Гроза на заре

Неделя обещала быть тяжелой. Планы на дни были грандиозны и тревожны. Нужно было раздобыть схемы на предстоящий месяц — карты с расположением блокпостов, которые помогут снабжать Сопротивление оружием и провизией; устранить химика-коллаборациониста, занимавшегося опасными экспериментами. Неясно, стремился ли он создать химическое оружие или что-то еще более разрушительное. Ученый, быть может, и был мелкой фигурой — не тем, которого держали в Берлине рядом с главными учеными, — но устранить его и лишить влияния одним выстрелом для них было делом несложным. Далее культурно объяснить должнику Франсуа Алабара, что платить следует вовремя. И, наконец, надо было встретиться с Каспаром — тот хотел обсудить с ним важный вопрос. В конце недели — визит к Лоренцо Дюрану, приуроченный ко дню памяти матери. Для Дидье такие рабочие недели были привычными. Он ворчал себе под нос, ругал судьбу и изнурительный распорядок, но жаловаться не смел. Он был силен и телом, и духом. Его долг заключался в том, чтобы оставаться для Сопротивления надежной опорой, а для немцев — безмолвным простаком, покорно исполняющим приказы. Лукас не считал брата идиотом — именно ему доверяли опаснейшие и тончайшие задания их небольшой сети. Новая власть же видела в нем громилу, способного одним рывком повалить любого на колени перед захватчиками. Держать баланс и не быть пойманным помогал ему верный друг — паранойя. Фамилии он не опасался: в верхах она давно ассоциировалась с образом верных друзей Рейха. Но уверенности, что за ним не следят, у него не было никогда. Поэтому путь до встречи с Лукасом и Селин он всегда продумывал заранее. Сначала он выходил из дома и неспешно шел в сторону Монмартра. На площади Тертр он покупал газету и обменивался парой слов с художниками. Первое алиби было готово. Затем он сворачивал к Сене и, почти не покидая привычных улочек, добирался до Елисейских полей. Там он заказывал кофе и заводил разговор с официантом о Жаке-Пьере[1]. Нужно было, чтобы его запомнили именно так: случайный посетитель, говорящий о такой личности. После этого его маршрут по Парижу заканчивался у Лувра. Вышел он в восемь утра, и вот уже стрелки показывали одиннадцать. Выпив кофе, он возвращался домой в Барбес, задерживался там полчаса, и лишь затем приступал к делу. Начиналась самая трудная часть. Он надевал то, что было ему непривычно. В жаркие летние дни под рубашкой скрывалась белая, слегка запачканная майка; концы подтяжек он прятал в карманы. С наступлением похолоданий он облачался в дорогой костюм, сшитый на заказ. Подтяжки он прятал под черным бархатным жилетом. Тугой галстук неприятно давил на шею, но без него нельзя было обойтись. Длинный плащ до пола, черная шляпа, туфли и трость завершали образ. В таком виде он казался важным и внушительным — настолько, что прохожие без слов видели в нем изысканность. Завершал этот образ резкий запах спирта — такой же отточенный и намеренный прием. В повседневной жизни, встречаясь с офицерами и нанимателями для грязной работы, Дидье всегда душился крепким, стойким, необычным ароматом, который невозможно было не заметить и трудно забыть. Это был парфюм старого дома Герлен: взрывной цитрус, горький апельсин, лимон, бергамот, с древесной базой в основе. На расстоянии он ощущался сразу и надолго оставался в памяти. Этот аромат подарил ему Джованни на свадьбу. За неделю до очередной тяжелой вылазки Дидье переставал пользоваться одеколоном. Вместо этого он начинал втирать в кожу чистый спирт — понемногу, день за днем, пока стойкий след парфюма не исчезал окончательно. Так его облик менялся: для выхода, где важно было остаться незамеченным, от него начинало пахнуть не изысканным одеколоном, а обычным, тяжелым, резким запахом, странно сочетающимся с его аристократическим обликом. Из дома он выходил не парадным ходом, а через задний двор, который выводил на узкую улочку. Сдвинув шляпу так, что поля закрывали лицо, он двигался вперед спокойной, элегантной походкой, полной сдержанной уверенности. Через час пути перед ним открылся район Плас-де-Фет[2], граничащий с ненавистным Белевилем. Заходить в нужное здание под номером пять на улице Петито он не спешил. Сначала внимательно осмотрел стену у двери: на кирпичах виднелись выцарапанные символы. Среди них был нужный знак — решетка, необычная: шесть вертикальных линий, перечеркнутых двумя горизонтальными. Шесть, умноженное на два. Он поднялся к двенадцатой квартире и постучал в ритме, напоминавшем марш времен Великой французской революции. Дверь открыл Лукас, такой же при параде, аккуратный, с коротко подстриженными волосами. Дидье молча вошел, захлопнул дверь и, сняв пальто, направился в гостиную. Младший брат никогда не держал постоянного адреса. На такие встречи он снимал квартиры всего на одну ночь, чтобы обсудить планы, требующие их сбора. Способ был прост и надежен: утром он оставлял под дверями Дидье и Селин записки с шифром, придуманным ими. Первые две буквы обозначали районы, окружавшие нужный; третья — район самой встречи. Улица обозначалась первой и последней буквой ее названия; номер дома равнялся количеству точек, а квартира числу линий в символе, умноженному на количество перекладин. Такой шифр работал без сбоев; осторожность Лукаса не раз спасала их. Если утром находили записку — это значило, что квартира снята, и до полудня у них было время встретиться и обсудить детали задания. Селин сидела у стены за столом, курила, закинув ногу на ногу, и лениво смотрела в окно. Лукас устроился рядом. — Ну что, черномазая потаскуха, как жизнь? — язвительно бросил Дидье, садясь напротив девушки. Лукас устало потер лоб, достал из кармана несколько купюр и протянул их Селин. Она изящно взяла деньги, пересчитала и, наклонившись, чмокнула его в щеку. — Это еще что за цирк? — возмутился Дидье. — Мы поспорили о твоем первом слове, — усмехнулся Лукас, взглянув на брата поверх очков. — Она угадала дословно. Знает тебя лучше, чем я. Начинаю ревновать. — Сегодня ты выглядишь безупречно, — с притворной нежностью продолжала Селин, подаваясь вперед. — На секунду даже понравился мне, пока я не вспомнила, какой ты противный мужичонка. — Ах вот как, — усмехнулся Дидье, откинувшись на спинку стула. — Шлюха будет учить меня жизни? Лукас спокойно закурил трубку. — Да ладно, Дидье. Говоришь так, будто никогда не смотрел на нее. — Не смотрел, — нахмурился Дидье. — Правда? А тот вечер в театре? — Селин прикусила губу и скользнула каблуком по его ноге, приподняв край брюк. — Между прочим, я тогда был расстроен, — хмыкнул Лукас, заглянув под стол. — Ты настоящий извращенец, — отрезал Дидье, перехватывая ее ногу. — Что ты творишь? Селин тихо рассмеялась, сделала очередную затяжку. — Тяжело носить бремя прошлого, не так ли? Кто из нас настоящая шлюха — еще вопрос. — Мое прошлое тебя не касается. — Ошибаешься. Я и есть часть твоего темного прошлого, Дидье Бертран. И от этого тебе никуда не уйти. Почувствовав, как Дидье ослабил хватку, Селин ловко скользнула стопой выше колена. Он резко оттолкнул ее ногу и отодвинулся от стола. В ответ с ее губ сорвался тихий, почти довольный смешок. — Как же я тебя ненавижу, — проворчал Дидье. — Взаимно, — спокойно ответила она. — Хватит любезностей, — Лукас поднял руки. — Оставим прошлое в покое. Впереди много дел. Первое, Дидье: вечером загляни к Фридриху — ему понадобятся твои услуги как вышибалы. — Уже получил извещение. — И не опаздывай. Он не терпит опозданий. Следующее дело — ученый Жан Порсар. Его пригласили в бордель на пятницу. Сделай все тихо и чисто, лучше через отравление — твой почерк слишком заметен. — Сделаю, — кивнул Дидье. — Каспар просил тебя зайти в четверг. Возможно, он предложит стать владельцем типографии. Соглашайся на все. Потом займемся юридическими делами — пусть думают, будто ты их верный пес. — А чем займешься ты? — спросил Дидье, глядя на брата. — Это тебе знать не обязательно. — Что с картами? — План действий, — Лукас придвинулся ближе и наклонился над столом. — Завтра вечером, в восемь, Селин пойдет к Абелю Бурдье. Она откроет тебе окно со двора, и ты проберешься внутрь по пожарной лестнице. Я осмотрел дом: будет опасно — лестница рядом со спальней. Нужно быть предельно осторожным. Сколько времени у него? — Чтобы не поднять шум, минут двадцать, — серьезно произнесла Селин, стряхивая пепел. — Двадцати минут хватит, чтобы отметить посты и запомнить пути? — Лукас взглянул на брата. — Вполне. — Отлично. После этого вам нужно успеть вернуться к половине одиннадцатого в кабаре. У Селин будет выступление. Подозрений быть не должно. — А ты выдержишь? — усмехнулся Дидье, глядя на нее. — Ты во мне сомневаешься? Я бы на твоем месте переживала за себя. — Не мне же приходится раздвигать ноги перед жирным стариканом. — Министром транспорта, прошу заметить, — назидательно поднял палец Лукас. — Все равно жирный старикан, — в унисон бросили Дидье и Селин и, встретившись взглядами, тут же отвернулись к окну. — На ваше усмотрение, — Лукас поднялся из-за стола. — Имена и адреса известны. Действуем как всегда. Все понятно? Тогда за работу. Селин грациозно поднялась, обошла Дидье, дала ему звонкую оплеуху и тут же чмокнула Лукаса в щеку. — А что с Антуаном? — спросил Дидье. — Что за Антуан? — нахмурился Лукас. — Друг Грегори… Селин замерла в проходе, потом вернулась, скрестила руки на груди и уставилась на братьев. — Ах, Господи… — Лукас усмехнулся. — В Дранси был. — Почему Грегори уверял меня, что ты клялся кормить его и освободить? Мы прекрасно знаем, что там происходит! — Антуан мертв уже как год, Дидье, — холодно бросил Лукас. После этих слов комната будто осиротела от прежних насмешек. Селин выпрямилась, растерянно уставившись на Лукаса. У Дидье округлились глаза, а брови из-под вечного хмурого выражения поднялись от неожиданности. — А почему Грегори об этом не знает? — выдавил он. — Потому что тогда он перестанет добывать сведения о своем отце. — И ради этого ты выдумал сказку про дизентерию?! — Не кричи. — Лукас сжал губы, шагнул к брату и, наклонившись, прошептал: — Ты сидел в тюрьме пару месяцев, ты знаешь, что делают с такими, как он. Заключенные все равны, но всегда и везде найдутся ровнее. Его избили всем бараком, как педика, а потом он умирал у себя в койке. — Значит, Грегори, ты желаешь такой же смерти?! — Грегори для меня инструмент, — холодно ответил Лукас. — Инструмент для достижения цели. И не начинай плакать, Дидье… Боже, только не это. Думаешь, мы здесь все святые? Каждый из нас поступал подло. Каждый чем-то жертвует. Здесь нет добра и зла. Есть только несправедливость. И мы ее скоро уничтожим. — Но Грегори не сделал ничего плохого, в отличие от нас, — сказал Дидье и украдкой глянул на Селин, затем на Лукаса. — Полуживой парень, который даже брань боится произнести вслух. Ты приравнял его к нам? — Ты должен рассказать правду, — резко сказала Селин. — Скажи, что тот умер от дизентерии. Но скрывать дальше нельзя. Грегори должен знать, что Антуана больше нет. Я не хочу это признавать, но я согласна с Дидье. Под ее холодным взглядом и давлением вспыхнувшего брата Лукас уступил. — Хорошо. Я скажу при первой встрече. Вы молчите. Ни слова. А теперь — за работу; нас ждут великие дела. Первой вышла Селин, за ней — Дидье. Он возвращался домой кружным путем, через набережную Сены, как всегда добавляя лишние шаги. Вечером предстояло явиться к Фридриху Лангервальду. Он надел свой привычный, немного небрежный костюм. Сохранив военную выправку и суровое лицо, стоял перед офицером, готовый принять поручение. — Мой верный пес, — усмехнулся Фридрих, затягиваясь сигаретой. — Есть работенка. В кабаре не оплатили счет, и наш скряга Франсуа потерял часть прибыли. Он зол. Выбьешь деньги и приходи за оплатой к самому Франсуа. Надеюсь, в этот раз он будет щедр. Дидье молча выполнил поручение. На руках было имя и адрес очередного должника — не самого честного гражданина. Подобная работа была для него обыденной. Он напугал всю семью и избил хозяина до полусмерти. Лишь под угрозой детям тот отдал нужную сумму. Дидье возвращался в кабаре опустошенный и усталый. Хотя работа считалась рядовой, он все чаще ловил себя на мысли, что она приносила странную, неведомую боль. То ли совесть давила, то ли он становился слишком мягким. Франсуа Алабар с радостью принял деньги в конверте и, нервно посмеиваясь, быстро спрятал их в сейф. — Оплата, — коротко бросил Дидье. Улыбка с лица хозяина кабаре исчезла. Он натянуто усмехнулся и нехотя потянулся к кошельку. — Мне не нужны деньги. Нужна будет просьба. Франсуа отодвинул бумажник и, усевшись за стол, довольно улыбнулся. — Все что угодно, выполню любую просьбу. — Завтра вечером, с одиннадцати до полуночи, у вас выступает Селин Лафорж. Можно… чтобы она провела весь вечер и ночь в моей компании? — Конечно! — обрадовался Франсуа. — Без проблем. Хоть на сутки забирай, мне все равно… И даже денег не попросишь? По правде, она стоит дорого, так что сделка для тебя выгодная. Впрочем, ты должен был бы еще приплатить. Дидье молча достал бумажник и бросил на стол несколько купюр. — Мы в расчете. Франсуа резко поднялся, крепко пожал ему руку: — С вами, Бертранами, приятно работать. — Взаимно, — натянул улыбку Дидье. На следующий день он выспался; нужно было набраться сил для сложного задания. Вечером он оделся легко, чтобы ничто не стесняло движений, и к восьми часам отправился в Пасси. Там всегда было ухоженно, будто даже война не могла затронуть эти улицы. Дома из желтого камня с балконами и резными рамами встречали его ровными рядами. Свернув с проспекта, он вошел во двор и спрятался в тени у пожарной лестницы, за мусорным баком. Затаившись, прислушался к шуму квартир. Распахнутое окно и тихий смех Селин он узнал сразу. Теперь начиналась настоящая работа. Перед тем как ступить на лестницу, он вытер подошвы ботинок тряпкой и отбросил ее в сторону. Медленно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, Дидье начал взбираться наверх. На третьем этаже он осторожно подался вперед и заглянул внутрь. Абель Бурдье сидел спиной к окну, пока Селин целовала его и незаметно следила за Дидье краем глаза. Издав ленивый и одновременно громкий стон, она дала ему сигнал. Под этот звук он перебросил ногу через подоконник. Нужно было еще отвлечение — и девушка, закатив глаза, вновь простонала, еще театральнее и громче. Этого хватило. Дидье мягко опустился на ковер. Увидев, как Селин прикрывает ладонями уши пожилого мужчины, он сразу покинул спальню. Коридор тянулся мягко освещенной полосой, и каждый шаг вяз в ковре. Он не стал задерживаться у дверей — память подсказала: третья справа. Кабинет министра транспорта. Замок был старый, простая защелка щелкнула легко. Внутри пахло бумагой, сырым деревом и дорогим табаком. На массивном столе под стеклом лежали карты города с булавками, обвязанные красными нитками; сбоку — стопка папок. Дидье замер, глядя на это богатство: теперь от его памяти зависело слишком многое. Из внутреннего кармана он вынул блокнот в стертой кожаной обложке. Прямых записей он никогда не писал: цифры и улицы маскировал под «счет» или «цену». Улица Кюри превращалась в «рыбу — три франка», патруль у Северного вокзала — в «кофе — восемь». Код придумал еще Доминик Готье, и Дидье знал его наизусть. Он открыл папку и пальцем провел по таблице: — Gare de l’Est[3]… шесть человек в смену, — едва слышно шепнул он. В блокноте появилась цифра «6» рядом со словом «яблоки». Дальше следовала запись: Place de la République[4] — постоянный блокпост. Он не записал слово «площадь», вместо этого отметил «черный хлеб». Главное он держал в голове: мост через Сену, перекрытый с обеих сторон; патрули у телеграфа; охрана у депо в Шарантоне[5]. Эти пункты он запоминал так, будто собирал колоду карт: три козыря, которые нужно удержать любой ценой. Шум за стеной заставил его замереть. Под стеклом на карте тянулась еще одна красная линия — к Барбесу, подчеркнутая трижды. Дидье задержал дыхание, вгляделся, отпечатал ее форму в памяти. В блокноте появилась еще пара невинных слов: сахар — два, молоко — пять. Никто не догадался бы, что это караульные и их смены. Он аккуратно вернул папку на место. В соседней комнате резко вскрикнула Селин, но почти сразу раздался ее смех — легкий, рассеянный, как будто сама она растворилась в этом воздухе. Дидье провел ладонью по виску, еще раз оглядел стол и шепотом сказал самому себе: — Хлеб, молоко, яблоки. Запомнил. Ковер глушил шаги, когда он вышел в коридор. Часы показывали пятнадцать минут десятого. Больше задерживаться было нельзя. Он прислушался к звукам из спальни и осторожно приоткрыл дверь. Их положение не давало быстро проскочить к окну — метр расстояния, но слишком рискованно. Сжатая в объятиях пожилого мужчины, Селин увидела его и поняла, что нужно действовать. Она схватила подушку и прижала ее к лицу Абеля. Тот забился, пытаясь вырваться. Селин, устало и холодно взглянув на Дидье, махнула головой в сторону окна. Он бросился вперед и за секунды преодолел метр до подоконника. Выбравшись на лестницу, начал спускаться. На этаже ниже он замер, прислушиваясь. Изнутри донеслись глухие удары и грубый голос: — Никогда так больше не делай. Последовал еще один удар. Дидье зажмурился, но оставаться было нельзя. Он так же тихо, как поднимался, спустился вниз. Едва ступив на землю, забрал грязную тряпку и ускорил шаг. Теперь у него в руках был самый надежный источник информации о блокпостах на месяц. Никакие ложные карты от Фридриха или Каспара больше не могли сбить его с пути. Письмо вышло коротким, без излишеств — так они и привыкли писать друг другу: «Лукас, На этой неделе придется тебе достать для меня кое-что из продуктов. Я скоро помру с голоду. Понимаю, что особо не заботишься, что у нас есть в холодильнике. Но на месяц нам с тобой должно хватить: – Хлеба черного — побольше, около десяти буханок. – Яблоки — штук шесть, не меньше. – Молоко — пять бутылок, чтобы хватило до конца недели. – Сахара немного, пару кусочков хватит. – Кофе — восемь порций, хороший, крепкий. Суррогат тоже подойдет. Если у лавочника останется — возьми еще муки, но это не к спеху. Жду продукты да побыстрее. Твой брат, Д». «Мука» в этой переписке означала телеграф. Если ее оказывалось мало — это значило, что объект охраняется слабо, и место считалось чистым. Он опустил письмо в почтовый ящик в Пасси, неподалеку от дома, где был прописан и он, и его брат. Еще одно дело было закрыто. День трудный, истощающий, но завершенный. Переживать больше не оставалось сил; нервы поглотили все, даже остатки привычного беспокойства. К половине одиннадцатого он вошел в кабаре, наполненное дымом и людскими голосами. Франсуа Алабар проводил его наверх, на третий этаж, где после изнурительных вечеров отдыхала Селин. Крошечная комнатка, обычная, без лишнего уюта. Обычно она меняла квартиры раз в месяц, но здесь задержалась: слишком удобно — прямо под носом у врага. Никто не следил и не интересовался, кому придет в голову пойти к темнокожей женщине и провести с ней ночь в ее крошечной комнате. Дидье сидел в кресле рядом с кроватью и медленно допивал из давно открытой бутылки виски. Осторожные шаги Селин вывели его из полудремы. Но стоило взгляду упасть на ее лицо, как он тут же подскочил на ноги. — Только не смотри на меня так жалостно. Отвратительно, — пробормотала она. Губа разбита, под глазом распухший синяк, и сам глаз казался тяжелым и чужим. Даже в таком виде она держалась: спина прямая, голова поднята высоко, взгляд упертый. — Зачем ты попросил меня освободить вечер? Думаешь, я спать с тобой хочу? — Думал, тебе нужен отдых. Селин усмехнулась и налила себе полный стакан виски. Половину выпила сразу. Тяжело поставила стакан обратно и закурила. Дым уходил в приоткрытую створку окна, за которой в ночи мерцали огни Парижа — единственное, что еще придавало городу видимость жизни. — Тебе меня жаль. — Нет. — Я знаю, что тебе жаль. Ты все время стараешься казаться дурным, но стоит тебе взглянуть так — и все ясно. Еще твоя мать говорила, что в детстве ты был нежным мальчиком. — Все, хватит, — поморщился он и сделал быстрый глоток. — Я тебя не жалею. Ты сама выбрала этот путь. — Лукас был единственным, кто не смотрел на меня как на мусор. Конечно, я пошла за ним. — Он тебя не любит. — Ах, как больно, — наигранно прижала она ладонь к щеке. — Умру сейчас от неразделенной любви. — Зачем тогда идешь за ним, если все прекрасно понимаешь? — Я не буду отвечать на этот вопрос. Думаю, и без слов все ясно. — Все равно я тебя никогда недолюбливал, — ухмыльнулся Дидье и допил стакан виски. — Спать со мной, наверняка, тоже было противно. — А тебе самой? Каково было исполнять извращенные желания моего брата? — Вы оба сущие демоны, — рассмеялась Селин, кидая окурок в пепельницу. — Но зато оба чертовски хороши в постели. Знаешь, Дидье, настанет день, когда постареет Лукас, ты и я. И тогда весь этот разврат закончится. Мы станем дряхлыми стариками, и все, в чем вы были сильны, заберет у вас время. И мы останемся ни с чем. — Дура, — хмыкнул Дидье, поднимаясь. — Давай-давай. Твое лицо я и так уже видеть устала. — До скорых встреч. И хорошего сна. Дидье быстрым шагом подошел к двери и замер на мгновение, когда за спиной прозвучало: — Спасибо… Ты тоже отдыхай. Шел он домой усталый, покачиваясь по мокрым улицам. Хотел добраться побыстрее, но, зная патрулируемые маршруты, намеренно выбирал обходные пути. Ему хотелось побыть одному. Дидье всю дорогу думал о Селин. Любви к ней он не питал — это было ближе к той единственной жалости, на которую он был способен. Отношения Лукаса и Селин всегда казались странными. Вроде были вместе, но Лукас слишком легко находил утешение в чужих руках. Тот вечер с Дидье она, вероятно, объяснила как попытку вызвать в любимом хоть ревность, или гнев. Но ничего не последовало. Каково это — любить человека свободолюбивого, для которого ты никогда не станешь всем миром, даже если сама готова отдать все ради одного его взгляда? Дидье понял это тогда, когда сам женился. Лишь в тот момент он узнал, что значит безысходная любовь: готовность терпеть холод и пренебрежение до последнего вздоха, лишь бы человек продолжал возвращаться к тебе. Для Селин это было смыслом жизни. Для него — горьким утешением последних месяцев брака. Придя в Барбес, он остановился у церкви на улице Сен-Люк и невольно задержал взгляд на витрине пекарни, где горел мягкий свет. За прилавком стояла мадемуазель Эль-Магриби, а позади нее хлопотали пожилые родители. Полноватый старик, кривясь от боли в спине, осторожно наклонялся к корзинам и складывал багеты в пирамидки, будто это были драгоценности. Его супруга, сняв тапочки, мыла окна: то взбиралась на стул, то снова опускалась на пол. В этой суете Дидье увидел редкую чистоту — и в помещении, и в бережных движениях вокруг каждой крошки хлеба. Даже то, что женщина боялась встать в уличной обуви на стул, казалось ему проявлением особой щепетильности. И от этого он ощутил себя самым грязным человеком на земле. Его пристальный взгляд не остался незамеченным. Женщина подошла к мужу, что-то прошептала, и тот, надев очки, уставился в сторону улицы. Молодая девушка произнесла родителям несколько успокаивающих слов, и они улыбнулись. Месье Эль-Магриби не мог разглядеть его лица — фонарь лишь слегка освещал фигуру в темноте, — но, сложив руки, низко поклонился. За ним поклонилась и жена. Дидье понял, что они благодарили его за тот вечер, когда он помог разгрузить машину. Одно-единственное хорошее дело в его жизни, а благодарили они так, будто перед ними стоял человек достойный и благородный. Ему стало неловко. Он коротко махнул рукой и поспешил прочь. Не следовало омрачать своим присутствием место, где все держалось на тепле и свете. В четверг днем ему предстояла важная встреча, но самая главная ждала вечером. У берега Сены, на сокровенной для него скамейке, ждал Грегори. Юноша сидел неподвижно, листая книгу и казался полностью погруженным в чтение. Этот спокойный образ вновь вызвал у Дидье горькое отвращение к самому себе. Лицо невинное, глаза ярко-голубые, такие, какие бывают лишь у новорожденных, и каждый раз встречали его улыбкой. Волосы, хоть и растрепанные, но чистые. Тот недавний разговор явно пошел ему на пользу: одежда пусть мятая, но свежая, и от самого Грегори теперь исходил запах чистоты. Но даже этот свет в глазах Грегори тревожил его. Такая улыбка могла означать только одно — правда об Антуане по-прежнему скрыта, а значит, совсем скоро это мимолетное оживление исчезнет, и юноша вновь замкнется в себе и своем маленьком мире. — Ты пришел, — улыбнулся Грегори, поднявшись и крепко пожав ему руку. — Если я сказал, что приду — значит, приду. Но надолго не задержусь. Сегодня еще нужно заглянуть к Каспару. Услышав имя штурмбаннфюрера, Грегори поежился. Дидье видел, как его лицо померкло — в памяти юноши всплыл бордель: грязный свет ламп, маленькая Дороти, с которой он проводил время. — Ты не знаешь, кто там работает? — Нет, не знаю. Могу узнать, если хочешь… А что случилось? Ты хочешь вернуться туда? — осторожно спросил Дидье, замедляя шаг и поглядывая по сторонам. — Я волнуюсь о тех, кто там остался, — признался Грегори. — Особенно о маленькой девочке. Она ведь ребенок, ей всего лишь девять лет. Дидье остановился. В голове всплыла ночь, когда он вывозил семью Джованни. Воспоминание о запачканном кровью платье отрезвило его. Он ускорил шаг и сунул руки в карманы брюк. — Вот чем этот недоносок занимается. Сам слышал в тот вечер, что он рехнулся головой еще до войны, — пробормотал Дидье. — Ее зовут Дороти, — продолжил Грегори. — Как у всех там, у нее отобрали документы, семью перебили и привезли в Париж. Я боюсь, что с ней могут поступить хуже. Пока вроде бы ничего откровенно не происходило, но никто не знает, как долго это продлится. Как бы я хотел вытащить оттуда всех… Дидье тяжело вдохнул и повел Грегори в ближайшее кафе. Надо было выпить хотя бы чашку цикория, чтобы не сойти с ума от гнева. — Понимаю твое наивное желание спасти всех сразу, — сказал он низким голосом, подойдя к стойке и заказывая горячие напитки. — Но мы не можем врываться туда сейчас. У нас другие задания, связь с борделем прервана, и тебя туда никто не пустит. Нельзя действовать как фанатики — мы рискуем разрушить все, что пытаемся сохранить. — Я понимаю, — понуро пробормотал Грегори. Взяв чашку, он отшагнул к далекому столику у окна, стараясь держаться как можно дальше от входа. — Что с ними в тюрьме делали, с такими как он? — Как только подтверждали статью, били до потери сознания. Потом многие умирали в лазарете: внутренние травмы, кровотечения, мучительная смерть. — Самосуд. — Это тюрьма. У тюрьмы свои законы, — хмыкнул Дидье и отпил цикория. Они молча следили за прохожими и редкими патрулями. Небо было ясным, но на горизонте нависли тяжелые тучи. — Как думаешь, мы сможем его посадить? — робко спросил Грегори. — Для начала надо освободить Францию. В одиночку ты, конечно, можешь попытаться, но задумка обречена на провал. Они снова замолчали. С улицы доносился топот сапог, где-то проехал глушенный автомобиль. — Слушай, — начал Грегори, глядя в чашку, — а ты не знаешь никаких секций по единоборствам? Может, посоветуешь тренера? — В каждом зале найдется инструктор. Приходишь, говоришь, что хочешь учиться и тебя берут за небольшую плату. Почему спросил? Решил стать сильнее? — Нет… Просто Фридрих сказал, что мне следует уметь защищаться. Пару приемов хотя бы знать. — Смотри, там тебя научат не только защищаться, но и нападать, — усмехнулся Дидье, глядя на юношу. — И это важно. — Но у меня должен быть выбор, да? Дидье посмотрел на него долго — в его взгляде было и усталое одобрение, и горькая ирония. — Выбор всегда есть, но люди, которые учат, не слишком церемонятся. Ты либо учишься у них, либо платишь цену за свою наивность. — Тогда я постараюсь сделать правильный выбор. — Да, конечно, вот только… — Дидье запнулся, заметив проходящую за витриной девушку, и дернул Грегори за плечо. — Смотри! Смотри, какая красавица идет. Давай, это твой шанс! Грегори? — Он повернулся к юноше. Проследив за его взглядом, Дидье увидел жандармов в начале проспекта: они курили и заливисто смеялись. — Не на мужиков в форме, — пробормотал он сквозь зубы. — А на красивых девушек. — Он развернул голову Грегори к уходящей незнакомке. — Ты глянь, только глянь, какие бедра, какая осанка. — Неплохо, — безразлично пробормотал Грегори. — Неплохо? Неплохо?! Что с тобой? Ты разве не хочешь меняться в лучшую сторону? Ты же и так почти идеальный. Осталось только это поправить — и станешь хорошим человеком. — А так я ужасный человек, да? — Нет. Но ты можешь стать еще лучше. — Дидье, я же говорил: это часть меня. Как у тебя постоянная растительность на теле — так и у меня это. — Волосы можно сбрить. — Но они потом вырастут вновь. — Тоже верно, — тяжело вздохнул Дидье. — И я никак не могу на это повлиять? — Просто прими это. Я же не заставляю тебя спать с мужчинами или смотреть на них. Так и ты не заставляй меня смотреть на девушек. Я знаю, что они прекрасны. — Тогда почему нет? — Дидье, я бы с радостью. Я сам иногда не в восторге, что мне нравятся мужчины. Уж слишком они жестокие и грубые. Если бы это был мой выбор, я бы с удовольствием выбрал девушек. — Аргумент, — нехотя признал мужчина, взглянув на часы. — Ладно, не буду донимать. Спортом заняться — правильно. Девчонки сразу начнут смотреть на тебя, и увидишь, как все может измениться. — Спорим? — Что на тебя будут вешаться девчонки? — Спорим, что этот факт никак на меня не повлияет. Играем честно, притворяться я не буду. — Спорим. — Он протянул руку. — На что? — Если я пойму, что мне нравятся девушки, то признаю, что я похотливый дурак. — А если ты останешься похотливым дураком? — Ты признаешь, что это не похоть, а часть меня. — Идет. Дидье поднялся с места и, взглянув на светлое небо, надел темные очки. — Мне надо идти. — Было приятно увидеться с тобой, хоть и ненадолго. — Береги себя, Грег. Мы что-нибудь придумаем насчет Каспара. К вечеру пошел ливень. Дидье держал в руках зонтик, который все время забывал вернуть своей владелице. Каспар жил рядом с домом Фридриха, в квартире, в отличие от оберштурмбаннфюрера. Громоздкие хоромы ему были ни к чему, да и дома он бывал редко. Молодой офицер встретил его крепкими объятиями. Он выглядел слегка пьяным и вальяжным: бутылка в руке, воротник мундира расстегнут, но на ногах держался твердо. — Вы хотели меня видеть, штурмбаннфюрер, — заговорил Дидье, входя в гостиную и послушно сложив руки у живота. — Да. — Каспар сел на диван, сделал глоток вина из бутылки. — Мне многое хотелось бы узнать о тебе как о человеке. — С тринадцати лет состоял в корсиканской мафии. Фальшивомонетчик, вышибала, мелкая грязная работа. Поймали меня после неудачной подделки чековых книжек, посадили. Отсидел пару месяцев. Помогли Тьерри Саварр и Франсуа Алабар: вытащили, но я должен был отслужить два года в Того. Отслужил, вернулся домой. Ушел от криминала, женился, помогал отцу в типографии. Отец умер, жена изменяла — развод. Подработки, нищета. Лукас, мой брат, пришел и сказал: немцам нужен тот, кто возьмет на себя грязную работу. И вот теперь я стою перед вами и слушаю. — Я ожидал больше подробностей, — усмехнулся Каспар. — Но и этого достаточно. Хочу ускорить один процесс: типографию перепишем на твое имя. С тобой проще работать; ты быстро схватываешь распоряжения, и проблем не будет. — Что-то случилось, что понадобилась спешка? — Лукас угодил в неприятную историю. Пропала партия листовок с высказываниями Геббельса, и вместо них оказались антивоенные листовки против Рейха. Дидье смотрел на него с безразличием. Сердце билось быстрее обычного, но спокойствие он сохранил, и это явно порадовало штурмбаннфюрера. — Знаешь, проделки Сопротивления всегда нелепы. Не волнуйся: Лукас вне подозрений. Но он не уследил за документацией поставок, и теперь придется разбираться в бумагах. Нам нужен владелец типографии — более послушный и серьезный. — Что будет, когда перепишем ее на меня? — Отправим Лукаса отдыхать в бордель в Белевиле. Пусть наслаждается плотскими утехами. Переживаешь за него? Дидье смотрел на насмешливое лицо офицера. Желание избить его до смерти пришлось подавить. — Нет. Я бы на вашем месте наказал бы его за подобное. Он всегда был беспечным, и его никогда не волновало дело нашей семьи. — Обидно, что наследство формально поделено пополам, на деле досталось ему? — Обижен. Но поделать нечего. Для вас он на первом месте. — Это продлится недолго. Ускорь процесс — и ты станешь первым. Каспар поднялся с места и, допив вино, подошел к Дидье, поправляя на нем воротник. — Ты такой послушный у нас. Джованни совсем не был сговорчив на сотрудничество. — Потому и получил по заслугам, — сухо ответил Дидье. Он сдерживал рвущийся изнутри импульс: приходилось выравнивать дыхание и думать о чем угодно, только не о порванном платице, которое когда-то держал в руках. — Хороший песик. — Каспар похлопал его по щеке с показной снисходительностью. — Знаешь, на самом деле ты меня сильно выводишь из себя. Этот твой безразличный, пустой взгляд… Взгляд кретина, я бы сказал. Ты мне очень напоминаешь моего отца. Разница лишь в том, что после Великой войны он был парализован: лежал, пускал слюни, молчал, ходил под себя и тупо смотрел в потолок. На войне его подстрелил в спину один француз. Он сделал короткую паузу, смакуя сказанное, и снова посмотрел на Дидье. — Ты ведь служил во французской армии, верно? — Да. В конце тридцатых годов. — В Тоголенде, да? — В Того. — У нас это Тоголенд. Наша бывшая колония, между прочим. Ничего. Совсем скоро будет третий Эль-Аламейн, британские войска сгниют там, и мы вернем все, что вы у нас так доблестно отобрали. Каспар сделал шаг назад. — Свободен. Дидье сделал короткий поклон и как можно быстрее покинул квартиру. Предстояло последнее дело на вечер пятницы. Оно было самым трудным, самым ненавистным, потому что это было убийство. Стрелки перевалили за полночь. Пятница сменилась субботой. Он стоял в Пасси, где сливки общества продолжали праздный образ жизни. В кармане — пузырек с ядом, переданный ему от Лукаса, и записка с именем и адресом. Он был в дорогом костюме. Обойдя улицы с патрулями, Дидье вошел в многоэтажный дом, поднялся на четвертый этаж и тихо взломал замок квартиры. Квартира встретила его тишиной. Дидье прошел внутрь так, будто жил здесь сам: медленно, с ленивой походкой, при этом отмечая обстановку — разбросанные газеты, грязные чашки, лампа, оставленная гореть в коридоре. Химик сидел в кресле, в полумраке, с бокалом самогона. Он даже не успел повернуться, когда за спиной раздался тихий скрип шагов. Дидье зажал его рот ладонью, придавил к спинке кресла, и тот захрипел, нелепо дернув руками. Секунды хватило, чтобы вынуть из кармана пузырек, и остальное стало делом мгновения: жидкость коснулась губ, и сопротивление исчезло, словно воздух вышел из надутой кожи. Он удерживал его еще немного, пока тело не обмякло. Потом осторожно уложил голову на подлокотник, будто человек сам задремал от усталости. На столе остался пустой стакан; Дидье добавил в него дешевый самогон из стоявшей рядом бутылки, пролил немного на скатерть и пол, создав хаотичную обстановку перепоя. Теперь комната выглядела иначе: не место убийства, а жилище пьяницы, не знавшего меры. Газеты он нарочно раскидал шире; из ящика стола вытащил пару мелких монет и бросил их на ковер, создавая бытовой беспорядок. Перед уходом он еще раз посмотрел на лицо мертвого. Спокойное, чуть усталое, даже мирное. Дидье закрыл дверь так же тихо, как открыл. Улица приняла его обратно — в ее шуме и сыром воздухе не было ни намека на то, что здесь только что оборвалась жизнь. Он медленно шел по Барбесу, размышляя о своей жизни. Пока Лукас ходил на вечера и организовывал операции для Сопротивления, Дидье продолжал выполнять грязную работу — ту же, что доставалась Селин и Грегори. Лишь сбор информации и убийства стали единственным смыслом его жизни. Но не этого он вовсе хотел, когда вернулся со службы в армии. Он чувствовал, как устал нести бремя убийцы, вора, взломщика. Все эти дела, все пороки, рождаемые попытками добыть нужное нечестным путем, рвали его душу изнутри. Перед тем как вернуться домой, он остановился у церкви, давно ставшей частью его пути. Семья Эль-Магриби, как всегда, кропотливо трудилась. — Зонт… я должен вернуть ей зонт, — пробормотал он себе. Он добежал до своей мансарды, переоделся в привычный наряд и с зонтом вернулся к пекарне, постучав в дверь. Девушка узнала его, и сама открыла дверь. — Месье Бертран. — Мадемуазель Эль-Магриби. Ваш зонт. Я должен был его вернуть. — Ну что вы, вовсе не стоило. У вас же своего нет. — Вообще-то есть, — нахмурился он, но, немного подумав, снова принял свое привычное усталое выражение. Притворяться сейчас казалось ему бессмысленным. — Я бы хотел попросить вас больше не наблюдать за мной. — Район маленький, месье Бертран. Все друг друга знают. Что поделаешь, если вы сами переходите улицу прямо передо мной? — А вы старайтесь не смотреть на меня. Лучше вам не связываться со мной. Знаете… — он запнулся, глянув на стоявших за спиной девушки пожилых людей. — Общение со мной может разрушить вашу семью. Если вы исполните мою просьбу, я буду вам безмерно благодарен. А теперь извольте, я должен идти. Bonne nuit, mademoiselle El-Maghribi[6]. Он ушел от пекарни и больше туда не возвращался, предпочитая брать хлеб по талонам в соседнем районе. Засыпал Дидье со спокойной душой от самой мысли, что маленькая булочная, где каждый вдох и движение таили в себе невинность и благочестие, не будет потревожена его руками, измазанными по локоть в крови.

***

Тридцатое сентября — день памяти Аделаиды Бертран; день, когда Лоренцо лишился последнего прямого родственника. У него остались лишь двое племянников, которых он не всегда понимал, но любил всем сердцем. Около восьми утра он вместе с Исидорой собирался покинуть пределы дома. Для девушки это был первый выход за живую ограду деревьев, в мир, который, как она считала, не принимал ее и не любил вовсе. Лоренцо не уговаривал ее — она сама приняла решение. Исидоре хотелось хотя бы попытаться жить дальше. Лоренцо предупредил ее о присутствии военных на улицах и показал документы, которые следовало брать с собой при каждом выходе на улицу Парижа. В этот день он был одет просто, а она, как называл это Лоренцо, — в своем боевом наряде: брюках, блузке с длинным рукавом и кепке. Они шли сквозь тихие дворики — замкнутые деревьями, укрывавшие жилые дома от чужих глаз. Монтрей был пригородом, формально относясь к Парижу, он все же не считался его частью. Париж по площади город небольшой, но именно эта близость к столице всегда напоминала, что и в тишине пригородов таится дыхание большого города. Первым местом, куда они отправились, был парк Монро. Летние цветы давно увяли, а поздние, самые стойкие, все еще держались, хоть и в малом числе. В тишине парка Исидора остановила Лоренцо и указала на поляну: среди желтоватых деревьев светились ярко-оранжевые цветы. — Кто-то посадил настурции в городском парке, — тихо сказал он, ступая на траву. Они подошли к клумбе и, оглядевшись, начали срезать ножичком цветы. — Вы каждый год приносите цветы на могилу своей сестры? — негромко спросила девушка, держа в руках маленький букет. — Да. И на могилу братьев, сестры и родителей. — Лоренцо выпрямился, принимая у нее цветы. — Слишком много дней памяти приходится на год… Думаю, она будет рада этому букету. Пойдем. Нам нужно успеть вернуться домой к одиннадцати, а кладбище далеко. Шли они медленно. Исидора с интересом смотрела на незнакомые улицы, но все равно держалась близко к Лоренцо; страх пока не отпускал ее, словно шаг в сторону мог обернуться бедой. — Картина в прихожей… это ваш семейный портрет? — Иногда нам кажется, что дорогие нам люди будут жить вечно, правда? — Я думала, что родители и бабушка будут жить еще долго. Что отец поведет меня к алтарю, бабушка поиграет с правнуками, мама поделится семейными секретами… Все, что я увидела, — это их предсмертная агония. — Я привык к этому. Видел, как люди умирают в муках. Исидора взглянула на него и, немного поколебавшись, тихо спросила: — Ваши близкие? — Да. Родители, братья, сестры. Братья погибли на Великой войне, а родителей и сестру скосил грипп. Аделаида, старшая из нас, ушла последней. Болела тяжело — словами не передать тот ад. Но Бог все же сжалился и забрал ее к себе. Тогда мне было двадцать восемь. — А чем вы занимались в юности? — осторожно спросила Исидора. — Все время учился. В академии я встретил свою будущую жену. Девушка неожиданно остановилась и удивленно посмотрела на него. — Вы были женаты? — Не слишком-то я похож на человека, который способен любить, верно? — Лоренцо усмехнулся, заглядывая ей в глаза. — Вовсе не это я имела в виду, просто вы никогда не рассказывали об этом. — Мы обвенчались через полгода после знакомства. Любили друг друга, но, как часто бывало в те тяжелые годы, она заболела, еще совсем юной. Я был еще молодым врачом и не замечал тревожных признаков. Сначала это казалось пустяком: слабость, легкая бледность. Спустя год совместной жизни она уже не могла вставать с постели. На коже появились синяки, кровоточили десны, не спадала лихорадка. Тело слабело. Потом вздулся живот — увеличенная селезенка, я мог прощупать ее прямо под ребрами. — Он машинально коснулся себя в области живота. — Она стремительно теряла вес, вскоре совсем иссохла. Мы называем это лейкозом. В простонародье ты наверняка слышала это как гнилость крови. Лоренцо сделал глубокий вдох. Исидора молчала, не перебивая, боясь спугнуть его редкую откровенность. — Она умерла у меня на руках, — продолжил он тише. — Я кормил ее, омывал, менял белье, пытался хоть немного скрасить ее одиночество. Читал ей книги… После ее смерти уже не мог открыть ни одной. Лоренцо бросил взгляд в сторону соседней улицы, где проходила женщина с коляской, и усмехнулся с горечью. — Только когда ты появилась в моем доме, я впервые за долгие годы снова открыл книги. Даже купил новые. — Мне жаль, Лоренцо, — тихо произнесла Исидора, отводя измученный взгляд в сторону. — Жизнь не пощадила и вас. — И все же жизнь прекрасна. У меня была возможность любить, выражать свои чувства как человек, как создание с душой. И быть любимым. Да, быть любимым и любить. Все рождается из этого чувства. Я верю, что именно оно помогает пережить даже такое горе, как потеря близкого. Это дар высших сил. — Вы верите в высшие силы? — Многие врачи и ученые верят, — задумчиво сказал Лоренцо. — Для нас вера — опора и стимул. Из веры в лучшее будущее и из жажды спасти близких рождается наша борьба за жизнь. — Поэтому вы так усердно изучаете вирусы и бактерии? — с легкой улыбкой заметила Исидора. — Именно поэтому, — смущенно согласился Лоренцо. — Я любил и до сих пор люблю всех, кто был в моей жизни. — Вы настоящий оптимист, Лоренцо. Я не перестаю удивляться вашим знаниям и доброте. — Не знаю насчет своей доброты, но я стараюсь сделать этот мир хоть чуть-чуть лучше. Я всегда ищу правильный путь и часто ошибаюсь. — Он достал из кармана монокль и нацепил его, приняв важный вид. — Ведь я же врач! — продолжил Лоренцо, передразнивая сам себя. — Должен нести ответственность за всех своих пациентов! Ему стало тепло на сердце, когда он заметил, как Исидора смущенно улыбается, наблюдая за этой нелепой сценой. — Если говорить откровенно, ошибок было больше. — Он ненадолго замолчал, потом посмотрел на нее и улыбнулся: — Но были и такие решения, о которых я никогда не пожалею. — Человек — это совокупность поступков. Именно они определяют нас. — Человек — это его поступки, — кивнул Лоренцо, снимая монокль. — Даже любовь является следствием деяний. — В любви нет ничего особенного. Это всегда борьба за свободу и за власть над другим человеком. — Я категорически не согласен. Для меня любовь — это готовность пожертвовать собой ради любимого. — Не думаю, что смогу когда-нибудь пожертвовать собой ради другого, — с досадой произнесла Исидора. — И что смогу полюбить. Лоренцо взглянул на ее усталое лицо. В глазах девушки он снова увидел боль, от которой она так и не смогла избавиться. Он опустил взгляд под ноги и, недолго думая, тихо заговорил: — Зато ты можешь быть искренне любима. Я верю, что ты встретишь того, кто полюбит тебя всей душой и никогда не даст в обиду. — Вера — двигатель прогресса, — грустно усмехнулась она. — Вера — это акт доверия Богу и Его замыслу, — мягко перефразировал Лоренцо. — Доверься Ему. Исидора задумчиво посмотрела на Лоренцо и медленно кивнула. Мужчина, довольный, что ее мысли на время отошли от болезненного, потянулся и взглянул на девушку. — У тебя дома был сад? — Не такой, как у вас. Но был. Скромный, за ним ухаживала только бабушка. Мама и папа предпочитали практичные посевы — они были фермерами и выращивали картофель. — Значит, тебе по душе больше растения, приносящие пользу. — Не совсем. Цветы я тоже люблю. Ваш гербарий напомнил мне бабушкино трепетное отношение к растениям. Она тоже сушила их, но не для гербария, а для украшений, делала картины, и учила меня: на холст наклеивались цветы, а я дорисовывала фон красками, чтобы придать картине живость. — Наверняка в школе замечали твой талант. В каком классе ты училась в последние годы? — Пытаетесь узнать мой возраст, — хитро улыбнулась Исидора. — Я вам не скажу. — Ну, я хотя бы попытался. А можно узнать, какими были успехи? Были ли друзья? — Отметки были средние, училась посредственно, а друзей толковых не имела. Мне с ровесниками было попросту неинтересно. — Самая настоящая холодная леди? — Как будет угодно месье Дюрану. А как вы сами думаете? — Ты ни во что не веришь, холодная и отчужденная. Я думал, это из-за событий последних лет, но, похоже, это и есть твой образ жизни. — Еще до войны вера в Бога казалась мне слабостью. Человек этой верой показывает, что он беспомощен и не может смириться с тем, что жизнь идет не так. Он падает на колени, бьется о пол и мечтает о счастливой жизни. Это слабость. — Считаешь ли ты меня слабым человеком? — Ваша вера фанатична, — неуверенно начала Исидора, но, не встретив гнева, а лишь спокойствие Лоренцо, продолжила смелее: — Видимо, в вашей жизни произошло нечто такое, что заставляет вас каждое утро и каждый вечер молиться иконе и просить прощения. — Я прошу прощения, потому что понимаю, что согрешил. — Тогда не совершайте грех, Лоренцо, чтобы не вставать на колени и не просить прощения. Иначе ваши молитвы выглядят лицемерно: выходит, вы поступаете так зная, что Бог все простит. — Бог никогда не простит меня, — хрипло отозвался он. — Я не всегда был таким, каким ты меня видишь. В юности я совершил смертный грех, за который получаю воздаяние до сих пор. И я принимаю этот гнев Божий, потому что он заслужен. — Вы и смертный грех? Так на вас не похоже. — Мы живем вместе всего два месяца. Погоди — и, возможно, скоро я расскажу тебе больше. — Вот тут ваша вера рушится, и вы становитесь слабым. — Я не отрицал, что слаб духом. Я всегда был таким. Они остановились у входа на кладбище Монмартр. Солнце не согревало, но все же скрашивало холодный день легким, почти неощутимым прикосновением лучей. Они медленно шли по заросшей тропинке и вскоре подошли к ухоженным могилам Пьера и Аделаиды Бертран. На могиле женщины уже лежали цветы: большой букет белых роз и рядом с ним одна-единственная красная. — Лукас и Дидье уже были здесь, — сказал Лоренцо, склоняясь к могиле сестры и кладя на землю недавно сорванный букет. — Наверняка эта одинокая роза от Дидье. Выпрямившись, Лоренцо снял с головы шляпу и, тяжело вздохнув, прикрыл глаза. — Какой она была? — спросила Исидора. — Бунтаркой. Как и полагается первому ребенку, особенно дочери. Неудивительно, что она вышла замуж за такого же бунтаря Пьера Бертрана. Лукас всегда был похож на отца характером. Дидье тоже унаследовал многое от Пьера, но кое-что перенял и от Аделаиды. Пьер был… — Лоренцо усмехнулся, взглянув на небо, — сердцеед. Что греха таить, Аделаида была такой же. Жили в браке, но оба перестали хранить верность друг другу уже после рождения Лукаса. — Не знала, что такое вообще позволительно и не осуждается… — Осуждается, конечно. Но их это мало волновало. Даже в сорок она выглядела прекрасно и находила утешение в компании мужчины, моложе ее на десять лет. — Значит, Лукас и Дидье — ваши племянники. Они сегодня придут к вам? — Да. У обоих взрывной характер: вспыльчивые, неугомонные, за словами не следят. Лукас лишь изредка пытается себя контролировать. Поэтому я не настаиваю на твоем присутствии, чтобы избежать неприятных выпадов в твою сторону… — Ну все, не мучайте себя. Я с удовольствием посижу в своей комнате. — Если захочешь, можешь к нам присоединиться. Только я не гарантирую спокойствия за столом. — Я посижу в комнате, благодарю, — улыбнулась она. — Кто знает, может, я не сдержусь. А ссориться с вашей семьей совсем не хотелось бы. — Чего греха таить, я и сам с ними не в очень хороших отношениях. — Тем более мое присутствие, возможно, спровоцирует еще одну семейную войну. Не будем испытывать судьбу. — Согласен. Лоренцо подошел к камню с именем Аделаиды Бертран, прикоснулся к нему, затем посмотрел на Исидору. — Можем возвращаться домой. От кладбища Монмартр до дома они шли больше двух часов. Исидора постепенно привыкала к шумным улицам. К концу прогулки она уже не так остро реагировала на людей в форме и старалась держаться непринужденно, скрывая испуг. Стало гораздо спокойнее, как только они переступили калитку. Лоренцо не хотел нагружать девушку своими гостями. Все чаще поглядывая на часы и понимая, что не успевает, он в спешке принялся расставлять в гостиной чашки для чая. Он метался по кухне так, словно она принадлежала вовсе не ему, а Исидора, скрестив руки на груди, с интересом наблюдала за ним у входа. — Вы только скажите, если вам понадобится помощь. — Мне не нужна помощь. Все в порядке, — бросил небрежно мужчина и тут же уронил чашку. Она разбилась вдребезги. — Я сам. — Он остановил ее движением руки и быстро принялся собирать осколки. Руки его дрожали, и он слегка порезался. Палец тут же поднес ко рту. На мгновение их взгляды встретились — ее пристальный и смущенный; его — гордый и серьезный. — Я сам, — пробормотал он, подходя к раковине и подставляя порез под холодную воду. Девушка продолжала смотреть на него, не отводя глаз. Лоренцо взглянул на часы и понял, что начинает опаздывать, а посуда все еще не стояла на столе. — Я… — Я поняла вас, Лоренцо, — спокойно перебила она. — Вы справитесь. Я в вас ни капли не сомневаюсь. Он на секунду задержал дыхание, а потом все же выдохнул: — … Хотел попросить помощи. — Видите? — наконец расслабилась она и улыбнулась. — Это не так уж трудно. — Не хотел обременять тебя, — виновато произнес он, наклоняясь над раковиной. — Обременяет меня только ваша суета. Знаете, на ферме все работали четко: каждый знал свои обязанности и работал, как отлаженный механизм. Лишние движения оборачивались лишними хлопотами. — Бу-бу-бу, — состроил суровую гримасу Лоренцо. — Кто-то будет очень строгой супругой. — Завидуете моему будущему мужу? — Любому мужчине нужна надежная опора. Не сомневаюсь, что ты именно такая, Исидора. Девушка смутилась, но виду не подала и вышла из кухни. В гостиной аккуратно расставила сервиз, поставила чайник, хлеб и блюдце с вареньем. Вернувшись на кухню, застала Лоренцо все в том же положении. — На других лекарства вы не жалеете, а себе даже марганцовкой обработать не хотите. — Ну, оно мне не… Договорить он не успел. Исидора с холодным выражением лица выключила кран, взяла его под руку и повела в кабинет. Она усадила его за стол, оставив в замешательстве от такой смелости, и, достав из ящика марганцовку с пластырем, уселась на край стола, протянув руку. — Месье Дюран, иногда даже такому человеку, как вы, нужна забота. Лоренцо был так заворожен ее прямотой, что обмяк от странного сладостного ощущения. В груди стало так тепло, что к глазам подступили слезы. Он коротко взглянул в ее карие глаза, задержался на легком румянце щек и алых губах, потом быстро отвел взгляд, нахмурился и послушно подал руку. — Я могу и сам себе… — Я не говорю, что вы беспомощны, Лоренцо. Просто дайте мне возможность позаботиться о вас, как вы заботитесь обо мне. Большим я все равно не могу отплатить. — Тебе не надо платить мне. — А если я хочу? — улыбнулась она, осматривая его крупную ладонь. Аккуратно провела каплей марганцовки по кровоточащей ране, затем наклеила на нее пластырь. — Знаешь… я уже позабыл, что это за чувство… — Пора вспомнить, — строго произнесла Исидора и бережно положила его руку на стол, а сама легко спрыгнула вниз. — Все готово к приходу ваших гостей. Я пойду к себе. Она оставила его одного — в том же блаженном и туманном чувстве, которое он не хотел терять. Он приложил пораненную руку к лицу и мысленно повторял себе, что ее тепло все еще живо на его коже. И все же это чувство было для него болезненным. Столь неправильным, как он считал; столь губительным — и в то же время столь прекрасным, дарящим силы. Таких касаний в их совместной жизни было мало, их можно пересчитать по пальцам. Но всякий раз после них Лоренцо запирался в своей комнате, ложился в постель и с закрытыми глазами вспоминал мимолетное тепло. Так бы он и просидел в этом наваждении, если бы не постучали в дверь. Лоренцо собрался с мыслями, придал лицу спокойствие и вышел встречать гостей. Лукас, как всегда, улыбался и выглядел оживленным, явно в приподнятом настроении. Трубки в руке он не держал — знал, что запах табака для дяди невыносим. Лоренцо встретил младшего племянника с улыбкой и крепким рукопожатием, пропуская внутрь. Дидье выглядел подавленным, сонным. Лоренцо помнил его другим — оживленным, даже счастливым. Но после развода в его глазах поселился сдерживаемый гнев, настолько ощутимый, что, казалось, он висел в воздухе; к этому гневу добавилась вечная усталость: взгляд Дидье стал тяжелым и потускневшим. Лоренцо пожал старшему племяннику руку, и тот молча прошел внутрь. Грегори не было видно. Лоренцо надеялся, что юноша появится, но понимал: тому давно надоело чувствовать себя своим среди чужих, и на призыв он вряд ли придет. Они молча уселись за столом, налили себе чаю и смотрели в свои чашки, думая каждый о своем. — Видел ваши цветы на могиле Аделаиды. Спасибо, что не забыли. — Как можно забыть этот печальный день? — с наигранным вздохом произнес Лукас. — В тот день она знала, что уходит. Жуткое зрелище — слышать, как она просила позвать Дидье в предсмертном бреду. А его не то что в городе не было; он в это время прохлаждался на другом континенте. Дидье сжал теплую чашку с чаем и поджал губы. — Всякое бывает, — мягко сказал Лоренцо, стараясь сгладить разговор. — Не думаю, что она в тот день думала о плохом. Скорее всего, вспоминала всю семью с любовью. Особенно тебя, Дидье. Она очень любила и переживала за всех — и за тебя, Лукас, и за меня тоже. — Она так любила своего старшего сына, а он даже на похороны не явился. Не то что попрощаться… — Меня не отпустили со службы, — хрипло пробормотал Дидье. — Ей было больно видеть, что ее любимый сын по уши повяз в грязных делах. — То же самое могу сказать и про младшего, — Дидье поднял хмурый взгляд на Лукаса. — Ну, по крайней мере, не мои руки в крови. — То, что ты не совершаешь убийств, не значит, что твои руки чисты. — Чище, чем твои, Дидье. — Так, вы оба, — нахмурился Лоренцо. — Прекратите цепляться друг к другу. Хотя бы раз можно провести встречу спокойно? За столом вновь повисла тишина, но напряжение продолжало нарастать. Лукас ехидно посматривал на брата, тогда как Дидье тяжело уставился на свои руки. Лоренцо тоже пристально смотрел на старшего племянника, пытаясь уловить его мысли. В его взгляде таилось нечто, что разъедало душу изнутри, словно зверь, терзающий еще живого ягненка. Так угасал блеск в глазах Дидье, и Лоренцо видел это уже долгие годы. В глазах Лукаса же он не обнаружил ни скорби, ни жалости, ни отчаяния. Тот продолжал улыбаться и, казалось, ничто его не тяготило; разве что запрет закурить в доме. Хорошее настроение в эти дни само по себе было редким подарком, но в этой ситуации оно казалось почти неприличным. Лоренцо не мог представить, чтобы рядом с омраченным горем старшим братом он сам позволил себе улыбаться. И до конца он так и не понял: то ли Лукас действительно не замечал состояния брата, то ли намеренно, назло, провоцировал и без того шаткого Дидье на агрессию. — Как поживает ваша пациентка, дядя? — улыбаясь, спросил Лукас. — Мы не будем это обсуждать, — категорично ответил Лоренцо. — У нее все хорошо, и это единственное, что вам дозволено знать. — А почему бы не взять ее в жены? Глядишь, легче станет. — Она не какой-то товар, чтобы за нее решать, — нахмурился мужчина. — Ну почему же? У Дидье это неплохо вышло. Правда, удержать не смог — супруг из него никакой. Дидье резко встал и бросил на брата взгляд, сжимая кулаки и тяжело дыша. — Ох, братец, братец… Удивительная у тебя черта. Ты всегда умел все рушить — семью, любовь, даже память о мертвых. Такой у тебя дар. С тобой невозможно находиться рядом. Неудивительно, что жена сбежала. И как итог, все ушли от… Договорить Лукас не успел. Дидье схватил его за шиворот и с силой вытолкнул на улицу. По пути падала посуда и опрокидывались стулья. Лоренцо схватился за голову и в панике выбежал следом, пытаясь разнять братьев. Дидье бил без пощады. Очки оказались единственным, что осталось целым — они слетели с носа еще в прихожей. Он наносил удары по лицу, удерживая за воротник: разбил нос и губу, оставив под глазом тяжелый кровоподтек. В его глазах горела животная ярость, и когда Лоренцо попытался подойти сзади, сам получил удар в челюсть локтем. — Не смей! Не смей заикаться про мою честь! — взревел он, занося руку снова, и остановился лишь тогда, когда у калитки раздался крик юноши. — Дидье! Что ты делаешь?! — Грегори бросился к ним, но замер, когда Дидье швырнул избитого Лукаса к его ногам. — Выбиваю дурь из этого паршивца. Давай, Лукас, расскажи ему все. — Это уже не по плану… — прохрипел Лукас. Дидье резко подскочил к нему, занес кулак и прошипел: — Говори. Немедленно. Лукас зажмурился, вытер кровь рукавом белой рубашки, поднялся и, пошатнувшись, посмотрел на Грегори мутным взглядом, со скорбью произнося: — Антуан мертв, Грег. Прими мои соболезнования. Главное помни, на чьих руках эта смерть. Юноша побледнел, бросая взгляд то на Дидье, то на растерянного Лоренцо. Лицо Грегори исказилось; он схватился за горло, отступил назад и, резко развернувшись, хлопнул калиткой. Несколько секунд были слышны лишь удаляющиеся шаги и тяжелые дыхание, которое растворялось с теплым осенним ветром. — Грегори, подожди! — кинулся за ним Дидье, но был остановлен Лукасом, который с усмешкой бросил ему в лицо: — Что, побежишь успокаивать педика? Не думал… Лукас получил самый сильный удар за весь вечер и рухнул на землю. На губах застыла кривая улыбка, и он сквозь кровь прошептал: — Ну давай, еще, ударь. Дидье не медлил и уже занес ногу для удара, но в этот момент подоспел Лоренцо. Мужчина грубой силой перехватил племянника за руку и быстро затащил его обратно в дом, силком усаживая в кресло. Лоренцо был значительно выше и крупнее своих племянников. Силу он применял редко — последний раз еще в юности, но мышечная память сохранилась. — Посиди здесь и подумай над своим поведением. Он хлопнул дверью и вышел во двор. Шум, стоявший в доме последние десять минут, не мог остаться незамеченным для Исидоры. Девушка тихо вышла из комнаты и с ужасом оглядела гостиную: опрокинутые стулья, разбитые чашки, скатерть, испачканная пятнами чая. Она заметила Дидье в кресле лишь тогда, когда он громко простонал и поднял голову. — О Боже… только не это. — Прошу прощения? — Так, значит, выглядят те, кого, якобы, держат в борделе насильно, — язвительно бросил Дидье, резко поднимаясь с места. Его суровый вид, пустые от гнева глаза и животная поступь заставили Исидору впасть в оцепенение от страха. Он остановился в нескольких шагах и в упор смотрел на нее. Девушка чувствовала, как паника подкатывает к горлу. Ей было тяжело произнести хоть слово, не то чтобы двинуться с места. Дидье же не замечал ее замешательства и лишь сильнее злился, не слыша ни звука в ответ. — Чего тебе надо от моего дяди? — зло бросил он. — От Лоренцо Дюрана? — Извините? — Исидора медленно отступила, прижимая руки к плечам. Ее молчание разожгло в Дидье давно забытую ненависть. Он вдруг ощутил необъяснимую потребность уязвить ее, раздавить словами, доказать свое превосходство. Даже ее испуганный взгляд не остановил его. — Я знаю, кто ты, — процедил он сквозь зубы. — Ты проститутка из борделя Тьерри. Он гордо вскинул голову и медленно обвел ее взглядом — уничижительным, полным презрения. Исидору бросило в озноб. Она ощущала, как страх сдавливает грудь и парализует каждое движение. Глаза расширились от ужаса, но она не могла ни сделать шаг, ни отвести взгляд. Ноги приросли к полу, руки одеревенели, отказываясь слушаться. Слова застревали в горле, не находя ни голоса, ни дыхания. Она стояла, скованная до предела, запертая в собственном теле, и каждый вдох давался ей с усилием. — И вижу, что ты ничем не отплачиваешь моему дяде, — презрительно сузил глаза Дидье. — Он подарил тебе кров, еду, покой. Но у всего есть цена. А тебе нечем платить, кроме как телом. Ты и раньше платила только так. — Я делала это не по своей воле… — Избавь меня от этих жалких оправданий! Проститутка всегда остается проституткой до конца своих дней, — его губы скривились в злой усмешке. — Лоренцо. Он хоть и моралист, но остается мужчиной. Смотрит на тебя не как врач, а как мужчина. Все, что он делает, — чтобы добиться твоего расположения. Так ведь? — Дидье сделал шаг вперед, наслаждаясь своей властью; ее самообладание рушилось с каждым словом. — Ты была продажной девкой. Плевать мне, что тебя заставляли. Не хотела бы — вскрыла бы себе вены, повесилась на простыне или на собственных кишках, мне все равно. Он остановился перед ней вплотную, наклонившись к самому лицу Исидоры. — И когда ты будешь смотреть на него, помни: он нуждается только в одном. Потому что он мужчина. Все мужчины такие. А ты, — его голос стал тише, но от этого еще опаснее, — ты шлюха. И все шлюхи делают то, что им велят. Они покорно раздвигают ноги за любой дар… Его слова оборвались резким хлопком. Исидора с силой ударила его по щеке. На коже мгновенно вспыхнуло алое пятно, пульсирующее вместе с нарастающей болью. Она стояла перед ним, тяжело дыша, с дрожащей рукой, еще не опустившейся после удара. В ее глазах, недавно полных страха, теперь появилось то же выражение, что в первый день ее пребывания в Париже. Дидье вздрогнул, и его терпение оборвалось. Лицо исказилось, пальцы вцепились в ее запястье, но переступить черту даже под гневом он не мог. — Ты еще пожалеешь об этом… — Дидье! — раздался голос Лоренцо. Он шагнул вперед и резко встал между ними, грубо оттолкнув племянника. Дидье отшатнулся, тяжело дыша, но взгляда не отвел. Его глаза, налитые злостью, по-прежнему были прикованы к Исидоре. Лоренцо смотрел на племянника с едва сдержанным разочарованием, затем перевел взгляд на девушку. Она не двигалась. В уголках ее глаз блестели слезы, и это неожиданное проявление уязвимости кольнуло его сердце. Он почти забыл, что она способна плакать; ему казалось, что боль больше не вернется к ней, что прошлое не сможет вновь сломить ее. Лоренцо медленно сжал ладонь в кулак, чувствуя, как напрягаются сухожилия. Один шаг — и все изменится. Один удар — и дороги назад не будет. Он замер, позволив себе только долгий, тяжелый выдох, пока пальцы вновь не разжались, возвращая руке неподвижность. — Ты уезжаешь, — сказал он сухо и повел Дидье к выходу. Лоренцо вернулся в дом, когда уже сопроводил своих гостей, чуть ли не выталкивая каждого за дверь. Войдя в гостиную, все еще разрушенную, он медленно подошел к креслу, где сидела Исидора. Она склонилась, уткнувшись лбом в колени, сжимая волосы в ладонях и молчала. — Вы хотели его ударить, — прошептала она. — Я бы не смог этого сделать. Прости меня за него. Я не должен был этого допустить… Что он тебе сказал? Исидора не ответила. Она поднялась с места и скрылась в своей комнате, оставив Лоренцо одного в разрушенной гостиной.

***

Что делают люди, когда уходит жизнь, некогда столь ценная? Что ощущают, когда впервые сталкиваются с настоящей утратой? Грегори столкнулся с этим еще в детстве, когда была убита его мать, но тогда он не мог до конца осознать ту смерть — возраст был слишком юным, сердце слишком беззащитным. Здесь же все было совсем иначе. Антуан не был для него просто хорошим знакомым, готовым помочь по мелочи. Этот человек вытащил его из глубокой бездны, в которой Грегори просидел всю свою жизнь. Сначала — легкими шутками, потом короткими разговорами о повседневном. Потом, уловив, что действительно интересует Грегори, они говорили о литературе, ее образах и смыслах. За ними пришли дневные прогулки, а затем и ночные побеги из дома. С Антуаном дышалось легче, мир переставал быть серым. И даже любовь не казалась больше проклятием, которое обрекает человека на мучения. Больше никого он не мог представить рядом в своей жизни. Даже после ареста Антуана и его отправки в Дранси он продолжал надеяться на скорое воссоединение. Наивно повиновался то офицерам гестапо, то отцу, то Лукасу. Он стоял на перепутье, рвался в разные стороны и был готов отдать все, лишь бы однажды сбросить с себя боль и отчаяние, увидев перед собой дорогое, измученное, но живое лицо. Теперь впервые он ощутил себя по-настоящему обманутым. Обманутым всем миром, всеми людьми, что его окружали. Как скорбеть он не знал. Помнил лишь, что свое горе Дидье топил в алкоголе. Дидье был единственным примером для подражания, пусть и не самым правильным. Ему Грегори доверял, и потому впервые в жизни напился в кабаре Франсуа Алабара. Пьяный и заплаканный, он брел по улице домой, бормоча под нос проклятия — изысканные, почти литературные, но все же проклятия. Его остановил среди ночи патруль и потребовал предъявить документы, но он прошел мимо, не оборачиваясь и игнорируя их крики. Когда один из них попытался его остановить, Грегори сорвался: не ведая, что творит, ударил солдата по лицу. В запястье раздалась невыносимая боль, пальцы онемели, локоть трудно сгибался. Потеряв равновесие, он рухнул на мостовую, схватившись за руку. Солдаты мгновенно прижали его грудью к земле, грубо заломали руки и защелкнули наручники. Затем начали обыскивать в поисках документов. Юноша не помнил ничего. Его везли в машине в участок, но ни дороги он не различал, ни силуэтов, что сидели напротив. Лишь огоньки фонарей, запах сырости и боль в руке оставались с ним — единственное, что он ощущал, и это лишь сильнее туманило сознание. Вспыхнувший внезапно образ Антуана заставил его горько захлебываться слезами. Оказавшись в камере, он смог немного успокоиться. Грегори лежал на деревянной скамье, прижимая к груди руку с двумя сломанными пальцами, и хрипел от боли. Надлом оказался таким глубоким, что ему захотелось еще раз ударить кого-нибудь, лишь бы в этой боли найти иллюзию равновесия. Последние слова Лукаса всплывали перед ним как единственный выход из этой истории. Ранним утром решетка отворилась, и в камеру вошел Фридрих. Удивленно глянув на юношу, он молча уселся рядом и кивком приказал своим подчиненным покинуть помещение. — Ты, оказывается, умеешь кусаться, Грегори, — сухо бросил он. — Тебе повезло: попался добродушный патруль. Обычно за подобное стреляют без суда. — Я думал, справлюсь… — За попытку силы похвалю, но не против того ты восстаешь. Что заставило тебя так напиться? Грегори медленно сел, взглянул на оберштурмбаннфюрера опухшими, еще влажными от слез глазами и сдавленно прошептал: — Я хочу стать сильнее, чтобы дать отпор и защитить хотя бы себя. Фридрих долго смотрел на него, пытаясь уловить то, что когда-то в юности испытывал и сам: потребность во власти над судьбой, жажду, рождавшуюся из боли и пустоты, и, может быть, искру упрямой надежды. — Насколько сильным? — Как Дидье, — тихо ответил Грегори. — Он и вправду силен, — задумчиво сказал Фридрих. — Силен внутренне. Его ненависть к брату так глубока, что вчера днем он едва не убил его… Такую силу ты хочешь? Грегори кивнул, и его короткий ответ прозвучал не менее решительно: — Я знаю, что у вас есть много тренировочных залов для солдат. — Там тебя никто щадить не будет, — холодно отрезал Фридрих. — Мне не нужна пощада. — Договорились, — Фридрих улыбнулся и хлопнул его по плечу. Поднявшись, он посмотрел на его руку. — Но сначала отвезу тебя в больницу, поставим гипс. Нужно, чтобы ты выздоровел… — Нет. Просто поставим гипс, и я приступлю к занятиям. Юноша поднялся на ноги и, тяжело дыша, смотрел на офицера. Фридрих оглянулся по сторонам и, наклонившись ближе, осторожно сказал: — Должна быть причина столь резкой перемены, Грегори. — Оно копилось давно. Фридрих коротко кивнул и, выйдя из обезьянника, задержался на секунду, прислушиваясь к бормотанию юноши. Но слов он так и не разобрал. Грегори шел рядом; его лицо было бледным от усталости и ненависти, и он маниакально повторял под нос: «Нет прощения». Он шел следом за офицером гестапо; в голове у него постоянно крутились слова Лукаса — обвинения о виновности оккупантов в смерти Антуана. Ненависть воцарилась в нем: она была такой мощной и всеобъемлющей, что ему в этот миг казалось естественным наброситься на Фридриха и задушить его на мостовой. Рожденный в нем гнев открыл неизвестную решимость — глубокую и холодную; ту самую решимость, которую он всю жизнь пытался заглушить и спрятать. Теперь, вдыхая запах сырого асфальта и леденящий ночной воздух, прислушиваясь к шуму шагов позади, он чувствовал: это именно то чувство, которое должно было заполнить пустоту, оставленную уходом Антуана. [1] Жак-Пьер Бриссо (1754–1793) — французский политик, публицист и журналист, один из лидеров партии жирондистов во время Великой французской революции. Активный сторонник войны против монархических держав Европы. [2] Плас-де-Фет — площадь и район на северо-востоке Парижа, возникший в XIX веке как рабочая окраина. [3] Восточный вокзал (фр. Gare de l’Est) — один из крупнейших вокзалов Парижа, во время оккупации использовался немецкими войсками как стратегический транспортный узел для перевозки солдат, боеприпасов и продовольствия. [4] Площадь Республики (фр. Place de la République) — центральная площадь Парижа. [5] Шарантон — пригород к юго-востоку от Парижа, важный транспортный узел. [6] Спокойной ночи, мадемуазель Эль-Магриби. (фр.)