым, вынужденный работать здесь, думая, что служит будущему Франции. — Доброе утро. Я принес вам немного мяса… Он всегда приходил тихо, боясь потревожить ее неспокойный сон. Слезы стояли у него в глазах, когда он наклонялся над ней, осторожно протирал мокрой тряпкой лицо, плечи, руки. Он выжимал теплую воду в ее ладони, чтобы смыть кровь, грязь и чужие прикосновения. Сначала Грегори не говорил. Только тихо дышал и вытирал ее щеки, запекшиеся от слез. Потом он начал шептать. Сначала почти неслышно. — Простите меня, — говорил он. — Простите за все. Она не отвечала. Она не знала, за что именно он просит прощения — за то, что не мог спасти ее? За то, что был частью этой системы? За то, что знал ее? Грегори задерживался дольше, чем возле остальных. Сидел, держа ее ладонь, согревая ее холодные пальцы. Когда он приносил хлеб и воду, она не брала сразу, и тогда он ждал. Он терпеливо ждал, пока она не находила силы сделать хотя бы один глоток. Исидора лежала в сырой комнате без окон, затхлый воздух смешивался с запахом пота, табака и дешевого мыла, а стены, кажется, впитывали в себя крики и стоны, раздававшиеся здесь каждую ночь. Она не знала, сколько прошло часов с их последнего визита. Но считала — сколько их приходило, помнила каждое лицо, каждую боль, от которой не спасала даже пустота в голове. Когда обнаружилась ее беременность, она с безжизненным лицом слушала, как владелец заведения и ее насильник решают судьбу неродившегося ребенка. Она не задумывалась о том, какой выбор сделала бы сама — его уже долгие годы делали за нее. Но, лежа на операционном столе и глядя на разложенные хирургические инструменты, она внезапно почувствовала не только страх, но и странное облегчение. Она не хотела умирать так, но в то же время всем сердцем хотела покинуть этот мир. После операции низ живота словно разрывали на куски. Ее тошнило, двигаться она не могла. Исидора билась головой о стену, рыдая, искренне не понимая, почему осталась жива. Это ужасное состояние усилилось после того, как вечером пришел Франсуа и сделал свое дело, с каждым толчком восторгаясь ею. После его ухода как всегда было плохо. Но в этот раз было нечто иное, совсем не похожее на привычную тупую ломоту, оставляющую ее в полусознательном состоянии, — в этот раз все тело разрывала жгучая, пульсирующая боль, тянущая от живота вниз, разливающаяся липкой влажностью по бедрам, заставляющая вздрагивать и не в силах даже повернуться. Она чувствовала, как кровь медленно покидает ее, пропитывая грязные тряпки под спиной, цепляясь за тело липкими разводами, сочась из ран, нанесенных грубыми руками, ногтями, ремнями, сапогами, зубами, а в глазах темнело настолько сильно, что не было даже сил поднять взгляд. Исидора знала, что будет снова боль, но в этот раз ей было не страшно. Она умирала, и в этом был покой. Девушка чувствовала, что умереть здесь, в этой комнате, ей не дадут. Если ее тело не выдержит еще одной ночи, если кровь не остановится, его вывезут за город и закопают в общей могиле — как сделали с другими. — Сегодня больше никто не умрет. Это было первое самостоятельное решение Грегори спасти кого-то. Когда дверь приоткрылась ранним утром, Исидора в первый миг даже не заметила этого. Сознание слишком глубоко утонуло в апатии, чтобы различать, кто именно вошел. Звук был привычен до боли: тяжелые шаги, скрип половиц, приглушенные голоса. Все сливалось в один фон, не вызывая уже ни страха, ни отвращения, ни надежды. Если кто-то пришел — значит, все повторится. Но ничего не произошло. Никто не схватил ее, не рванул вниз, наваливаясь тяжестью тела. В комнате стояла тишина. — Я пришел помочь тебе. Незнакомец произнес это мягко, но для нее эти слова звучали как насмешка. Мужчины всегда говорят так, когда хотят, чтобы женщина поверила, — а в итоге не приносят ничего, кроме боли. Он тоже захочет чего-то взамен, как и все. Исидора ждала, когда он начнет свой привычный монолог о благодарности, о том, что прежде чем лечить, ему нужно взять свое. Но этот человек был другим. — Когда пришли неизвестные, — начала девушка монотонно, опустив взгляд на руки, — они сделали это уже после того, как застрелили мою семью. Лоренцо медленно повернул голову к ней, вглядываясь в лицо, казавшееся высеченным из камня. Лишь в глазах блеснула боль, скрытая под многослойной броней. — Они сделали это, — повторила она, уходя в воспоминания. — Впервые у порога дома. Потом в машине, где нас с другими девочками везли в Париж. И снова, и снова… — Исидора, не говори, если не хочешь, — хрипло начал Лоренцо. — Нет, — ее голос прозвучал низко и неожиданно твердо. Она подняла на него глаза, полные несорвавшихся слез. — Вы должны выслушать. Мужчина сглотнул, кивнул и откинулся в кресле, стараясь скрыть свои чувства. — Потом нас привезли в Париж, — продолжала она тише. — Несколько девушек погибли по пути. Их тела выбрасывали на обочину. Из одиннадцати доехали только четверо, включая меня. Я не помню лиц тех, кто это делал, — сказала она после паузы, скрыв часть воспоминаний от Лоренцо. — Я не смотрела им в глаза. Но имена нескольких из них звучало слишком часто, чтобы забыть… Вы ведь знаете этот взгляд, не так ли? Взгляд, который делает тебя ничем. Первые два года там казались кошмаром. Мое тело терзали постоянно: избивали, душили, насиловали. Из всех обидчиков я запомнила еще одного человека, который никогда не прикасался ко мне. Но он смотрел. Смотрел, оценивая нас, как лошадей перед продажей. Вы его знаете, да? Лоренцо вздрогнул, но не отвел взгляда и молчал. — Это он держал нас там. Мы были для него способом контролировать других. Шантаж, компромат, лояльность — мы были инструментами для всего этого. Он поручил уход за нами своему сыну, Грегори. Она вдруг замолчала, уставилась в огонь, и тени на лице придавали ей странную, нечеловеческую черту. — Только он проявил сострадание. Он пытался хоть немного облегчить нашу жизнь, и мы были ему благодарны. А потом он привлек вас. Я не видела вас тогда, но слышала, что другим с вами стало легче. Некоторые даже называли вас благословением Господа. Лоренцо побледнел, и в его взгляде мелькнул страх, когда Исидора добавила: — Но я не понимала… Почему вы просто не уничтожили это место? Не сожгли дотла? Почему вы продолжали работать на этих чудовищ? Ее голос обжигал. Лоренцо хотел ответить, Исидора не позволила. — Я пыталась бежать. Неважно, чем это заканчивалось. Важно, что я пыталась. — Она горько усмехнулась, подняв взгляд к потолку. — Знаете, Лоренцо, я поняла: свободы не существует. — Исидора, — начал он глухо, прочистив горло. — Посмотри на меня, — требовательно добавил он. Девушка устало подняла глаза и посмотрела на него. Она не хотела упрекать его, не стремилась ранить своими словами. В душе не осталось злобы, лишь желание, чтобы он понял и принял ее выбор, каким бы он ни был. Исидора боялась лишь одного — вновь оказаться в тюрьме, даже если она окажется золотой. Она смотрела на Лоренцо: на суровое лицо, на морщины у глаз и рта, на грубую кожу, скрывающую человека, который пережил слишком многое. И только его глаза все еще светились теплом и добротой, как утреннее солнце после долгой ночи. Она вспомнила, как в первые дни свободы наслаждалась безмятежной зарей и теплом, как лучи солнца ласкали лицо, словно невидимо целуя. Напряжение в ее плечах спало, и губы тронула легкая улыбка. — Если ты захочешь, я помогу найти работу и жилье. Я не вправе удерживать тебя, — пробормотал Лоренцо. — Но не могу гарантировать безопасность за пределами дома. Исидора улыбнулась шире, а потом тихо рассмеялась. Лоренцо выглядел растерянным, впервые утратив привычную суровость. Он нервно тер ладони о колени, а взгляд метался, ища спасения в ее лице. — Лоренцо, не стоит так переживать, — наконец сказала она. — Если вы хотите, чтобы я осталась… — Я хочу! — Он вскочил, но, спохватившись, снова сел и почти шепотом продолжил: — А ты хочешь остаться? Если да, оставайся. Я поклянусь, что до конца войны тебе ничего не будет угрожать. А когда она закончится, — он запнулся, продумывая следующие слова. — Тогда и посмотрим, что делать дальше. Исидора не переставала устало улыбаться. Он казался ей подростком, впервые столкнувшимся со смущением; она, напротив, чувствовала себя старше и мудрее. Жизнь заставила ее повзрослеть слишком рано, словно прибавив невидимые годы к настоящим. — Я согласна, — произнесла она, поднимаясь и поправляя ремень. — Вы хотите чаю? — Ах, — выдохнул Лоренцо, словно сбросив тяжесть с плеч. — Да, давайте. Ромашковый, пожалуй… — Как скажете, — снова улыбнулась она и направилась в сторону кухни. Остановившись у порога, обернулась: — Лоренцо. — Он вскинул голову, глядя на нее с неподдельным вниманием. — Спасибо вам за все. Вечности не хватит, чтобы отплатить, — мягко сказала она и вышла, оставив мужчину наедине с мыслями. Лоренцо остался сидеть, глядя в пространство перед собой. Ее слова звучали в его голове, и он понимал: для нее эта благодарность — больше, чем просто слова. Но его душу глодало сомнение. Как всегда, перед сном они устроились в беседке. На столе стояли две чашки горячего чая, банка с вареньем и нарезанный хлеб. Скромное, но приятное угощение. — Ты так и не сказала, сколько тебе лет, — неловко заметил Лоренцо, делая глоток чая. Исидора раскрыла бумаги и с улыбкой ответила: — Двадцать один. — Это в документах. А на деле? — Скажу только дату: шестое сентября. — Может, и возраст назовешь? — с мольбой взглянул на нее мужчина, но она не уступила. — Попробуйте угадать. На сколько я выгляжу? Лоренцо откинулся на спинку кресла и вгляделся в ее лицо. Опыт подсказывал: возраст по внешнему облику определить трудно. Скрипя сердцем, он рискнул предположить: — Двадцать четыре? — Пускай будет так, — рассмеялась она. — Меньше? — Я вам ничего не скажу. Пусть это останется моей тайной. — Но ведь когда-то я смогу узнать? — Да. Когда решу, что вы заслужили узнать все. — Тогда мне придется постараться, — улыбнулся Лоренцо. — Оберштурмбаннфюрер, связанный с Тьерри Саварром, выдвинул условие, чтобы я мог оставить тебя здесь. Исидора на мгновение замерла, скрестив руки на груди, но молча продолжила слушать. — Нужно подписать бумагу, клятву, что ты не станешь разглашать то, что происходило в стенах борделя. — Если Франция будет освобождена, — прошептала девушка, наклоняясь над столом и заглядывая мужчине в глаза, — эта бумажка не будет иметь веса? — Полагаю, что да, — так же тихо ответил Лоренцо. — Несите бумагу и ручку. В последний день лета, при тусклом свете лампы и запахе чая, Исидора взяла лист бумаги и ручку. От руки, медленно и четко, она написала свое заверение: «Я, Исидора Дюбуа, клянусь хранить в тайне все, что мне стало известно о событиях, происходивших в борделе в районе Белевиль. Я не буду разглашать имен, обстоятельств, мест или лиц, причастных к этим событиям, ни при каких условиях». Она не ограничилась словами — добавила пункт о последствиях, понятный и суровый: «В случае нарушения этой клятвы я добровольно отказываюсь от всякого покровительства; осознаю, что могу быть выдана правосудию или передана тем, кто решит мою судьбу; принимаю ответственность за последствия и не стану требовать ни защиты, ни жалости». Ручка дрожала, когда она ставила подпись; капля чернил заполнила едва заметную трещинку в почерке. Рядом Лоренцо молча подал часы — она вписала время и дату. Затем, взяв лист, сложила его и передала ему, вручая не документ, а часть собственной жизни.