Гроза на заре

Центр Парижа, несмотря на наступивший сентябрь, все еще пах цветами и жизнью. Лоренцо шел медленно, не спуская глаз с Грегори. Мужчина мягко похлопал его по спине, поправил шляпу и тихо продолжил разговор. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я из великодушия помогаю Фридриху и его друзьям, — сказал он, отдавая Грегори несколько баночек заготовленных мазей. — Я лишь придерживаюсь врачебного долга и клятвы, которую дал в студенческие годы. — Но что говорит ваша совесть? — тихо спросил Грегори, оглядываясь по сторонам — Вы знаете, сколько он погубил людей. Вы могли… — голос его дрогнул, пальцы сжались в кулак. — Вы могли задержаться всего на пару минут, и он бы не выжил. — Операция была действительно сложной. Осколки пули застряли рядом с артерией, и он бы захлебывался собственной кровью… — Жалеете о репутации хорошего врача Парижа? Без нее к вам не обратились бы. — Я спас больше достойных людей, чем мерзавцев. — Нелюдей, — поправил его Грегори, нахмурившись. — В любом случае, нам с тобой вход туда теперь закрыт. Мази эти для тебя, — устало продолжил Лоренцо. — Хотя бы одна хорошая душа спасена. — Когда она соберется уйти, станете упрашивать ее остаться? — Нет. Если она решит уйти, уйдет, а я продолжу жить своей жизнью. Я не могу бегать за людьми и уговаривать их делать то, что будет полезно мне. То же самое и с Лукасом, и с Дидье. Они взрослые мужчины, у них своя жизнь, в которую я не в праве вмешиваться. Все, что я могу, — дать совет. А уж слушать его или нет — их выбор. Да и то… Мы с ними не в очень хороших отношениях. — Лукас к вам хорошо относится. — Лукас со всеми любезен, — усмехнулся Лоренцо. — Дидье держится в стороне. Он не ответил на мою просьбу явиться в конце сентября ко мне домой, в день памяти Аделаиды. Его матери. Моей сестры. — Лукас же согласился? — Конечно. Он всегда любил проводить время в семейном кругу. — Хотите, я напомню ему об этом дне и скажу, что вы ждете его? — Спасибо, Грегори. Ты тоже приходи. — Я не часть вашей семьи, — покачал головой юноша. — Неправда. Для Дидье ты всегда был как младший брат. — Пожалуй, я поспешу, — коротко сказал он, взглянув на Лоренцо. — Меня ждут дела. Они остановились у дома, некогда принадлежавшего семье Рабад. Грегори обменялся с мужчиной рукопожатием на прощание и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Лоренцо же вошел во двор. У калитки его уже поджидали двое солдат. Их появление насторожило; Фридрих снова боялся за свою жизнь. Молча пройдя проверку, Лоренцо поднялся по лестнице в комнату, где его ждал сын Фридриха. За дверью, под одеялом, что едва прикрывало худое тело, подросток содрогался от новых приступов боли. Мужчина поставил саквояж на тумбу, распахнул окно, впуская свежий воздух, и, откинув одеяло, принялся за работу. Фридрих в это время сидел в просторной гостиной за массивным круглым столом, медленно перебирая досье. Это были аккуратно собранные папки с именами, фотографиями и отчетами о задержаниях, допросах и казнях членов Сопротивления. Рядом вальяжно курил Каспар, бегло просматривая бумаги и хмурился, постукивая пальцем по столешнице. Порой задерживал взгляд на странице и, удовлетворенно улыбаясь, делал пометку на полях. Однако за внешним спокойствием скрывалось беспокойство: в последнее время информация уходила слишком часто, и каждая потеря обходилась ему дорого. — Давайте, как в старые добрые, — посмеялся Каспар. — Разберем все по полочкам. — Начинай, — махнул рукой Фридрих. — Я убежден, оберштурмбаннфюрер, что в вашем окружении завелся кто-то, кто передает Сопротивлению сведения о блокпостах, складах с оружием и маршрутах передвижения. Я тщательно перебрал имена — исключал одних, возвращался к другим. — Джованни и его семью мы устранили. — Он был просто собачонкой, выполняющей мелкие поручения. — Думаешь, он не мог стоять за чем-то большим? — Тогда мы бы его с вами не видели и даже не знали его настоящего имени. В вашем окружении явно затесался кто-то слишком наглый и верующий, будто высшие силы помогут ему избежать вашего гнева. Вы слишком лояльны к ним, — театрально выдохнул Каспар. — И слишком мягкий. — Уважаемый штурмбаннфюрер, я прошу вас воздержаться от мыслей по поводу моей личности. — Прошу прощения, оберштурмбаннфюрер. Я всего лишь пытаюсь помочь. Поэтому предлагаю рассмотреть бордельную шайку, так или иначе они были связаны с Джованни. — Тьерри Саварр, — устало выдохнул Фридрих, посмотрев на молодого человека. — Глава притона, человек с криминальным прошлым, давно погрязший в интригах и грязных делах. — Присмотритесь к нему обязательно. Он слишком умен, чтобы доверять ему полностью. Нельзя исключать, что именно он — тот, кто утечками подрывает вашу власть изнутри. Его сын, Грегори Саварр, по моему скромному мнению, несмотря на частые вспышки тревожности и слабость характера, не представляет угрозы. Даже после того, как юношу отстранили от дел, сведения о посетителях борделя продолжают всплывать в опасных местах. В том же правительстве. — Ты проверял прослушку в борделе? — Да, но ничего интересного. Клиенты действительно разбалтывали многое, но на утро, когда Грегори приходил к женщинам, ничего особенного я не слышал. Он все спрашивает их о самочувствии. Они что-то шепчут — ничего не разобрать. Да и, как я уже сказал, то, что говорят клиенты в борделе, они же говорят и в правительстве, и даже лично Тьерри Саварру в его кабинете. Мол, там будет облава, не ходи туда, мой дорогой друг. Грегори я разрешил наведываться раз в неделю, чтобы он якобы помогал женщинам. Думал, что он может себя выдать, но ничего. Опять скучные разговоры о самочувствии — и уход. Он не задерживается дольше пяти минут, делает все быстро. — Продолжай следить за Грегори. Но Тьерри надо проверить. Каспар взял чистый лист бумаги и четко выписал имя: «Тьерри Саварр», рядом поставив вопросительный знак. — Возможно, информация об облавах и блокпостах была получена еще до устранения Джованни Коста, — задумался Фридрих. — Или связано с той шлюхой, что живет у Лоренцо. — Что касается Исидоры Дюбуа: прослушка, установленная в доме Лоренцо, отчетливо фиксировала все ее разговоры, которые, пускай наполнены личными откровениями и эмоциями, не содержали ни имен, ни конкретных данных, способных нанести вред. Лоренцо же всегда заранее уведомляет меня о своих отъездах за город и в соседние районы. Медицинская деятельность Лоренцо проверялась не раз: лаборатория, больница, редкие визиты в аптеку — все подтверждает образ человека, целиком погруженного в науку и медицину, далекого от политики и интриг. — Ваши суждения кажутся мне верны. Аргументация убедительная. — Еще бы ты не согласился, — посмеялся Фридрих, наливая себе воду из графина. Каспар видел насквозь таких, как Лоренцо — одиночек, запертых в собственной вине и тишине покоя. Такие не становятся героями, не бегут к сопротивлению. Они выживают, обустраивая вокруг себя маленький мир, который можно удержать. В этом мире Лоренцо не представлял угрозы. Каспар полностью разделял мнение Фридриха. — Что насчет Дидье Бертрана? — задумался обертштурмбаннфюрер. — Дидье представляется мне обиженным, внутренне надломленным мужчиной, который так и не сумел смириться с тем, что семейное дело перешло в руки младшего брата. На приемах, где он появлялся без брата, я неоднократно замечал, как Дидье сдержанно, но настойчиво высказывал раздражение в адрес Лукаса. Говорил об отсутствии у него деловой хватки, о неумении управлять, о легкомыслии, присущем избалованным младшим детям. — Ну и в чем он не прав? — Вопрос типографии — это отдельная история. Без сомнений, надо ускорить процесс передачи дела в руки Дидье, чтобы больше не возникало задержек с поставками плакатов. Я уже начал этот процесс. Постепенно подталкиваю Дидье к мысли, что его брат не заслуживает ни семейного наследия, ни доверия. И он соглашается. Не просто соглашается, а с каждым разом его речи становятся все более яркими, полными эмоций, в которых проступает настоящая обида. На самом деле, вы бы знали оберштурмбаннфюрер, насколько он глупый. — Фальшивомонетчиками глупые люди не становятся. — Вы его уже проверяли? — Время от времени намеренно подбрасываю ему дезинформацию — сведения о фиктивных складах, вымышленных маршрутах перевозки или несуществующих связных. Если бы хоть одна крупица этих выдумок дошла до Сопротивления, я сразу бы понял, кто был источником. Но утечки не происходили. Дидье либо действительно держит язык за зубами и является личностью недалекой, либо — что еще тревожнее — умеет отличать правду от лжи и отбрасывал выдумки, не поддаваясь соблазну передать их дальше. — Или где-то у него есть другой источник информации, с которым он сверяет данные и которому доверяет больше. Если он окажется самым настоящим плутом, лишите меня звания, оберштурмбаннфюрер. Я пригляжу за ним, но минимально. Он у меня вызывает раздражение; тратить на такого человека ценные ресурсы гестапо было бы кощунством. В списке подозреваемых Дидье пока не появлялся, но в отдельной заметке Каспар аккуратно подчеркнул: проверить лояльность повторно, чтобы окончательно развеять или подтвердить догадки. — Лукас Бертран, — промычал Каспар, затягиваясь сигаретой. — Странноватый парень. Порой вызывает раздражение, порой любопытство. В его поведении есть что-то беспечное, почти вызывающее. За типографией он следит не слишком усердно. Его то видели в кабаре Франсуа Алабара, то на приеме у чиновников, то в обществе очередной девушки. Слишком легкомысленный и юный, чтобы заниматься серьезным делом. — Но прошу заметить, Лукас часто отказывается от приглашений на официальные приемы, ссылаясь на срочные дела. Хотя в этом нет ничего подозрительного для обычного человека, в моих глазах это выглядит как попытка скрыть свое истинное занятие. Он может быть где угодно и в то же время находиться в своей квартире. Такой человек либо действительно еще не нагулялся, либо умело играет роль беззаботного молодого человека, чтобы остаться вне подозрений. — Ты прав, — кивнул Фридрих. — Его частые контакты с Грегори не остались незамеченными. Возможно, Саварр-младший, из-за глупости или доверчивости, делился с ним сведениями, которые ни при каких обстоятельствах не должен был озвучивать. Даже если сам Грегори не знал деталей — иногда достаточно крупиц, чтобы сложить картину. Каспар молча вписал имя Лукаса Бертрана под уже отмеченным Тьерри, но рядом поставил три вопросительных знака. Уверенности в его виновности не было, но интуиция подсказывала, что перед ним кто-то, кто умело скользит между тенями. Оба кивнули друг другу, соглашаясь на особые проверки этой фигуры. Фридрих размышлял о Тьерри Саварре, прикидывая, с чего начать. Дать ложную наводку, устроить проверку, заставить того проявить верность — все это требовало тонкого подхода и выверенного сценария. Однако его размышления прервал скрип двери: в гостиную вошел Лоренцо Дюран. Фридрих оторвался от бумаг и усмехнулся приветливо, как старому знакомому, в котором не видел угрозы. — Как Матиас? Есть улучшения? — Несмотря на слабость и периодический озноб, воспаление пошло на спад. Если все продолжится так же, через пару месяцев он сможет ходить без трости, — сухо доложил Лоренцо. Фридрих тут же вскочил, с шумом отодвинув стул, и подбежал к нему, крепко пожал руку, не скрывая восторга. Каспар хмыкнул, закуривая, и быстро спрятал бумаги. — Прекрасно! По-настоящему прекрасно! Может вам нужно что-то? Топливо? Талоны? — Благодарю вас, оберштурмбаннфюрер, но в настоящее время нам хватает всего. — Как ваша пациентка? Как она себя чувствует? — с усмешкой спросил Каспар, поворачиваясь к нему. — Она здорова, — почти отрешенно ответил Лоренцо. — Через неделю я жду вас снова. Отдохните. — Фридрих бросил взгляд на стол, усыпанный делами. — Признаться, и я сам нуждаюсь в передышке. — Знаете, Лоренцо, мы занимаемся благими делами, — потянулся Каспар, поднимаясь на ноги. — Нужно внимательно пересмотреть несколько досье. Все же наша работа — находить врагов Рейха. У меня есть пара имен, которые нужно проверить досконально. Молодой офицер наблюдал за Лоренцо особенно пристально, надеясь уловить в его лице хоть какую-то реакцию — колебание, тревогу, проявление беспокойства. Но Лоренцо, как и всегда, остался невозмутим. Он лишь слегка кивнул, снял шляпу в прощальном жесте и скрылся за входными дверями. — Вы видели, насколько ему все равно? — посмеялся Каспар, подходя к столешнице и открывая бутылку вина. Фридрих подошел к окну и проводил взглядом фигуру Лоренцо, неторопливо шагающего по узкой улице, не ускорившего шаг даже тогда, когда над Парижем разразился дождь. Он шел медленно. Капли дождя, стекая по лицу и одежде, были лишь временным неудобством, а не поводом укрыться. — Странный ты человек, Дюран, — хмыкнул Фридрих. — Странный и потому интересный. — Вы будто в него влюблены, — продолжал ерничать Каспар. — Он спас мне жизнь. Я уже видел свет на другом конце, а когда раскрыл веки и увидел его лицо, подумал, что передо мной сам Создатель. — Верите в Бога? — Не знаю. Думаю, если он существует, то явно в тот день помог его рукам обрести точность. Фридрих вернулся к своим делам, открыл новую папку, погружаясь в досье. А Лоренцо все еще шел — вымокший до нитки, но спокойный. Когда он дошел до дома, вечер уже поглощался сумерками. Исидора, заметив его в дверях, тут же предложила горячий чай, глядя, как вода стекает с его волос и рубашки. Но Лоренцо вежливо отказался — и от напитка, и от ужина — и скрылся в своем кабинете. Капли мягко стучали по подоконнику, за окном мерцали редкие фонари, отражаясь в мокром асфальте. Воздух наполнился свежестью, и улицы будто смыли дневную суету, затихнув в ожидании ночи. Мрак опустился на город вскоре после исчезновения солнца. В кабинете Лоренцо горела настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на старый деревянный стол. За окном шел дождь, заполняя тишину меланхоличным звучанием начавшейся осени. Лоренцо сосредоточенно выкладывал пинцетом хрупкие лепестки на тетрадный лист, примеряя их к бумаге. Рядом сидела Исидора, выводила карандашом очертания цветка в своем блокноте. Девушка украдкой наблюдала за мужчиной: его густые брови, задумчивый взгляд, легкая седина на выбритых висках. Щетина подчеркивала строгие черты лица, а сосредоточенность, с которой он работал, вызывала у нее теплую улыбку. Она облокотилась щекой на ладонь, все так же следя за ним с особым вниманием. — Что-то случилось? — с улыбкой спросил Лоренцо, не отвлекаясь от дела. — Просто задумалась, — тихо ответила она, не отводя взгляда. — Можешь поделиться. Я выслушаю, — мягко произнес он, откладывая пинцет. Перелистав страницы блокнота, он вынул из-под одного листа засушенную фиалку. — Я постоянно думаю о том, как вы с Грегори похожи, — заговорила Исидора. — Вы оба пленники обстоятельств, из которых не знаете, как выбраться. Может быть, вы и не виноваты в этом, но, кажется, иногда человек сам загоняет себя в клетку. Лоренцо задумчиво снял монокль, устало откинулся на спинку стула и сказал вполголоса: — Ах, Грегори. Мне его жаль. Если я взрослый человек, способный мыслить рационально, то он юн и импульсивен. Его легко сломить, ему нетрудно внушить идеи, противоречащие человечности. Но в то же время, несмотря на давление, он сохранил в себе милосердие. — Я испытываю к нему лишь жалость и сострадание, — тихо произнесла Исидора. — Он, как и я, вынужден был забыть о юношеских забавах, стать пленником чужих амбиций и желаний. — Ты мудра не по годам. — Мне кажется, что мудрость — это вопрос опыта. За два года можно пережить столько, сколько иной не переживет и за всю жизнь. Вы не согласны? — Согласен. Но позволь дать тебе совет: даже плохой опыт стоит использовать себе во благо. Если поддаться эмоциям, он превращается в яд, который медленно душит изнутри, пока не отнимает волю. — Значит, всему виной эмоции, которые управляют человеком? — Я не знаю, хорошо это или плохо. Я привык держать их при себе и не считаю это чем-то дурным. Наоборот, меня не за что упрекнуть. Все мои поступки всегда соответствовали долгу. — А мой приют у вас? — тихо спросила она. Лоренцо замешкался, едва заметно нахмурившись. — Это уже эмоция, пожалуй, — признался он, поспешно надевая монокль обратно. В комнате зашуршали страницы блокнота. Исидора внимательно наблюдала за его движениями и тихо сказала: — Я знаю, что вами движет, Лоренцо, и не имею права вас осуждать. Но все же могла бы. — Можешь, — напряженно сказал мужчина, сжимая в пальцах пинцет. — Но не хочу. Лоренцо резко повернулся к ней, удивленно приподняв густые брови. Монокль сорвался с его глаза и повис на цепочке. Исидора тихо рассмеялась и отвела взгляд. — Что ж, полагаю, противиться своим чувствам ты не особо желаешь, — с легкой улыбкой заметил Лоренцо. — Знаешь такую фразу: «Все что ни делается — к лучшему»? — Мне ближе другая: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». — И не поспоришь, — вздохнул мужчина. — Все же жалость больше заслуживает Грегори, чем я; он слишком молод для того, что ему довелось пережить. Я же взрослый, многое повидал, и оправдания для меня вряд ли найдутся. — Вы снова вините себя, Лоренцо. Но… По сравнению с вами, Грегори кажется мне менее страшным. По вашему выражению лица редко можно сказать, что вы чувствуете. — Боишься меня? — Я до сих пор сомневаюсь в вас. Вы мужчина, а я слишком многое пережила, чтобы просто перестать бояться. Она замолчала, поджав губы. На миг колебалась, но затем, преодолев внутреннее сопротивление, произнесла: — Возможно, это прозвучит слишком резко или эмоционально, но я скажу, что вы кажетесь мне благородным. Не в показном, а в истинном смысле. Вы сохраняете достоинство, последовательны — это редкость. Лоренцо выпрямился в кресле, склонил голову, внимательно всматриваясь в ее лицо, стремясь разглядеть, не притворяется ли она. — Раньше ты молчала. Первую неделю — ни слова. — Мне стало легче, когда я рассказала вам о тех годах. Особенно когда увидела, что в ваших глазах не было презрения. Я ожидала именно этого. — За что бы мне тебя презирать? — серьезно спросил он, заглянув ей в глаза. — За… грязное тело, — почти шепотом ответила она и отвела взгляд. — Никогда так не говори. Грязным остается лишь тот, кто творил насилие. Не только тело — их души давно прогнили. То, что они сделали с тобой, — не твоя вина. Выброси это из головы. — И тех девушек тоже будут считать грязными, даже если они таковыми не являются. Даже не знаю, как теперь они справляются, когда вас там больше нет. Я все время думаю об этом. — Я узнал, что Грегори отстранили от работы, но раз в неделю его все же зовут прибраться. Сегодня передал ему немного лекарств. Он в этом деле разбирается. — Меня так гложет, что мы ничего не можем сделать. Что у меня жизнь сложилась куда лучше, чем у них, что мне так сильно повезло… Ее голос дрогнул, но слез не последовало; она лишь опустила глаза, стараясь уйти от его взгляда. — В первый раз, когда меня привели туда, я первым делом подумал о том, чтобы спасти хотя бы одну. Но понимал, что тогда под угрозой останутся все. Сейчас мне туда доступ закрыт: никаких операций, никакого врачебного ухода. — А если бы вы были уверены, что способны тайно их вывезти? Например, когда они при смерти, спасти их… — Безоговорочно сделал бы это. Но мне некуда их прятать. Я по уши связан с немецкими властями, за мной ведется постоянная слежка, а теперь еще и ты на моих плечах. Рисковать собой я могу, но тобой — ни в коем случае. Она посмотрела на него с легкой, искренней улыбкой. — Вы удивительный человек, Лоренцо. Хотя я до сих пор не могу сказать, что полностью вам доверяю. — Зато честно, — усмехнулся он. — Только пообещай, что не ударишь меня, если я вдруг пересолю суп. — Вы и правда думаете, что я на такое решусь? Я — против вас? Вы выше меня на две головы, вдвое тяжелее, да еще и врач. Стоит вам только махнуть рукой — и от меня ничего не останется. Знаете… мой отец тоже был высоким. — Твой отец… — задумался Лоренцо, нахмурившись. — Достойный был человек? — Вы бы знали, каким он был сильным духом. Даже, по правде, немного вас напоминает. Он трудился в поле с утра до ночи, несмотря на то, каким калекой остался после Великой войны. Но всегда улыбался… ах, как мама его любила, вы бы знали. Она была беременна, когда к нам пришли неизвестные. — Мне очень жаль, Исидора, — тихо сказал он. — Но теперь все становится на свои места… Получается, ты вся в отца. — Иногда мне кажется, что я никогда не смогу стать такой, каким был он, и любить так же, как любила моя мама… Давайте не будем об этом. Лоренцо устало кивнул и взглянул на часы: стрелки перевалили за полночь. Он поднялся с места. Девушка удивленно смотрела, как мужчина быстрым шагом подошел к шкафу, достал из-под бумаг конверт и, встав напротив нее, протянул его с торжественностью. — Искренне поздравляю тебя с днем рождения. — Что это? — смутилась Исидора, вставая и неловко поправляя ремень, принимая подарок. — Это твой первый самостоятельный выбор, Исидора. Девушка раскрыла конверт и удивленно посмотрела на мужчину. — Мы могли бы потратить эти деньги на продукты. Зачем же вы отдаете их мне? — Чтобы ты купила то, что хочешь, а не то, что нужно. — А сами ходите в потертой шляпе и доедаете заплесневелый хлеб? — Может, это мой выбор, — хмыкнул мужчина, возвращаясь на место за столом. Девушка осталась стоять, взгляд ее застывал в задумчивости. Исидора резко развернулась к нему. Лоренцо выжидающе смотрел на нее, слегка потирая руки от волнения. Его взгляд блуждал по ее лицу, отмечая, как губы едва шевелятся беззвучными словами, как глаза быстро бегают по его профилю. Не зная, как отреагировать на подарок, она подняла брови, а ее бледные щеки тронул легкий румянец. Лоренцо сам смутился под ее внимательным взглядом и первым отвел глаза. — Мне нужно сделать что-то в ответ на ваш подарок? — наконец выдавила она. Ее вопрос сдавил ему грудь. Он прикрыл веки, потер переносицу и, собравшись с силами, натянул улыбку, вновь взглянув на нее. — Да. Сделать свой выбор. Приобрети на эти деньги то, чего хочешь ты. Она облегченно выдохнула, улыбнулась тепло, почти благодарно и, направляясь к двери, мягко произнесла: — Спокойной ночи. И спасибо вам. Лоренцо долго смотрел ей вслед, прежде чем перевести взгляд на засушенную фиалку, покоящуюся на листе бумаги. Он аккуратно провел пальцами по хрупким лепесткам и позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Затем, точно возвращаясь в свою тихую, отстраненную гавань, вновь взял в руки пинцет и склонился над занятием.

***

Гром раскатывался по небу, сотрясая землю, а дождь стеной обрушивался на дорогу, превращая ее в бурлящий поток. Сквозь мрачную стихию, прорезая мглу фарами, мчалась машина. Ветер бил по капоту, дождь стекал по стеклу. Грегори сидел, сжав челюсти и неотрывно следя за дорогой; взгляд его остекленел. Юноша резко свернул на знакомый поворот, и колеса взвизгнули, увязая в глубокой луже. Машину трясло, она подпрыгивала на ухабах, но он лишь сильнее вцепился в руль, заставляя машину слушаться. Барбес встретил его холодно. Дома, угрюмые и тяжелые, возвышались во мраке, словно черные громады с пустыми глазницами окон. Он заглушил двигатель и на миг задержался, слушая, как дождь барабанит по крыше. В подъезде шаги гулко отдавались под высоким потолком. Дверь болталась на петлях, словно сама возможность закрываться была уже подарком. Подниматься приходилось по скользким, обшарпанным ступеням, где запах сырости переплетался с едкими ароматами дешевых пряностей и отходов. Чем выше, тем глуше становился город. Он постучал. Почти сразу дверь отворилась — Дидье был дома. Тот открыл дверь и несколько секунд молча разглядывал промокшего до нитки юношу. — Зачем ты пришел? Это мое тайное логово, никто не должен быть здесь, — глухо произнес он. — Лоренцо просил, чтобы ты пришел к нему в день памяти твоей мамы… — тихо сказал Грегори. Он не дождался ответа. Развернулся и пошел вниз. Подъезд снова утонул в тишине; капли дождя просачивались сквозь щели и падали с потолка. Сев в машину, он устало уронил лоб на руль. Страх и неумение заговорить давили сильнее, чем тяжесть сырости. Он уже хотел завести двигатель, когда по стеклу хлопнула ладонь. Дидье стоял у машины с зонтом и молча жестом звал его выйти. Грегори не удержался от злой ухмылки, но все же подчинился. Захлопнув дверцу, взял у него зонт и медленно пошел рядом, слушая, как дождь выводит по мостовой свой бесконечный приговор. Почти час они молча шагали, над ними гремел гром, дождь шуршал и бил по крышам. Ветер был порывистым, но удивительно теплым — не продувал, а будто согревал. На улицах встречались лишь солдаты: короткий взгляд, сверка часов — и они проходили мимо. До комендантского часа еще было далеко. Не сговариваясь, они двигались к месту, которое оба знали. Набережная Сены открывала вид на дома, мосты и беспокойную реку. Перед ними стоял мост Менял. Дидье подошел к скамейке, на которой они когда-то сидели. Постучал по мокрым перилам, развернулся и, глядя Грегори в глаза, произнес: — Я этого не делал. — Чего именно? — Всего, что связано с этим твоим другом. — И как я должен поверить тебе? Думаешь, я все тот же «малой», который безоговорочно верит твоим сказкам? — Я признаю, что хорошим человеком не был, — сказал Дидье, с усилием подбирая слова. — Наделал немало подлостей, причинял боль близким, создавал проблемы друзьям. Но я никогда, слышишь? Никогда намеренно не причинял зла. Особенно тебе. — Тогда зачем ты сказал, что расскажешь отцу? — А как иначе заставить тебя остановиться и подумать? Знаешь, если бы мне кто-то сказал, что направит на меня гнев Тьерри Саварра, я бы и сам перепугался до смерти. Но ни слова о твоей личной жизни, ни о тебе самом я ему не говорил. Клянусь. Грегори молча наблюдал за ним. Дидье размахивал руками, голос хрипел от надрыва, он почти прыгал по лужам, стараясь доказать невиновность. — Как ты относишься ко мне? — ехидно бросил юноша, делая шаг ближе. — Я относился и отношусь к тебе как к младшему брату, Грег, — резко ответил Дидье. — И даже твои эти заигрывания с мужиками не сильно изменили мое отношение. Ты еще ребенок, ищешь себя, пробуешь людей на прочность. У тебя еще будет столько девчонок, что и не сосчитать, поверь… — Дидье, — перебил его Грегори. — Меня никто никогда не слушал. Никто, кроме Антуана. По-настоящему знал меня только он. А ты… ты был бы готов выслушать все, что я скажу? — Мне неинтересно слушать, как у тебя появилась эта… болезнь, — зло бросил Дидье, вырывая зонт из его рук. Грегори остался стоять, не шелохнувшись. Ливень хлестал по его лицу, он раз за разом вытирал воду ладонями, но продолжал смотреть на мужчину. Его взгляд был таким хрупким и невинным, что Дидье зло вернул зонт и сам остался под дождем. — Ты правда этого не делал? — едва слышно произнес юноша. — Я клянусь тебе, Грег. Я никак не причастен к тому, что случилось с… Антуаном. Грегори торопливо закивал, словно боялся спугнуть эти слова, и поблагодарил его взглядом. Оба ощутили, как исчезла тяжесть, сковывавшая их долгие годы, и дождь смыл остатки этого бремени. Дидье не хотел продолжать разговор, но что-то внутри подсказывало: он взял когда-то ответственность за мальчишку и теперь обязан хотя бы попытаться его понять. Сделать то, чего не сделал в тот вечер. Он приготовился слушать то, что ненавидел в людях, считая это порочным и непозволительным, особенно для мужчины. Но он также верил, что сможет поставить Грегори на правильный путь. Для этого требовалось лишь немного терпения. Оглянувшись по сторонам, Дидье убедился, что улица пуста. Дождь барабанил по крышам и мостовой, заглушая их голоса, превращая разговор в полушепот. — Как ты понял… ну, то самое… — неуверенно начал он. — Что мне нравятся мужчины? — Да. Как ты понял, что ты… — Дидье поморщился. — Ну, педик. — Спасибо, — усмехнулся юноша. — Можно же и литературнее выразиться, раз уж решился спросить. — Ладно. Как ты понял, что ты мужеложец, — пробурчал Дидье. Грегори медленно подошел к перилам набережной и посмотрел на темную воду, где дождь разбивал поверхность в бесчисленные круги. Дидье встал рядом, наблюдая за ним краем глаза. — Я знал это всегда, — тихо сказал юноша. — Чушь. У тебя просто девки нормальной не было. — А ты? — Грегори повернул к нему голову с улыбкой. — Как ты понял, что тебе нравятся женщины? — Они и сейчас нравятся, образно, — поспешил уточнить Дидье. — Если что, я не педик. — В этом я как раз не сомневаюсь. Но все же, как понял? — Да никак. Во дворе за юбками гонял. В тринадцать у меня, можно сказать, крышу снесло. — Бум? — Самый настоящий. Глаза закрою — передо мной груди, бедра… трясло изнутри так, что хотелось поскорее прикоснуться. — У меня все началось спокойнее, но похоже. — И что ты представлял? Вот это? — Дидье распахнул рубашку, обнажив грудь, густо покрытую волосами. Грегори передернуло, и он поспешно отвернулся. — Ну не такую точно. Чуть покрасивее. — Я что, некрасивый? — Ты расстроен, что не привлекаешь меня? Я не могу тебя понять до конца, — рассмеялся юноша. Дидье неловко усмехнулся, пробормотал ругательство и потер ладонью лицо. — Значит, представлял ты всякое мужское добро, — хрипло сказал он. — А я все равно ни хрена не понимаю. — Потому что ты не хочешь понять. — Нет, я просто пытаюсь представить, что мне могло бы такое сниться по ночам. — Если переживаешь за себя, можешь не волноваться. Ты последний мужчина на этой планете, которого я стал бы представлять в своих фантазиях. — Неужели я так плох? — Представь себе, Дидье, я смотрю на мужчин не только с точки зрения желания. Для меня важнее характер, темперамент, отношение к жизни, увлечения. А уже потом — все остальное. — Значит, ты всегда смотрел на мужчин? — Да, — кивнул юноша. — Даже в книгах мне были интереснее мужские персонажи: как они мучаются из-за любви, как злятся, как показывают миру свои слабости и силу. А позже я стал наблюдать за однокурсниками в лицее. Иногда было мучительно осознавать, что я отличаюсь от других… но Антуан помог мне. — Этот друг… — Ближе, чем друг. Он был смелее меня, его уважали. Не знаю, чем я его привлек, но первым подошел он. Звал гулять, тянул за собой. — То есть ваша дружба не началась сразу с поцелуев и прочего? — скептически прищурился Дидье. — Вовсе нет. Сначала это была настоящая дружба, потом это само собой стало чем-то большим. Мы оба это понимали, но я не решался сделать первый шаг. Куда мне, — усмехнулся Грегори. — Я и целоваться-то не умел. Антуан сделал первый шаг. Он слушал, понимал, поддерживал. Он первым узнал обо мне все. Кстати говоря, на выпускном сказал, что ты неплохой человек. — Ну тут он прав, — кивнул Дидье с самодовольной улыбкой. — Но есть вопрос, важный… даже не знаю, как его правильно задать. Как вы… — Что? — Ну… каким образом… — Боже, — рассмеялся юноша, прикрывая лицо рукой. — Вот это у тебя важный вопрос. — Для меня да. — Ладно. Как бы выразиться, чтобы тебя не ранить… — Ну скажи хоть как-нибудь. Ты же у нас литературовед, писатель. Давай, подбери слова. — Для тебя, я все еще остаюсь мужчиной. Можешь ликовать. — Так это же прекрасно! — оживился Дидье и хлопнул его по спине. — Надо было с этого начинать! Это все меняет! Грегори устало вздохнул и покачал головой: — М-да… чего я тут распинаюсь. — Я-то думал, ты совсем с катушек слетел, а оказывается, мужиком остался! — снова хлопнул его по плечу. — От тебя несет спиртом. — Уж извини, но приличный алкоголь затерялся во французской глубинке. — Твоих рук дело? — Да, — улыбнулся Дидье, стукнув кулаком себя по груди. — Пробрался в кабинет Франсуа, пока Селин отвлекала старика, и сжег все бумажки к черту. Заодно нашел еще пару путей в Лион. Там недавно саботаж был. — Твое криминальное прошлое пригодилось. — Да, но… я не хотел возвращаться к нему после Того. А теперь еще и ты туда замешан… Кстати, как ты вообще машину водишь? — У меня поддельные документы. По бумажке я совершеннолетний. — Тебе разве не двадцать один? Грегори прищурился и в упор уставился на Дидье. — Нет?.. Двадцать, что ли? В ответ получил тот же презрительный взгляд. Дидье не выдержал и расхохотался: — Подловил тебя! Я знаю, сколько тебе. — Ну? — Девятнадцать. — Мне семнадцать. — М-да… — мужчина отвернулся к Сене и нервно потер заросшую бороду. Молчание затянулось. Ливень барабанил по перилам, вода струилась по мостовой. — Странно, — наконец сказал Грегори. — В такое время трудно найти того, кто хотя бы просто выслушает. Я не про понимание — его я не ищу. Но хотя бы выслушать и попытаться услышать… — Прости, что не сделал этого в тот день. — Я злился даже не из-за этого. Ты и сам знаешь почему. — Юноша отошел от перил и тяжело вздохнул. — Поэтому я и работаю на Лукаса. Он обещал присматривать за Антуаном в Дранси. Дидье нахмурился. Слова прозвучали слишком наивно. — И что известно о нем? — Заболел дизентерией. Лукас клялся, что его можно будет вытащить. — Грег… — И даже кормить его будут нормально. Дидье резко вскинул голову. — Ты хоть понимаешь, что это не просто лагеря?.. — Это обычные трудовые лагеря. В газетах же пишут: работают весь день, и все. Может, условия тяжелые, но за ними следят. Я только должен еще немного поработать на Сопротивление — и Антуана отпустят. Лукас сказал. — Хорошо, — натянуто улыбнулся Дидье, хотя внутри дал себе обещание выяснить все у Лукаса лично. Слова Грегори казались неправдоподобными рядом с той правдой, которую он знал о лагерях. — Если захочешь выговориться, дай знать. Может, встретимся на следующей неделе? Здесь же. И посидим где-нибудь. — А деньги-то у тебя есть? — У Лукаса попрошу. Он наш передвижной банк. — Хорошо. Давай тогда в четверг, в пять, — Грегори протянул ему руку. — Договорились, — Дидье замешкался на миг, но, тяжело вздохнув, крепко пожал его ладонь. — Пойдем? Дождь, похоже, и не думает останавливаться. — Могу оставить машину у тебя под домом на часик? Хочу немного прогуляться. — Не спешишь? — Там Фридрих. Прогуляюсь по набережной, потом сразу заберу автомобиль. — Ясно, — тихо ответил мужчина, медленно отступая. — Зонтик вернешь потом. — А ты как? — Не переживай за меня, — махнул рукой Дидье. — Меня ничего не сломает. Он пошел домой под проливным дождем. Париж был пуст, будто вымер в одно мгновение. А ведь когда-то, даже под ливнями и раскатами грома, люди бегали по улицам, не боясь промокнуть насквозь. Веселились, смеялись, спокойно катались на велосипедах. Дождь был частью их привычной жизни, которую они любили. В Барбес он вернулся спустя час. Разговор с Грегори приносил некоторое облегчение, но проблемы не исчезли. Впереди ждала встреча с дядей Лоренцо Дюраном, с которым у него всегда были натянутые отношения. Несколько поручений от Лукаса, смерть Джованни и его семьи — все это ложилось на него разом, сливаясь с тревогами самого города. Домой он не пошел сразу. Нужна была пауза, чтобы освежить мысли. Он сел прямо на мокрую мостовую. Волосы прилипали к лицу и шее, рубашка промокла насквозь; он не двигался, глядя на пустые улицы Барбеса. Район был маленьким — пара улочек и проспект, но для него это место было особенным. Он помнил, как кипела жизнь здесь раньше: крики торговцев, смех детей, шум шагов. Люди остались, а звуки исчезли. Ждала его в этом квартале лишь тесная комнатка — кровать да стол. Он мог бы уехать жить в родной дом, но что делать там одному? Даже Лукас туда не возвращался. В комнате было проще: тесные стены давили меньше, чем пустота большого дома. Зато отсюда Париж был виден во всей красоте. Его город. Его любимый город, который у него отняли. Дидье стукнулся затылком о стену и прикрыл глаза, тяжело сглатывая. Дождь внезапно перестал хлестать по лицу. Он позволил себе редкую искреннюю улыбку — и, открыв глаза, замер от ужаса. Перед ним стояла девушка. Она держала над ним зонт и смотрела с тревогой. Лицо ее он узнал мгновенно — продавщица из пекарни. — Опять следишь за мной? — мрачно бросил он, резко поднимаясь с мостовой. — Нет, месье, — пробормотала она. — Я сначала подумала, что вы умерли. — Не дождешься, — буркнул он, встряхивая мокрые волосы. — Чего на улице делаешь? Дождь хлещет, а мне одному побыть не дают. — Я иду на работу, — сразу улыбнулась она, неловко сжимая ручку зонта и приподнимая его так, чтобы укрыть и мужчину. — Скоро привезут муку: разгрузим, замесим тесто, пока поднимется — как раз будет шесть утра. — Ты что же, работаешь с девяти вечера до десяти утра? — Такой у нас график, месье, что поделать. Сами знаете, что хлеб можно продавать только через двадцать четыре часа после выпечки, чтобы люди ели его меньше. Этот закон так жесток… но все равно народ встает в очереди. Даже черствость серого хлеба не пугает их. Поэтому мы работаем постоянно. Ночью готовим хлеб на следующие сутки, с утра продаем вчерашний. — Можно было не отвечать, мне неинтересно. — Простите, месье. — Ты одна собираешься выгружать целый грузовик? — нахмурился он. Девушка промолчала, сжала губы и поправила платок. — Чего молчишь? — Вам же неинтересно… — Если я спросил, значит, интересно! — Простите, месье… Да, одна. — Так ты одна печешь весь хлеб? — Мне обязательно отвечать? — Нет… Да! Когда спрашивают, отвечай. — Это пекарня отца. Он спину сорвал, мама за ним ухаживает. Так что да, сама разгружу. — Господи, за что мне это, — пробормотал он, поднимая глаза к небу. — Ладно, пойдем. Выгружу твою муку. Но батон хлеба дашь без очереди. — Спасибо вам! — девушка оживилась и улыбнулась. — Вы так великодушны! — Да-да, — махнул он рукой. — Идем скорее. У меня времени в обрез, оно дорого стоит. Даже думать о том, чтобы помогать, было тяжело. Но куда сильнее раздражало другое: ее хрупкое тело, вынужденное таскать мешки с мукой в одиночку. Часть его нутра шептала: «и поделом». Женщины ведь редко отвечают на мужскую доброту. Но поразмыслив, он решил: поступит как мужчина, но ненавидеть не перестанет. Такой план его устраивал. Он даже позволил себе улыбнуться. Девушка, идя рядом и держа зонт над обоими, сразу заметила эту перемену. — Вы выглядите счастливым, — запыхавшись, сказала она. Он тут же перестал улыбаться и бросил на нее тяжелый взгляд. Темно-синее платье до пола и повязанный на голове платок не давали взгляду зацепиться ни за что, кроме лица. — Зачем носишь этот балахон? Тебе самой в нем приятно? Лицом ты явно не вышла. Лучше бы открылась — пусть смотрят не только на лицо. Его слова сбили ее с толку. Улыбка поблекла, осталась натянутой, шаги стали неуверенными, и она пару раз едва не споткнулась. — Понятно, — буркнул он. — Это из-за твоего Бога? — Нет, дело не в нем, — тихо ответила она. — До войны я носила свободные платья, платок просто накидывала. Так безопаснее. И… я решила так сама. — Ходить в этом уродстве? — Чтобы никто не надумывал себе лишнего. — Ну ясно, все твой Бог. — Нет, — твердо возразила она. — Это мой выбор. Только перед тем, кого полюблю, сниму свой платок. — Небось там уже зверинец завелся. Может, птичье гнездо? В Того я видел, как у многих паразиты в волосах жили. — Я из Марокко, — мягко улыбнулась она и посмотрела ему в глаза. — Знаете, там совсем по-другому… — А чего ж не осталась там? Плохо, что ли, было? — Медицина там плохая: папе надо было лечить спину, маме — сердце. Я единственный ребенок в семье, и заботиться о них пришлось мне. — Ну и как? Удалось вылечить? Сколько денег уже угрохала на больничные счета? Слыхал я, арабы падки на золото. — Вылечить нет. Но болеть они стали меньше. — Так откуда деньги взяла? Нашла богатенького? — Нет. Помогла отцу открыть пекарню. В Рабате у нас было маленькое заведение, семья много лет занималась выпечкой. После Великой войны стало хуже, а во Франции сладости всегда любили. Переехала первой я, под покровительством двоюродного брата отца, он помог мне обустроится и какое-то время я жила с ними в Париже. Работала с утра в прачечной, днем в пекарне, а по ночам убирала офисы. Все года то и дело что работала без сна. Накопила капитал и сняла помещение в Барбесе. Потом перевезла родителей. Пять лет труда — и мы выкупили пекарню. Это был мой подарок им. — Сказки, — фыркнул Дидье, подходя к пекарне на Сен-Люк, дом двенадцатый. Грузовик уже ждал разгрузки. Водитель, закинув голову, спал на своем месте, а сигарета дымилась в пальцах. Дидье скользнул взглядом на церковь напротив: в дождливом мраке она выглядела скорее, как угроза, чем спасение. — Эй, что, обиделась? — усмехнулся он, заметив ее холодное выражение лица. — Нет, месье. Вы мне никто, чтобы я обижалась, — спокойно ответила она и, оставив дверь в пекарню приоткрытой, направилась к грузовику. Водитель, хоть и проснулся, лениво продолжал сидеть. Дидье шагнул следом. — А лет тебе сколько? — Двадцать три. — И твой супруг позволяет тебе вот так все тащить одной? — округлил глаза Дидье, глядя на набитый доверху кузов муки. — У меня нет супруга, месье, — спокойно ответила она. — Очевидно, — усмехнулся он. — Ладно, разберусь. Мужчина выскочил из-под зонтика и яростно стал стучаться в окно к водителю. Незнакомец приоткрыл один глаз, поморщился и нехотя опустил стекло. — Добрый вечер, месье. Чем могу быть полезен? — протянул он с ленцой. — Вы не могли бы помочь с разгрузкой? — резко бросил Дидье. — За это мне не платят, — проворчал водитель, пытаясь закрыть окно, но Дидье не отступал. — Да что вы! Вы же груз привезли, а там девушка одна стоит. Вам не стыдно? — Дидье стукнул кулаком по двери и отошел в сторону. — Старый хрыч… Водитель упрямо молчал. Дидье махнул рукой и вернулся к девушке. Она молча провела его в магазин и спустилась в подвал. Помещение оказалось небольшим и сырым — типичный склад для муки: хватит на сутки, но не больше. По ее словам, здесь продукты быстро портились. Дидье осмотрел пол; взгляд зацепился за старую плитку, прикрытую бочками. — Старые люки? — поинтересовался он. — Барбес застыл в прошлом. В многих подвалах, где я искала место, есть люки. Они выходят в канализацию — поэтому всегда сыро. Надеюсь, когда-нибудь найду помещение получше. Может, где-нибудь у Эйфелевой башни. Дидье знал эти ходы не понаслышке. Криминалу и подполью удобно было работать через люки и катакомбы: перемещать контрабанду от табака до оружия — и никто не видел. После службы в Африке он старался держаться от старого ремесла подальше, но память о подобных укрытиях не выветрилась. — Если за тобой будут охотиться — прячься там смело, — подмигнул он. — План такой: ты подаешь мешки, я несу их сюда. — Вы очень заботливы… — А сама о себе давно не заботишься. Тебе еще детей рожать. — Спасибо вам за вашу заботу. Дидье фыркнул, но внутренняя теплота в голосе девушки смягчила его. Под дождем, среди тусклых фонарей и мокрого камня, они вдвоем взялись за разгрузку. Девушка предпочла молчать, чтобы не спорить снова. Три часа они разгружали грузовик под проливным дождем. Дидье, закаленный, будто не чувствовал холода: с силой закидывал мешки на плечо и таскал в подвал. Девушка выглядела усталой, но виду не подавала — смело вытаскивала мешки из кузова, лишь изредка вытирая выступивший на лбу пот. Когда работа была окончена, она подошла к водителю, оставила подпись и радостно махнула рукой, отходя в сторону. Незнакомец, зевнув, тронулся с места, но уже на повороте резко остановился: по улице пронесся протяжный свист. Водитель выскочил из кабины, разразившись руганью о проколотом колесе. — Спасибо вам, что помогли, — сказала девушка, стараясь не обращать внимания на шум. Дидье незаметно спрятал нож в задний карман брюк и улыбнулся: — Не за что, мадемуазель… — Эль-Магриби. — Вот как. — А вы, месье?.. — Бертран. — Приятно познакомиться. Он протянул руку для прощания, но мадемуазель Эль-Магриби осталась неподвижна и смущенно отвела взгляд. — Прошу прощения, — тихо произнесла она. — Мне не привыкать, — махнул рукой Дидье. Он зашагал прочь под все тем же проливным дождем, но его остановили быстрые шаги позади. Девушка молча догнала его, вложила в руку зонтик и поспешила обратно в пекарню. — И что это было? — пробормотал он, провожая ее взглядом, пока она не сокрылась из его вида.

***

Домой Грегори вернулся, когда прекратился дождь и солнце только начинало подниматься над горизонтом. Изможденный, он вошел в дом и остановился, уловив доносящиеся из гостиной голоса. Юноша нахмурился и, пригладив мокрые, спутанные волосы, медленно пошел к свету, пробивавшемуся из приоткрытой двери. Он вошел осторожно и остановился на пороге, оглядывая присутствующих в комнате. За столом сидели Фридрих и Тьерри, склонившись над кипой бумаг. Отец тихо, но с яростной настойчивостью что-то нашептывал офицеру на ухо, стараясь, чтобы сын не разобрал ни слова. Фридрих, затянувшись сигаретой, выглядел усталым. Увидев его, он вдруг улыбнулся и быстро сгреб бумаги, запихнув их в папку. — Доброе утро, молодой человек. Где ты пропадал? — лениво спросил Фридрих. Грегори подошел к столу, вцепился в спинку стула и, поджав губы, хрипло сказал: — Я виделся с Дидье на набережной. — Зачем? — все тем же мягким, почти ласковым тоном поинтересовался Фридрих. — Хотел понять, не собирается ли он кого-нибудь из нас убить, — нахмурился юноша. — Судя по его жестокости и холодной ярости, он может поддаться гневу или зависти. Знаете же, как он отзывается о родном брате. — И к какому выводу ты пришел? — Он просто жестокий человек, ненавидящий все вокруг, — проговорил Грегори с тихой злостью, сжав пальцы на спинке стула. Фридрих не стал продолжать допрос. Полученной реакции было достаточно. Он достал из портсигара новую сигарету, закурил и, выдохнув дым в сторону окна, задумчиво уставился в потолок. В комнате повисла неловкая, тягучая тишина. Тишина давила на обоих Саварров. Фридрих заметил в глазах Грегори растерянность — словно смотрел в зеркало своего детства. — Грегори, посмотри, какой подарок я сделал твоему отцу сегодня. Юноша перевел взгляд на Тьерри и нехотя подошел ближе. Отец молча протянул ему трость — лакированную, тяжелую, с массивной рукоятью в виде орла. Грегори взял трость, осмотрел, провел пальцами по дереву, но почти сразу вернул обратно и отошел к прежнему месту, все еще не решаясь сесть. — Даже не скажешь ничего? — удивленно поднял брови Фридрих, наклоняясь вперед. — Хорошая дубовая трость. — Со стальным стержнем внутри. Такая прослужит не одному поколению. До скончания времен, — самодовольно усмехнулся офицер. — Вы очень щедры, оберштурмбаннфюрер, — тихо сказал Грегори, опуская взгляд. Фридрих довольно улыбнулся, откинувшись на спинку стула, получив именно ту реакцию, которой ожидал. — Твой отец весь вечер убеждал меня, что не имеет никакого отношения к Сопротивлению. Думаю, сам факт, что я позволил ему высказаться, а не арестовал сразу, можно считать великодушием. И это, признаться, мне претит, — с легкой усмешкой произнес Фридрих, затягиваясь сигаретой. — Тем не менее, благодаря его словам я узнал больше, чем рассчитывал. — Надеюсь, что дальнейших утечек не будет, — мягко произнес Тьерри, глядя в глаза офицеру. Фридрих бросил на него холодный взгляд и молча выждал. Перевел внимание на Грегори, затем — на Тьерри. Закинув ногу на ногу, он медленно докурил сигарету, щелкнул портсигар и достал новую. — Скажите, вы все еще готовы на все ради меня, Тьерри? — Безусловно. Все, что угодно, оберштурмбаннфюрер, — ответил он без тени сомнения. — Прекрасно, — сдержанно кивнул Фридрих. — А если я сейчас скажу вам убить собственного сына? Сделаете это ради меня? Даже сейчас? Фридрих не шутил, но произнес это с ленивой улыбкой, играя с мыслями и идеями, возникшими у него в голове. Он ожидал паузы, реакции или хотя бы колебания. Тьерри вскочил со стула, сжал трость обеими руками и с хлестким замахом ударил металлическим наконечником по голове сына. Грегори не успел даже увернуться. Фридрих резко поднялся, когда тело юноши обмякло и рухнуло на пол. Тьерри занес руку повторно и с размаху ударил по ребрам. Удары бы продолжили обрушиваться на тело юноши, если бы Фридрих не вмешался, и не оттолкнул его прочь. — Я спросил, — резко сказал он, нахмурившись. — Я не приказывал. — Я предположил, что приказ будет следующим, — спокойно отозвался Тьерри, облокотившись на трость. — Уйдите. Немедленно, — процедил Фридрих. Тьерри не стал перечить. Задержавшись на секунду и вскинув бровь, вышел. Фридрих склонился над Грегори, осторожно убрав ладонью волосы с его окровавленного виска. Взгляд был расфокусирован, зрачки метались. Алая струйка стекала по щеке, впитывалась в ворот майки и капала с подбородка на пол. Он помог юноше подняться и усадил на стул. Схватил со стола салфетку, вытер кровь с лица. Затем вынул из-под стола холодную бутылку вина и сунул ее Грегори в руку. — Приложи к виску. Держи крепче, — скомандовал он. Мужчина молча вернулся на свое место, опустился на стул, постучал пальцами по крышке портсигара и закурил. Несколько секунд он смотрел на Грегори, а потом тихо сказал: — Ты даже не дернулся. Надо учиться отвечать на такие удары. — Я не собираюсь драться с собственным отцом, — прохрипел Грегори, не поднимая головы. — А он готов драться с собственным сыном, — устало выдохнул Фридрих. — Ты сам видел: он — как бездушная машина. Я не утверждаю, что сам отличаюсь добродетелью или излишней эмоциональностью, но даже у меня есть границы, за которыми применение силы становится не средством, а избыточным проявлением власти. Я никогда не прибегаю к пыткам — не вижу в этом особого смысла. Потому занимаются этим другие. Потешаться страданиями жертвы? Зачем? Ведь она все равно умрет и уже не вспомнит тебя. А твой отец, напротив, находит в этом наслаждение, хотя даже не состоит в тайной полиции, а всего лишь обычный гражданин. — Он не бесчувственный, — глухо пробормотал Грегори. Его голос дрожал, как и все тело. Расфокусированный взгляд был прикован к столу. — Он верующий человек. — Единственное, что осталось у него от веры, — икона на полке возле кровати, — хмыкнул Фридрих. Он смотрел на юношу сурово, и на миг взгляд застыл, словно возвращая его в собственную молодость. Потерев лоб, отгоняя назойливую мысль, он заговорил тише: — Мне близка философия Ницше. Он считал добродетель слабостью, иллюзией, за которую цепляются те, кто боится встретиться с самим собой. Ты, например, подавляешь в себе гнев — так же, как Лоренцо Дюран. Но если верить Ницше, такой отказ может стать хронической болезнью, в конце концов разъедающей человека изнутри. Я знаю, Грегори, что ты, в отличие от отца, веришь в Бога не из страха перед воздаянием, а из стремления жить по совести — потому что юношеское нутро подсказывает тебе, что это правильно. Но отказ от возмездия во имя религии — не способ ли это снять с себя ответственность и ждать, что Бог когда-нибудь покарает виновного? Он сделал глубокую затяжку, и дым повис между ними легким, едва уловимым занавесом. — Настоящая человечность, — продолжил он, — не в подавлении гнева, а в способности обуздать его и направить туда, где он будет оправдан. Не позволить ему разрушить тебя, а заставить служить. Слабый человек душит в себе желание мстить, сильный — вершит свою месть и освобождается от своего бремени. — Но если человек мстит, он становится отражением того, кто причинил ему зло, — наконец произнес Грегори, и его болезненный взгляд встретился с глазами Фридриха. В этом взгляде было то, что на мгновение напомнило офицеру его собственного сына. — Я верю, что сильный не тот, кто отвечает ударом на удар, а тот, кто способен простить. Простить не из страха, а по убеждению. Мстить готовы многие, а вот по-настоящему простить способны единицы. Тогда кто же действительно силен? — Тот, кто в большинстве, — усмехнулся Фридрих. — Потому что большинство всегда побеждает. Грегори отставил бутылку, поднялся, придерживая руку у перебитых ребер и прихрамывая, пошел к выходу. Но стоило ему дойти до дверного проема, Фридрих тихо добавил: — Знаешь, что самое ужасное в таких, как ты? Вы путаете трусость с добродетелью и называете это верой. Юноша остановился и хотел ответить, но слов не нашлось. Он кивнул в знак прощания и, не оборачиваясь, вышел.