Гроза на заре

Лоренцо все чаще ловил на себе взгляд Исидоры, в котором исчезли и прежняя теплота, и оживленный интерес. Холодность, поселившаяся в ее глазах, пугала его своей неотступностью. Их разговоры иссякли, утратив былую содержательность и ту незримую нить понимания, что связывала их раньше. Исидора перестала делиться мыслями о книгах, искусстве и медицине, замкнувшись в себе. Даже об обычных вещах, вроде ее самочувствия, она молчала. Мужчина пытался заговорить с ней, вывести на откровенность, но всякий раз наталкивался на ледяную тишину и опущенные глаза, где затаился стыд. И этот стыд пробирался по его спине колючими иглами, вызывая болезненный холодок. Исидора выполняла обязанности по дому. Только тогда он мог наблюдать за ней. Он ловил мельчайшие движения, надеясь уловить то, что терзало ее душу и погасило огонь в глазах. Но в ответ звучала все та же болезненная тишина. Каждый день тянулся для него мучительно долго. Он все чаще покидал дом, оставляя ей свободу и надежду хоть ненадолго забыться в прогулках по саду. Сам же снова погружался в исследования, ища утешение в книгах и работе. Страницы медицинских трудов мелькали перед глазами, микроскоп становился его укрытием, пациенты ненадолго стирали чувство одиночества. Но мысль об Исидоре не покидала его, словно навязчивый призрак, нашептывающий тревожные сомнения. Лоренцо перестал заботиться о себе. Небольшая борода, отросшая за последние недели, делала его лицо уставшим и каким-то чужим даже для него самого. Он пытался бриться сам, но руки предательски дрожали, и лезвие оставляло на коже мелкие порезы. Со временем он оставил бритву, решив, что лишь лучшие дни смогут вернуть ему прежнюю опрятность. Исидора наблюдала за ним. Она ясно видела, как ее отчужденность меняет и его, ломая медленно и неотвратимо. В последние дни октября девушка все чаще корила себя за это молчание, которое так незаметно стало их общей тюрьмой. Она решила, что, хотя бы в малом должна попытаться исправить положение. Однажды за завтраком она неожиданно подошла ближе. Вместо обычного места напротив Лоренцо Исидора присела рядом с ним. — Вы выглядите подавленным. Простите, если это из-за меня, — тихо произнесла она, опустив взгляд. Лоренцо, словно пробудившись от долгого сна, мгновенно оживился. Он отбросил газету в сторону и неловко провел рукой по взъерошенным волосам, стараясь хоть немного привести себя в порядок. — Ничего страшного! — поспешно улыбнулся он. — Это не страшно. Ты же знаешь, злиться я не умею. — Спасибо, — сказала она, нервно потирая ладони. — Вы решили отрастить бороду? — Нет! Просто ленюсь дойти до парикмахера, а самому бриться в последнее время совсем не удается. — Я могу побрить вас, если руки подводят. К тому же у вас сегодня встреча с месье Бертраном. — Исидора, не думаю, что это… — начал он, но она перебила его с неожиданной теплотой: — Папа доверял мне это дело. Я обещаю, что не причиню вам никакого вреда. Лоренцо почувствовал, как внутреннее напряжение постепенно уходит. В ее голосе прозвучало нечто давнее, почти забытое — мягкая, несмелая забота, от которой сердце болезненно дрогнуло. — Я согласен. — Лоренцо поднялся из-за стола и придвинул стул к окну. — Сейчас все принесу, — радостно сказал он и скрылся в ванной. Через минуту мужчина вернулся с небольшим футляром, где лежали принадлежности для бритья: бритва, кисть из барсучьего ворса, кусок мыла и сложенное полотенце. Исидора приняла вещи и, дождавшись, пока он устроится на стуле, заботливо накинула полотенце за воротник. Лоренцо сложил руки на коленях и откинулся назад, следя за каждым ее движением. Его взгляд задерживался то на ее лице, то на пальцах, осторожно поправлявших полотенце, то на прядях волос, соскальзывавших на лицо. Он скучал по связи, которую они так долго строили и почти утратили. Теперь же, когда Исидора снова была рядом, он чувствовал глубокое облегчение. Все в ее действиях казалось ему дорогим, значимым, почти священным. Исидора вернулась с чашей горячей воды и погрузила в нее полотенце. Пар поднимался клубами, оставляя в воздухе легкий запах чистоты. — Наклонитесь, — заботливо произнесла она. Лоренцо смиренно закинул голову назад, позволив ей уложить теплое полотенце ему на лицо. Ткань обволокла кожу, согревая и смягчая щетину. Пока кожа размягчалась, она тщательно взбивала мыло в фарфоровой кружке, работая кистью до образования густой пены. Лоренцо не отводил взгляда, хотя мышцы шеи начинали ныть от непривычного наклона. Он смотрел; сердце сжималось от странного, почти сладкого трепета, и тишина между ними перестала быть тягостной. — Почему вы не бреетесь сами? — заинтересованно спросила она, убирая полотенце с его лица. — У меня руки подрагивают, и бритва слишком острая. Пару раз я порезался; больше не хочу испытывать судьбу. — Но вы ведь проводили мне операцию… — В стрессовых ситуациях я забываю о недуге: все сосредоточено на цели. Когда же бреюсь, мысли всегда возвращаются к рукам. — Понятно, — мягко улыбнулась она. — Значит, буду брить вас всегда. — Как скажешь, — прошептал он. — Что вы хотите на ужин? Думаю, вернусь после восьми: можем приготовить что-нибудь вместе. — Тише, — перебила его Исидора, приподняв его лицо за подбородок и приставив бритву к щеке. — Не болтайте, иначе точно порежу. Лоренцо крепко сжал руки на коленях, стараясь удержать себя от новой волны слов. Он снова сосредоточился на ее лице, забыв обо всем остальном. Исидора аккуратно, с удивительной ловкостью начала брить его, снимая щетину быстрыми и уверенными движениями. Она склонялась ближе, и ее дыхание ощущалось на его лице. Самые сложные участки — шея, подбородок, уголки рта — требовали особой осторожности, но ее руки не дрогнули ни разу. Когда закончила первый раз, Исидора вновь нанесла мыло и повторила процедуру, еще тщательнее снимая остатки щетины. — Другое дело, — тихо сказала она. — Теперь вы снова молоды. Она нанесла на его кожу лосьон, затем мягким кремом обработала подбородок и губы. — Кажется, я вновь стал собой, — тихо сказал он, чуть улыбнувшись. — Спасибо, Исидора. Ты настоящий мастер. Исидора одарила его легкой, почти застенчивой улыбкой. На щеках проступил едва заметный румянец, пока она медленно наносила крем на его подбородок. Ее руки двигались с осторожностью, оставляя после себя тепло. Он чувствовал ее дыхание, и ему казалось, что сердце готово выскочить из груди. Движимый порывом, слишком сильным, чтобы его удержать, Лоренцо внезапно накрыл ее кисть своей рукой. Их взгляды встретились. Она замерла, пытаясь понять выражение его лица; глаза ее беспокойно метались, ища в нем намерение, которого он сам еще не успел осознать. Лоренцо не торопился и не продумывал этот жест. Он медленно, почти нерешительно, склонился ближе к ее лицу. — Не надо. — Исидора резко выдернула руку, отстраняясь от него. Глаза ее наполнились слезами. Она отшатнулась, испуганно глядя на него. — Исидора, прости, я не подумал, — хрипло выдавил Лоренцо, поднявшись с места. Она молча покачала головой, поспешно вышла из гостиной, и звук захлопнувшейся двери эхом разлетелся по пустому дому. Он остался один. Несколько минут Лоренцо стоял неподвижно, тяжело дыша. Он запустил пальцы в волосы, с силой сжимая пряди, почти вырывая их. Губы его искривились в болезненной гримасе. — Дурак, — прошептал он себе под нос, стукнув себя по виску. — Какой же я дурак… Гнев вспыхнул мгновенно. Он пнул стул со всей силы, так что тот грохнулся набок, отскочив от стены. Но Лоренцо тут же утихомирил свой пыл и бросился поднимать его, стряхивая пыль с обивки. Внутри все сжалось в комок ярости, сожаления и боли, которых он не мог вынести. Мужчина надел пальто, схватил шляпу и зонт. Перед тем как покинуть дом, Лоренцо задержался на мгновение, прислушиваясь. Но тишина давила, мертвая и глухая, словно сама судьба издевалась над ним, не подавая признаков жизни. Не уловив ни единого звука, который мог бы вернуть его к ней, Лоренцо молча вышел из дома. Дождь начинал моросить, когда он сел в машину и направился к типографии. Район Бастилии, как и всегда, был полон трудящихся людей. Здесь располагались мастерские, офисы и небольшие предприятия. В отличие от района Монтрей, где жил Лоренцо, улицы и площади этого оживленного парижского округа никогда не затихали. Рабочая суета и бурлящая жизнь наполняли улицы. Он припарковал машину на Пассаж Тьере и подошел к шестиэтажному краснокирпичному зданию. На балконах курили мужчины и женщины в рабочих одеждах. Даже у входа стоял плотный, едкий запах табака. Лоренцо окинул взглядом здание, в котором давно не бывал. Увидев вывеску «Бертран», он едва заметно улыбнулся и вошел внутрь. У дверей его встретила приятная женщина средних лет. Узнав его, она тепло улыбнулась и вежливо пригласила следовать за ней. Лоренцо поднялся с ней на шестой этаж. Женщина вошла первой, и спустя несколько секунд пригласила его жестом, вежливо пожелав приятного визита. Закрыв за собой дверь, Лоренцо удивленно остановился. В углу кабинета стоял Дидье, скрестив руки на груди и глядя в открытое окно. Лукас, как всегда, напевал себе под нос обрывки мелодии, известные только ему, покусывая конец трубки и медленно выпуская струи дыма. — Дядя! — Лукас убрал ноги со стола и медленно поднялся, выпуская облачко дыма. — Прошу, — он указал на свободный стул. Дидье коротко кивнул Лоренцо в знак приветствия. Мужчина ответил тем же жестом, усаживаясь напротив племянника. Выглядел Лукас лучше: почти месяц прошел с того происшествия у него дома. Но едва заметный синий кровоподтек на скуле все еще напоминал о том, какой силы бывают удары Дидье. — У нас семейный совет? — поинтересовался Лоренцо, оглядывая обоих. — Вроде того. Расслабьтесь, — ухмыльнулся Лукас. — Закидывайте ноги на стол, отдыхайте и просто слушайте. Лукас тут же последовал собственному совету, плюхнувшись в кресло и вновь закинув ноги на стол. — Дидье Бертран, — объявил он с явным удовольствием, отбивая ладонью ритм по столу, — барабанная дробь. Новый владелец типографии «Бертран»! Фанфары, господа! Дидье молча смотрел на брата с презрением, тогда как Лукас продолжал веселиться, превращая важное заявление в фарс. Лоренцо с удивлением переводил взгляд с одного племянника на другого, ожидая объяснений. — Полчаса назад нас покинул юрист, — спокойно сказал Лукас, вытряхивая пепел из трубки в пустую чашку и вычищая ее с почти ритуальной тщательностью. — Это мой последний день на посту директора. Теперь мой дорогой старший брат владеет абсолютно всем: и типографией, и домом в Сен-Клу. Все переписано на него. Знаете, так трудно было делить имущество, когда умирал отец, чтобы получилось поровну. Эти законы… — Почему? — перебил Лоренцо. — Дела шли хорошо, ты со всем справлялся. Не то чтобы я не верил в Дидье, — он бросил взгляд на старшего племянника, — но что вас обоих подтолкнуло к такому решению? — Мне просто надоело, — отмахнулся Лукас с равнодушием. — Я поеду в отпуск, отдохну, а потом посмотрим. — И куда ты собрался? Это все выглядит слишком неожиданно. Ты ведь ни разу не намекал на это. — Ну вот так получилось, дядя. Почему все так удивляются, будто только что на свет появились? Люди устают, требуют отдыха. Не все такие, как вы, печатный станок, что работает без остановки. А я люблю отдых, вечеринки, безудержные удовольствия и выпивку. Что же, не могу позволить себе наслаждаться всеми человеческими грехами? — А ты, Дидье? — Лоренцо внимательно посмотрел на него. — Ты готов к этому? Старший племянник сделал шаг к столу и сунул руки в карманы. — Да. Я долго готовился к этому. — Точнее, я долго готовил его к этому, — поправил Лукас, назидательно подняв палец вверх. — Ты же говорил, что решение спонтанное… — Отпуск — да. А вот уход от дел, — Лукас хитро улыбнулся. — Это я давно планировал. — Это, — Лоренцо замялся, подбирая слова. — Это же не связано с… — Тише. — Лукас приложил палец к губам, прислушиваясь. — Слышите, как дождь стучит по подоконнику? Красота, не правда ли? Думаю… даже те, кого здесь на самом деле нет, слышат этот стук дождя и треск тлеющего табака в моей трубке. — Табак, значит. — Да! — засмеялся племянник, беря трубку в руки. Он постучал ее концом по столу рядом с телефонным аппаратом, а затем стукнул себя по виску. — Табак — мое спасение. Так что не об этом! Нам с Дидье предстоит уладить бумажную волокиту: перепись, финансы. Кому-то это может показаться скучным, — он махнул в сторону Дидье, — но мне смешно! Ведь под шуткой можно скрыть ножи потоньше, чем лезвие. А знаете, где еще можно спрятать ножи? Под ногами. Он наклонился к столу, задумчиво глядя на Лоренцо. Мужчина так и не понял последних слов, сказанных племянником. — У меня не очень хорошее настроение, — Лоренцо тяжело вздохнул, поднялся и бросил взгляд на племянников. — Если на этом все, то я поеду в университет. — Все продолжаете забавляться вирусами? — усмехнулся Лукас. — Занятное дело — играть со смертью. Пожалуй, нашу семью объединяет эта самоубийственная идея жертвовать собой ради высшего блага. — Ты не скажешь, куда уезжаешь? Вдруг понадобится связаться. — Секрет фирмы, — Лукас бросил взгляд на телефон, а затем рассмеялся во весь голос, вновь повернувшись к дяде. — Берегите себя, вы оба, — строго сказал Лоренцо. — И не совершайте безрассудных глупостей. Вы совсем не боевые ребята. — Я не воин, дядя, а стратег. Не сомневайтесь во мне: все обдумано. Вы мне не верите? — Ты все время шутишь и смеешься. Ты слишком несерьезен. — И это мой козырь! Как и у Дидье, — Лукас многозначительно указал на брата. — Вы сумасшедшие, — Лоренцо покачал головой и направился к двери. — Просто берегите себя. И не забывайте заглядывать домой. Хотя… — он задержал взгляд на Дидье, который, покраснев, отвернулся к окну. — Бог с вами. Он махнул рукой и вышел из кабинета. В помещении повисло молчание. Лукас сразу сделался серьезным, принимаясь за привычный ритуал — набивал табаком трубку и поджигал ее. Дидье внимательно смотрел в окно, наблюдая, как фигура дяди постепенно удалялась от типографии. — Он ушел. — Хорошо. Я докуриваю — и пойдем. Осталось закончить одно дело, и вы все будете свободны от моего плена. Лицо Дидье на миг исказилось жалостью. Он взглянул на младшего брата, тяжело вздохнул и сказал: — Ты сделал многое. — Это все было бы невозможно без тебя. Если бы ты не отпустил меня в отпуск, я бы не смог вдоволь насладиться распутством и алкоголем. Спасибо, что согласился. — Конечно. Все к вашим услугам, месье. Лукас быстро докурил, потушил трубку и поднялся с места, взяв со стола ключи. — Тогда идем к нашему бухгалтеру. Уточним детали дела. Братья вышли из кабинета и медленно спустились по лестнице на первый этаж. В длинном коридоре им пришлось лавировать между спешащими работниками, покидая шумный мир типографии. Завернув за угол, Лукас открыл дверь чулана, где хранились швабры, ведра, тряпки и другие уборочные принадлежности. — Заходи, — коротко сказал Лукас, убедившись, что за ними никто не следит. Они еле поместились в тесном помещении. Закрыв дверь на замок, братья отодвинули ведра и раздвинули по углам швабры. Затем Лукас поднял тряпки, застилавшие половицы. — Вот она, — прошептал он и простучал доски, прислушиваясь к их глухому отклику. Наконец он нашел нужное место. — Держи. Половица с громким щелчком приподнялась. Лукас надавил на нее, и доска отскочила вверх. Дидье поддел ее пальцами и потянул. Пол, служивший люком, открылся. — Первый я, — сказал Лукас и начал спускаться по скрытой лестнице. Дидье последовал за ним, аккуратно захлопнул люк. По лестнице они спустились в помещение; свет зажегся, когда Лукас нажал выключатель. Комната была невелика, завалена аккуратно рассортированными стопками бумаги. На столе громоздились поддельные документы, не успевшие пойти по назначению. Их готовили для подпольщиков; для еврейских семей, спасавшихся от преследований; и для связных из разных стран. На полу ровными стопками лежали антинацистские листовки; в углах — планы побегов из лагерей, маршруты военных колонн и списки ключевых целей. В отдельных коробках покоились зашифрованные послания, свернутые в тугие рулоны. Подпольный подвал был основан Пьером Бертраном, в те годы, когда его связи с корсиканскими группировками только налаживались. — Ты уже все пересмотрел, верно? — уточнил Дидье, расправляя мешки. — Да. Это больше не пригодится. Как только я исчезну, они наверняка обыщут это место. Ты же дал им понять, что тут нечего искать, при этом здесь что-то может быть? — Намекнул, но не называл точных адресов. — Хорошо, — Лукас хмуро оглядел комнату. — Если к лету сорок четвертого ситуация не изменится, работу можно будет возобновить. А пока давай приведем все в порядок. Дидье быстро набивал мешки бумагой, завязывал их и отставлял в сторону. Лукас же еще раз внимательно проверял помещение, чтобы ничего не упустить. — Полезный идиот, — пробормотал он, наблюдая, как брат уничтожает следы. — Они так тебя назвали? — Да, — равнодушно отозвался Дидье. — Ты был предупредил меня заранее, что должен был выглядеть избитым, а не доводить меня до настоящей драки. — Дидье, у тебя такое тупое лицо, что не выдает наигранных эмоций. Пришлось прибегнуть к ухищрениям. Но это не значит, что тогда сказанное было правдой. Я не считаю тебя плохим человеком, тем более — братом. — Но зачем нужно было быть избитым? — Меня в тот день вызвали в штаб к Фридриху. Я должен был явиться избитым. На вопрос, кто это сделал, я ответил: «Дидье», и сказал, что Лоренцо все видел. Лоренцо — наш самый надежный свидетель. Так мы закрепили для немцев образ «полезного идиота». Тебе теперь ничего не угрожает. — Но тебе угрожает. Тебя поймали на этой глупой ошибке с бумаги и антивоенными листовками! — У нас одна цель. Пусть мы и разные, но свободная Франция — это то, чем мы живем последние три года. И рисков в нашей работе больше, чем результата. — При этом, — Дидье выпрямился и оглядел комнату. — Мы все это уничтожаем. Прекращаем работу. — Ты же знаешь, что после того, как меня сдали, пришлось прибегнуть к запасному варианту, — спокойно ответил Лукас. — Но, согласись, план сработал. Мое разоблачение и избиение позволило тебе быстрее войти в круг офицеров, и теперь они доверяют тебе. Скажем так, уверены, что манипулируют тобой. Я снова победил, пусть и проиграл битву. — Для тебя это игра, — тяжело вздохнул Дидье, покачав головой, и продолжил собирать мешки. — Хорошо, что для тебя это не игра, — усмехнулся Лукас. — Как только я уеду, присмотри за Грегори. Особенно за Селин — на нее пало подозрение. — Селин? — с усмешкой переспросил Дидье. — Почему не отправил ее в безопасное место, когда началась война? Зачем заставляешь ее идти на такие жертвы? — Потому что это можно будет пережить. — Но она тебя любит… — И я ее, всем сердцем. Лукас обошел пустое помещение и с тоской оглядел голые серые стены, два деревянных стола и табурет. — Когда привезут наши «потерянные» нацистские плакаты? — Должны через пару дней, — ответил Дидье, подходя ближе. — Отлично Думаю, их это позабавит, когда придут с обыском и увидят все это. Может, даже разрешат усиленно печатать их лозунги, дадут карт-бланш. «Материал величия», так они говорят? — Почему они вообще называют это так, — поморщился Дидье. — Брось, Дидье, — рассмеялся Лукас. — Сейчас есть вещи, которые деградируют общество куда больше! Он пожал руку старшему брату и посмотрел ему в глаза. — Как и договаривались. Сегодня ночью все это вывезут и сожгут. Завтра вечером встретимся в кабаре: я скажу пару напутственных слов и уеду в неизвестном направлении. Через три дня после моего отъезда тебе нужно будет зайти в мою квартиру, еще раз все проверить и уничтожить любые улики, указывающие на связь с Сопротивлением. Появляться там мне нельзя — за квартирой ведется слежка. Ты под предлогом того, что хочешь избавиться от имущества своего ненавистного брата, зачистишь все и выставишь квартиру на продажу. — Я сделаю так, как ты сказал. Обещаю. — Вот и славно, — улыбнулся Лукас, направляясь к лестнице. — Я еду к Селин. В это затишье перед бурей вряд ли что-то случится, но будь начеку. Найди сегодня Грегори и доложи ему о встрече. И не забудь подготовить то, о чем я просил. Напоследок оставим им подарок — мертвого Тьерри Саварра. — Тогда завтра около шести в кабаре. — Да, до завтра. Береги себя. Свежий воздух после дождя вернул Лукасу силы, освежив после душной сырости подвала. Он огляделся, всматриваясь в лица прохожих, и закурил. На противоположной стороне улицы стояли двое мужчин, лениво курившие и изредка бросавшие взгляды в его сторону. Лукас улыбнулся, медленно затянулся и двинулся вдоль улицы, краем глаза наблюдая за незнакомцами. Убедившись, что они двинулись следом, он ускорил шаг, спрятал трубку в карман и резко свернул в узкую подворотню. Оказавшись в тени домов, он сорвался на бег, ловко петляя между переулками, как мышь, знающая все ходы в лабиринте. Сердце колотилось, но не от страха — Лукас чувствовал радость и азарт, словно это была игра, которую хотелось растянуть хотя бы еще немного. Погоня оказалась слишком короткой. Он знал эти улочки лучше, чем незваные гости, и легко оторвался от преследования. Довольный собой, с чувством выполненного долга, Лукас оказался у нового пристанища Селин. Он не рискнул входить через главный вход. Опершись на ящик для мусора, он подтянулся и забрался на пожарную лестницу на заднем дворе. Балки лестницы скрипнули, но держались крепко. Поднимаясь все выше, он бросал взгляды вниз, пытаясь обнаружить своих преследователей, но они уже затерялись в лабиринте парижских улиц. Добравшись до окна, он тихо постучал пальцами по стеклу. За шторой мелькнул силуэт, и через мгновение она отдернулась. Окно приоткрылось, приглашая Лукаса внутрь. — Я должен был прийти с цветами, но ты запрещаешь мне их покупать… — Залезай уже, болтун, — усмехнулась Селин, ухватила за пальто и, наклонившись, помогла забраться в комнату. Лукас встал, чуть запрокинув голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Он всегда чувствовал себя мальчишкой рядом с ней — высокой, уверенной, с теплым взглядом и едва заметной усмешкой на губах. — Каждый раз, когда пробираюсь к тебе, чувствую себя героем шекспировских пьес. — Ты и так мой герой, — мягко ответила Селин. Она наклонилась и коснулась его губ коротким поцелуем. — А этот герой жаждет последнего мгновения любви, — бросил он с озорной улыбкой, снимая пальто. — Только послушайте, какие романтичные речи у нашего командира, — прошептала она. Ее пальцы коснулись его подбородка, а затем скользнули к коротко подстриженным волосам. — Моя работа, — его голос стал ниже, — не должна исключать мягкости сердца. Особенно когда оно принадлежит тебе. — Тебе не стоило уходить из театра. Ты был создан для сцены и романтики. — Моя пьеса теперь разыгрывается в жизни. — Лукас слегка толкнул ее на кровать и быстро снял очки, положив их на тумбу. — И, по-моему, она становится все интереснее. Селин рассмеялась и притянула его к себе, позволяя ему наклониться над собой, сразу целуя его в щеку. — Ты вечно стремишься быть в центре сцены. — Только если это сцена твоей жизни, — поднял он голову, ловя ее взгляд. — А романтику я решил разыгрывать для нас двоих. Так что ничего не потерял — только приобрел. День завершался меланхоличной мелодией дождя. За окном быстро темнело, и когда Париж утонул в мягком свете уличных фонарей, дождь ослабел, нежно постукивая по подоконнику в такт успокаивающему ритму. Молодые люди, утихомирив свою страсть, наслаждались редкими минутами тишины. Голова Лукаса покоилась на груди Селин. Он слышал, как часто билось ее сердце, и с легкой улыбкой, прикрыв глаза, водил кончиками пальцев по ее бедру. Селин проводила ладонью по его волосам, задумчиво смотря в потолок. Безмолвие наполнило комнату уютом, нарушаемое лишь мелким дождем и шорохом ветра за окном. Это молчание окутывало их спокойным уединением, и они были отрезаны от всего враждебного мира за пределами этих стен. — Когда ты вернешься? — тихо спросила она, едва шевеля губами. — Когда война закончится. — Он потянулся через нее к брюкам, небрежно брошенным на полу, достал трубку и пакет с табаком. Устроившись на постели, Лукас положил под спину подушку и стал набивать трубку, погруженный в свои мысли. — Хочу, чтобы она закончилась завтра. Почему бы тебе не остаться в Париже? Жить со мной, спрятавшись от преследования? Ты знаешь, я меняю жилье каждый месяц, тебе не стоит беспокоится, что тебя обнаружат. Лукас нахмурился, но быстро смягчился, взглянув на ее лицо, освещенное приглушенным светом фонарей. — Я готов рисковать собой, но не людьми, которых люблю. Одно дело — жертвовать ради общего блага, и совсем другое — ради собственного тщеславия. Я фигура мелкая, во мне нет никакой особой значимости, чтобы кто-то платил за меня своей жизнью. Селин взяла спички с прикроватной тумбы и чиркнула, зажигая табак в его трубке. — Я присоединилась к Сопротивлению не ради идеи свободной Франции, а лишь потому, что ты этого так страстно желал. Франция не дала мне свободы, даже будучи свободной. Она угнетала меня, ненавидела, смотрела сверху вниз. Лукас склонился к ее лицу и тихо сказал: — Когда ты будешь вспоминать нашу страну в темных красках, подумай обо мне. Пусть я буду для тебя символом той Франции, которую можно любить. Внезапно он вскрикнул, словно охваченный горячечным воодушевлением, и упав на подушки, сказал: — О, дорогая! Как же я мечтаю о том дне, когда смогу сказать своим друзьям и сослуживцам: этот день запомнит каждый. Он останется в истории человечества как великая победа, как восстание из рабства! Да, я уже слышу, как эти слова звучат: это мгновение запомнит каждый живущий как день, когда свобода вновь заговорила громче всех! Франция будет свободной, прокричу я, стоя на площади Бастилии. Франция будет свободной! Он замер, прикрыв глаза, словно удерживая ускользающую надежду в сердце. — Я обязательно скажу это, когда вернусь. Когда вернусь… Селин грустно улыбнулась и отвела взгляд. Она поднялась с постели, накинула на оголенное тело шелковый халат и подошла к окну. Закурив сигарету, Селин опустилась в кресло, ее взгляд снова устремился в ночь. Париж тонул в дождливых сумерках, казавшихся такими же бесконечными, как ожидание их следующей встречи. — Была за тобой слежка? — поинтересовалась она. — Конечно, — улыбнулся он и беззаботно хлопнул ладонью по крепкому бедру. — Но не учли они, что маленькие ножки бегают быстрее. — Он закинул ногу на ногу, зажал трубку в зубах и сцепил руки за головой, выглядя откровенно самодовольно. — И что же будет дальше? — Первое — на случай, если потребуется срочно связаться со мной или передать документы. В апреле следующего года в Париж из Испании приедет твой давний знакомый по сцене — Жюль Конате. Где его искать, ты знаешь. Он пробудет здесь около месяца, будет заходить в ваше излюбленное кафе в районе Пигаль и каждый день сидеть с двенадцати до часу. Если возникнет что-то неотложное, передай через него. Второе: Дидье возьмет на себя управление типографией и ответственность за всех вас. В случае необходимости обращайтесь к нему. Он, можно сказать, стал для немцев своим. Его приняли в их прогнивший клуб — тех, кого ненавидит весь мир. Про Конате я ему не рассказывал. И ты не рассказывай. Дидье знает только то, что через тебя возможно передавать информацию. Имена и фамилии ему ни к чему. — Дидье, — закатила глаза Селин и отвернулась к окну. — Ну чего ты дуешься? — Лукас наклонился вперед. — Селин, ради Бога. Только за его спиной вы можете спрятаться. — Дидье, — усмехнулась она и посмотрела на Лукаса. — Это нелепое недоразумение… — М-да, — фыркнул он, потянув одеяло на ноги. — Я тоже во многом с ним не согласен, но пока это единственный способ оставаться в безопасности. Дружите с ним, поддерживайте общение, или хотя бы делайте вид, чтобы снять с себя подозрения. — А он сам-то хочет поддерживать отношения с нами? — Селин скрестила руки на груди и с прищуром посмотрела на него. — Ладно с Грегори, но со мной? Для него это будет удар по его и без того хрупкому эго. — Он смешон, согласен, — Лукас затянулся и медленно выпустил дым. — Но не обращай на него внимания. Тебе же не обязательно с ним спать и слушать его бредни о том, как в пылу страсти он мечтает перестрелять всех женщин. Просто оставьте его в покое. Общайтесь по делу и не больше. — Удивительно, — улыбнулась Селин. — Как вы оба выросли в одном доме и оказались такими разными. — Я романтик, забыла? — Лукас рассмеялся и откинулся на подушки. — Нет ничего важнее женщины в жизни мужчины. Вы делаете нас и слабыми, и сильными. Вы принимаете наши чувства, накопленные годами, позволяете плакать у вас на плече и не осуждаете. Ваши сердца помогают нам снова почувствовать себя живыми. Он мечтательно замолчал, докуривая остатки табака, а в комнате повис аромат дыма и ночных раздумий. — Ах, женщины, — пробормотал он с улыбкой, глядя в потолок. — Кстати, о мужчинах… — неуверенно начала Селин, избегая взгляда Лукаса. — Фридрих Лангервальд стал частым гостем в нашем кабаре. — Не волнуйся, Дидье разберется с этим вопросом между двумя кавалерами, что не поделили тебя. — Дело вовсе не в том, кому я отдаю предпочтение, — заметила она, нахмурившись. — А в том, что они мне говорили и как эта информация в итоге помогла нам сорвать поимку одного из главных членов Сопротивления. — Знаю, знаю, — махнул рукой Лукас с улыбкой. — Если вкратце, то, по словам Дидье, Фридрих думает, что в их маленьком кружке по интересам завелась крыса. Как думаешь, кто из них похвастался, что провел ночь с черной женщиной? И выдал все, что знал, лишь бы показаться самым мужественным и умным в твоих глазах? — Лукасу не нужно было ответа. Он увидел ее улыбку и кивнул. — Конечно. Для них это стыд. В итоге Дидье дал ложную наводку, сославшись на человека, который уже давно сдает оккупантам подпольщиков. Так что не переживай. Этот вопрос улажен. А если всплывет снова — Дидье встанет за тебя горой. Он пообещал, а если Дидье дает слово — он его держит. — Я не переживаю за себя, — Селин стала серьезнее. — Я переживаю за тебя, Лукас. Могла ли наша с тобой связь как-то повлиять на то, что подозрения обрушились на тебя? — Дидье сказал, что о нас с тобой даже разговоров не ходит. Они думают, что мои информаторы — девицы из борделя Тьерри Саварра. Иногда я заходил туда вместе с Грегори. Я для них просто гадкий распутник, а ты — певица, которая за хороший подарок позволит провести с собой час. Они мыслят примитивно, Селин. Сначала добиваются твоего расположения с усердием, а потом, едва получив его, болтают без конца, лишь бы ты ими восхищалась. Старая, как мир, история. Лукас усмехнулся и задумчиво посмотрел на потухшую трубку в руках. — Но как же работает этот трюк… Он медленно отложил трубку на тумбу и сполз спиной к матрасу, устало вздыхая, пока в комнате снова повисла тишина. — Так что произошло с теми перевозками? — Я облажался. По бумагам из нашей типографии в Ле-Ман должны были уйти военные листовки, а по факту это были антинацистские плакаты. Мы просчитались по времени. Патруль должен был смениться, подкупной пропускал грузовик дальше, все было выверено. Но из-за саботажа со взрывом блокпоста на границе с Парижем грузовик задержали на час. Формально это даже сыграло нам на руку: наш патруль уже час как должен был стоять на месте. Но и его задержали — в итоге вовсе перебросили на другой конец города. Поскольку материалы все равно шли из нашей типографии, пришли с обыском. Бумаги по перевозке похоже, их все-таки обнаружили. Иначе слежки за мной бы не было. Он на секунду замолчал, затем продолжил уже спокойнее: — Пока решение об аресте не принято. Они присматриваются. Этого времени мне хватит, чтобы исчезнуть и закончить последнее задание. — Ты уверен, что Жюль сможет с тобой связаться? — Да. А что, сомневаешься в нем? Это же твой друг, не мой. — В нем я никогда не сомневалась. — Кстати, он пережил автомобильную аварию в Мадриде. Так что не удивляйся, если будет ходить с тростью. — Главное, чтобы руки остались целы. Он и дня без саксофона не мог прожить. — Ты бы хотела снова вернуться в то кафе и играть с ним джаз? Или предпочла бы театр — со мной? — Я работала и там, и там. До прихода немцев. — Но если выбирать? Селин задумчиво смотрела в окно. Затянувшись сигаретой, она на полувыдохе ответила: — Твой театр. Но хотя бы раз в неделю я бы все равно заглядывала на пятничные выступления с ним. Та большая сцена… мне туда выходить было нельзя. А в том кафе — пьяные, веселые люди, они танцевали, пели нам, пока Жюль играл то на саксофоне, то на рояле, подпевал вместе со мной. Мы с ним похожи не только цветом кожи. Только в том маленьком, укромном месте мы были по-настоящему свободны. Лукас устало потянулся на простынях и кивнул, принимая ее ответ. Париж медленно погружался в полудрему. Темнело уже к шести, и люди торопились домой — спрятаться за окнами, за шторами, за привычным теплом. С приходом осени даже возникла странная радость: теперь вечера можно было проводить дома, прикрываясь самой темнотой. Город любви превратился в город страха и постоянного шепота; улицы, где раньше пели и смеялись, теперь таили лишь неясные звуки, похожие на слова. В основном это было молчание. Парижане, у которых завалялись лишние монеты, еще заходили в кафе, но и там больше не говорили о своей любимой теме — политике. Однажды Дидье услышал за соседним столиком, как харизматичный старичок, бросая взгляды в глубину зала, где сидели немецкие офицеры, пошутил: — Мы теперь как англичане: смотрим себе под ноги, молчим, и остается только философствовать о жизни, а не говорить о серьезном. Офицеры, к счастью, не услышали, но ближайшие столики тихо рассмеялись. Эта сдержанная, но заметная реакция привлекла внимание немцев, и те, глядя на старика, на ломаном французском спросили, что он сказал. Старик же, улыбаясь, ответил им на ломаном немецком: — Я сказал, что мы теперь как англичане: пьем чай, пока рушится дом. Шутка была смелой, и все в зале насторожились, невольно уставившись на немцев с опаской. Но мужчины в форме лишь усмехнулись и, покачав головами, продолжили свой разговор. Многие облегченно выдохнули. Происходящее походило на игру в рулетку. Немцы были разными, как и все люди. Попадались спокойные, просто выполнявшие свою работу; и те, кто любил играть на эмоциях, наслаждаясь чувством превосходства, чаще всего это были молодые солдаты. Те, кто постарше, иногда заводили разговоры с французами и спокойно воспринимали шутки. Некоторые даже находили в них забаву, считая французов измученными, однако все еще интересными собеседниками. Смелые, те, кто не боялись говорить, нередко вызывали азарт у самих немцев: их подначивали, испытывали, словно в этой игре можно было на мгновение забыть, кто тут победитель, а кто пленник обстоятельств. Дидье достаточно хорошо изучил захватчиков и умел адаптироваться к каждому. Он быстро считывал настроение по глазам, по тому, как человек держит стакан, двигает плечом, как обращает взгляд. Криминальная юность, армейская служба и долгие годы в опасной подпольной работе научили его многому — прежде всего сдерживать свои эмоции, прятать их глубоко и, главное, говорить ровно то, что от него ждали услышать. Он ненавидел многих. Если миссию захватчиков, пускай и с трудом, он еще мог осмыслить — в ней была своя первобытная логика, извращенная идея силы, — то таких людей, как Тьерри Саварр, принять не мог вовсе. Ладно еще Франсуа Алабар, который никогда не состоял в мафии и просто любил деньги, — но Тьерри — корсиканец, представитель народа, где семья всегда стояла выше власти, где честь ценилась больше золота, продавал все идеалы ради своих потребностей. Дидье сам не был потомком по прямой линии; корсиканцем был его прадед, приехавший когда-то в Париж, чтобы выстроить криминальную сеть, а затем выдавший дочь замуж за француза. Несмотря на это, Бертраны по-прежнему считались частью корсиканского круга — тех, к кому можно было прийти за помощью, кого уважали по праву происхождения и по старой памяти. А вот Тьерри Саварр был человеком-тенью, скрытным и неуловимым. Даже его имя — ложь. Формально в документах он числился как Тьерри Саварр, но это имя он придумал сам, в дни бегства с Корсики. Будь Доминик Готье жив, он бы не оставил это предательство без ответа, думал Дидье. Ведь Тьерри предал не только корсиканский союз, но и весь народ Франции, охотно отдав его на растерзание оккупантам. И все же, несмотря на отвращение, Дидье стоял перед его домом; ему нужно было узнать, где находился Грегори. Дом в районе Пасси был трехэтажным, выстроенным в ряд с такими же аккуратными. Все здание принадлежало одному Тьерри. Зачем человеку с маленькой семьей такие хоромы, Дидье не знал, но видел в этом лишь очередную попытку доказать свою статусность. Дом на улице Гишар выглядел слишком ухоженным. Его фасад — ровный, чистый, отполированный до блеска — притягивал взгляд, но чем дольше на него смотрел Дидье, тем сильнее чувствовал тревогу. Белый камень стен казался вымытым до стерильности, в его трещинах не задерживалась даже пыль, в этой безупречности было что-то нечеловеческое. На этажах тянулись одинаковые балконы с коваными перилами. Цветы в горшках были расставлены идеально симметрично, будто по линейке, и даже листья не свисали за край. Каждое окно напоминало глаз — прикрытый ставнями — за которыми кто-то мог стоять и наблюдать. Дидье оглянулся по сторонам и, убедившись, что улица опустела, подошел к массивной двери и постучал. Ожидание затянулось; Дидье почувствовал, как раздражение медленно превращается в тревогу, решив, что Тьерри нарочно испытывает его терпение. Но вскоре в проходе показался хозяин дома — с привычной безжизненной улыбкой он уставился на Дидье. — Здравствуйте, — прокашлялся Дидье; в ответ получил лишь холодный кивок. — Грегори дома? — Зачем он тебе? — не меняя выражения лица, все так же улыбаясь, спросил Тьерри. Дидье понял, что нужно быстро придумать безобидный предлог. — Поскольку я теперь владелец типографии, хотел бы, чтобы он сделал несколько снимков для работников. — Найми фотографа. — Грегори не берет денег. Да и фотографирует он хорошо. — Я не знаю, где он находится. Попробуй поискать его в спортивном клубе Пасси. В последнее время он бывает там. — Спасибо, — коротко поклонился Дидье и поспешил как можно скорее уйти из этого дома. — Не забудь: завтра в семь я жду вас с Лукасом на ужин. — Наши офицеры тоже будут? — с безразличием спросил Дидье. — Нет, только я, мой сын и вы. Тихая компания в тихом Париже. Что может быть лучше, не правда ли? — сказал он и громко хлопнул дверью. Дидье с облегчением выдохнул и направился в Атлетический клуб Пасси. Он не видел Грегори с конца сентября — минул месяц. Дидье не удивился, где тот проводил свободное время. Он и сам в юности поступал так же: если что-то жгло изнутри, шел в зал бить грушу, поднимать штанги, рвать мышцы, пока в теле не оставалось ничего, кроме тупой боли. Ненадолго, но это приносило облегчение и покой. Так он справлялся с гневом. И будь возможность, он бы с радостью вернулся туда и сейчас — разве что в свои двадцать семь уже чувствовал себя староватым. Каждый день был забит делами, не оставлявшими ни сил, ни желания к вечеру. Здание клуба ничем не выделялось среди прочих домов на улице де ла Тур. Тот же выцветший камень, тот же серый фасад с аккуратными ставнями, та же архитектура буржуазного Парижа, где каждая деталь усыпляла прохожего чувством обманчивого благополучия. Лишь небольшая вывеска над дверью, потемневшая от времени, напоминала о назначении этого места: Club Athlétique de Passy — латунные буквы, наполовину стертые, отражали уличный свет. За дверью слышались звуки: глухой удар гири о пол, ритмичное дыхание, короткий выкрик тренера, и вновь тишина. Внутри пахло железом, потом и старым деревом. Воздух был тяжелым. Зал был вытянутым помещением с низким потолком, прорезанным массивными балками. На стенах висели турники, брусья, канаты; в углу стояли металлические гири — тяжелые, с облупившейся черной краской. Когда Дидье вошел, взгляды коротко поднялись, но вскоре все вновь погрузились в привычный ритм дисциплины и силы. Он снял плащ, повесил его на крючок и, вытерев ботинки о коврик, стал искать юношу взглядом. Сначала он не узнал его. Резко прибавившаяся мускулатура совсем не была присуща тому щуплому парню, которого он помнил; коротко остриженные волосы тоже казались непривычными. Он видел его таким лишь однажды — когда избавлял его от вшей. С тех пор Грегори всегда носил волосы подлиннее. Юноша стоял у груши и с яростью выбивал из нее все, что мог. Удары были точными, поставленными; Дидье сразу понял, что его обучали технике. Стойка была прямая, движения выверены, каждый удар завершался выпрямленной рукой. Белая майка без рукавов промокла от пота, как и черные шорты были насквозь мокры: он провел здесь не один час. Дидье подошел ближе, остановился у груши и с горечью отметил, как изменился его взгляд; в нем не осталось ни тепла, ни сомнения, лишь сдержанная суровость. — Зачем пришел? — выдохнул Грегори, не поднимая глаз и продолжая бить по груше. Дидье пригляделся к покрасневшим пальцам его руки, слегка искривленным в сторону. — Завтра в шесть встреча в кабаре на крыше, — тихо сказал он, оглянувшись и проверив, не подслушивают ли их. — Я понял. Можешь идти. — Грег, я хотел спросить… как ты? Новость об Антуане наверное… Грегори нанес такой сильный удар по груше, что кожа лопнула в затертом месте, и наполнитель посыпался на пол. Юноша, тяжело дыша, выпрямился, взял бутылку воды и, делая несколько жадных глотков, уставился на Дидье. — Я в порядке. — Что с пальцами? — кивнул он на руку. — Месяц назад сломал. Срослись криво. — Загоняешь себя до изнеможения. — Пусть. — Грегори подошел к скамье, сел, взял гантель и стал поднимать ее ровными, размеренными движениями. — Может, тебе станет легче на душе: больше не будешь повязан с таким, как я. — Хватит. Не начинай снова. — Конечно. Не начинай, не говори его имени, не вспоминай. Тебе ведь легче думать, что Антуан просто исчез. Дидье не нашелся, что ответить. Он понимал, что юноша все еще злится, но не хотел будоражить его, опасаясь, что любое неосторожное слово разорвет хрупкое равновесие. — Ты ведь рад, что его больше нет, да? — голос Грегори сорвался. — Потому что он был таким, как я, потому что заставлял тебя чувствовать себя грязным рядом с нами. — Прекрати. Дело вовсе не в этом. — А что? — голос стал громче. — Я же видел, как ты отводил глаза, когда слышал даже намек на него. Ты терпишь меня, потому что тебе удобно. — Кто в тебя эту чушь вбил, Грег? — прошептал в ужасе Дидье, чувствуя, как в груди поднимается волна острого, холодного страха. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Понимаю. — Грегори бросил гантель на пол. — Хочешь знать, чего я боюсь? Не пыток, не самой смерти. Я боюсь, что он умер, думая, что я его стыдился, ненавидел, что он был проклят всеми. Ведь я ничего не сделал, когда его арестовывали. А вдруг он думал… что я такой же, как ты? Что я тоже его ненавидел? — Тебе надо отдохнуть и выйти на воздух, — тихо сказал Дидье. — Ты слишком много думаешь… — Нет, ты послушай. — Грегори поднялся и приблизился к нему. — Ты ведь не из тех, кто способен на сострадание. Ты выживатель. Тебе всегда нужны сильные рядом, но не настолько, чтобы отражали твою слабость. Дидье нахмурился и, сделав шаг навстречу, прошептал: — Я не обязан любить то, что разрушает людей. — А я не обязан притворяться, что не человек, — резко отозвался Грегори. — Я любил его. И если это грех, пусть меня проклянут. Но ты, Дидье… ты живешь с пустотой, еще и гордишься этим. — Ты думаешь, я не чувствую боли? Просто я умею ее скрывать. Тебе стоило бы тоже. — Нет, — Грегори отвернулся к скамье и снова сел. — Я не хочу быть, как ты: бесчувственным, выполняющим приказы любого, будто выбора у тебя нет вовсе. Я сам найду путь, сам найду способ бороться — с меньшей кровью для своих и с большей для нелюдей. — Тогда начни со своего отца, — язвительно бросил Дидье. — Чего? Боишься его? — До такого я не готов опускаться. Не способен избивать до полусмерти своих близких, какими бы они ни были. Семья есть семья, и я должен научиться с этим жить. — Твой отец не считает тебя семьей. — Это его проблема, а моя совесть будет чиста, по крайней мере перед Богом. Дидье глухо рассмеялся, подошел ближе, наклонился к уху Грегори и прошептал: — Не забывай: при смерти этот Бог даже не взглянет на тебя. В его глазах ты будешь грешником, и твоя судьба — вариться в котле вместе со всеми нелюдями. — Что же, — с вызовом ответил Грегори, — тогда до встречи в общем котле, Бертран. — Думаешь, обещание с Фридрихом пошло тебе на пользу? — Думаю, что тебе стоит уйти. Иначе… — Что? Ударишь меня? Грегори резко поднялся и подошел вплотную, глядя в лицо холодным, вызывающим взглядом. — А ты ударишь в ответ? — Нет, — уверенно, почти простодушно ответил мужчина. Это слово на мгновение развеяло завесу мрачного взгляда. Юноша растерялся и бегло осмотрел помещение; медленно подошел к окну и тихо бросил: — Завтра я приду. Поговорим потом. Здесь не место. Дидье быстро покинул зал. Грегори еще долго смотрел в окно на удаляющуюся фигуру мужчины. Он чувствовал стыд за этот разговор, понимал, что все еще не способен сохранять холодное лицо и сдерживать обиды, выплевывая их на людей. Это стало по-настоящему мучить его. Он чувствовал, что должен возводить вокруг себя железную ограду: пусть и винил Дидье за спокойствие, но в глубине души завидовал его умению держаться при любых обстоятельствах. Именно этого ему не хватало. Пока что он находил единственный путь — учиться принимать подобную твердость через физическую боль: продолжать избивать грушу, пока пальцы не начнут неметь, пока рука не устанет, пока тело не перестанет отзываться на мучения, пока сознание само не утратит память о боли. Главное, чтобы сердце хотя бы еще билось.

***

За окном шел дождь. Мерцание фонарей едва пробивалось сквозь капли, стекавшие по стеклу. Несмотря на пропитавшую землю сырость, сад у дома Лоренцо все еще сиял в осеннем убранстве. Последние листья мерцали под дождем, а сырой воздух напоминал о прошедшем лете, вызывая теплую, щемящую ностальгию. Лоренцо сидел на краю кровати, готовясь ко сну. Тусклый свет ночной лампы падал на подушку, где лежала книга Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений». В пальцах он вертел монокль, покрытый мелкими царапинами, задумчиво разглядывая стекло. Купить новый или позволить этому доиграть свою роль до конца? Ужин так и не состоялся. Исидора не выходила из комнаты и не откликалась на его осторожные попытки достучаться. Он слышал ее шаги за дверью, и тяжесть на сердце нарастала. Не дождавшись ответа, он ушел в свою спальню. Никогда прежде он не позволял чувствам вырваться так открыто. Даже в браке он всегда оставался сдержанным, тщательно пряча слабости под маской спокойствия. А теперь не мог понять, что это было — тоска по близости или инстинктивное желание обладать, подобно зверю, что тянется к добыче. Что-то внутри разрывалось на части при мысли, как ослеплен он был в тот момент. Лоренцо позволил эмоциям взять верх, не думая о последствиях. Он нахмурился, вглядываясь в искаженное отражение монокля. С каждым взглядом на свое лицо отвращение только нарастало. Проведя ладонями по лицу, он тяжело вздохнул и собирался лечь, но в дверь раздался тихий, почти невесомый стук. Сердце пропустило удар. Лоренцо замер, быстро обдумывая дальнейшие действия. Широко распахнутые глаза выдавали немое изумление. Исидора никогда не приходила в его спальню, никогда не стучала в его дверь. Но в этом легком стуке звучала тревога, будто предвестие беды. Еще прежде, чем он успел сказать слово, Лоренцо начал винить себя за все, что произойдет дальше. — Можешь войти, — хрипло выдавил он; голос был таким неуверенным, что сам едва его узнал. Пальцы похолодели и вспотели, а руки начали предательски дрожать. Лоренцо сжал ткань пижамных штанов, не отводя взгляда от двери. Дверь отворилась медленно, и в проеме показалось ее худое тело. Исидора осторожно шагнула внутрь, закрыв дверь за собой, и, опустив голову, сделала несколько неуверенных шагов. Ее руки крепко обхватили дрожащие плечи в попытки успокоить себя. Когда она подняла на него заплаканные глаза, Лоренцо болезненно ахнул. Он не смог подняться — вся сила покинула его мощное тело, оставив лишь пустую оболочку, беспомощного свидетеля последствий собственных действий. Исидора тяжело сглотнула. Ее дыхание было прерывистым, а пересохшие губы дрожали. — Я знаю, что должна вам отплатить, — выдохнула она, едва слышно. — Дидье был прав. Ведь в этом мире никто не помогает кому-то просто так. Люди всегда что-то требуют взамен. Так не бывает, чтобы без условий, без цены, люди делали добро за «спасибо». — Она замолчала, опустив взгляд на пол. — Ах, этот Дидье. Самый последний человек, которого надо слушать, — прошептал Лоренцо, хмурясь. — Он говорил, что вы должны получить то, что заслужили. За вашу доброту, — ее голос дрогнул, когда она начала развязывать пояс халата. — Исидора, постой… — сдавленно произнес Лоренцо, медленно поднимаясь, чувствуя, как подрагивают колени. — Вы заслуживаете всего, Лоренцо. За то, какой вы человек. Не бойтесь — я не разочаровалась в вас. Я просто смирилась. Это часть жизни, с которой приходится мириться. Поэтому сделайте, что хотите… и покончим с этим. Халат соскользнул с ее плеч, упал на пол бесшумным облаком ткани. Мягкий свет ночной лампы обнажил ее хрупкую фигуру. Лоренцо стоял неподвижно, чувствуя, как сердце гулко бьется в груди, будто пытаясь пробить ребра. Он не отводил взгляда от ее глаз и не позволял себе опустить его ниже. Он видел сломленную, испуганную душу, пытающуюся угодить, как ее когда-то учили. И этот взгляд убивал его больше всего. Исидора поджала губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип. Но слезы снова побежали по ее щекам. Она мелко дрожала, заглушая нарастающий плач. Жмурилась, вновь раскрывала глаза, быстро прижимала руку ко рту, пытаясь подавить рвущийся изнутри крик отчаяния. Лоренцо сделал два шага вперед и, не разрывая зрительного контакта, раскрыл руки, показывая, что не собирается к ней прикасаться. — Ты никогда, слышишь меня? Никогда не должна делать ничего против своей воли. Забудь об этой дурной привычке. С тех пор, как ты оказалась в моем доме, ты вольна делать все, что захочешь. Ты — не моя собственность и никогда ей не была. Девушка замерла, раскрыв губы, тяжело выдохнула. Не выдержав нахлынувших эмоций, она резко прижалась к нему, хватаясь руками за спину, уткнувшись лицом в его плечо. Прерывистый, судорожный плач вырвался наружу с силой, которую она больше не могла сдерживать. Пальцы вцепились в ткань его ночной рубашки, а все тело содрогалось от новой волны истерики. Лоренцо болезненно зажмурился. Он обнял ее за плечи, прижимая ближе. Скользнув ладонью к затылку, стал медленно, почти ритмично гладить ее волосы, стараясь успокоить. Он молчал, выжидая, пока крики, вырывающиеся из ее груди, не стихнут, пока ее дыхание не станет ровнее. И только когда ее рыдания начали затихать, он прочистил горло и, чуть опуская голову, снова заговорил: — Твое тело — это единственное, что всегда останется с тобой. Так же, как твоя душа. У тебя может не быть дома, книг, работы. Ты можешь быть одна посреди пустого поля. Но ты всегда будешь принадлежать только себе. Ни мне, ни кому-либо еще. Только самой себе. Это твое право, данное Богом, и только ты можешь решать, что с ним делать. Ты не должна делать ничего против своей воли. Пойми это. Даже если найдется тот, кто будет любить тебя больше жизни, кто станет дорожить тобой сильнее, чем собой, ты не должна отдавать себя из жалости. — Я была… — начала Исидора, но вновь сорвалась на громкий, неуправляемый плач, зарывшись лицом в его рубашку. — Твое прошлое не должно управлять тобой, — продолжил он. — Ты заслуживаешь самого лучшего, Исидора. Любви, счастья и покоя. Я никогда не знал женщин сильнее тебя… и не хочу знать. Лоренцо медленно разжал руки, давая ей свободу, но не отходил. Исидора прижалась к нему сильнее, пряча свой стыд и боль, которые так давно таились в ее глазах. Он быстро расстегнул рубашку и накинул ей на плечи, прикрывая обнаженное тело. Затем застегнул пуговицы на груди, не отводя взгляда от ее лица. — Пойдем, — мягко сказал он, осторожно поворачивая ее к двери и поддерживая за дрожащие плечи. — Тебе нужно отдохнуть. Я принесу ромашковый чай, он поможет успокоиться. Исидора лишь кивнула; заплаканные глаза блестели в полумраке, а губы дрожали от сдержанных слов. Лоренцо уложил девушку в ее постель, заботливо накрыв одеялом и включив ночник. — Я скоро вернусь, — прошептал он, прежде чем выйти из комнаты. Через минуту он вернулся с теплым чаем. Усевшись на край постели, Лоренцо поднес чашку к ее губам. Исидора с трудом приподнялась и жадно пила, прерывисто вдыхая и сбивчиво выдыхая. Ее плечи еще подрагивали от долгой истерики. Лоренцо поставил кружку на тумбочку и на мгновение замер, внимательно всматриваясь в ее лицо. Он видел следы усталости, боли и разочарования. Чувства, которые он так долго сдерживал, нахлынули с новой силой. Не выдержав, он рухнул лицом ей в колени, сжимая одеяло в руках. Его тело содрогнулось от рыданий. — Прости меня, Исидора. Прости меня, за все. Я виноват, так виноват… Исидора вновь заплакала, услышав, как ломается голос сильного, казалось бы, непоколебимого человека. Новая волна боли накрыла и ее. Девушка наклонилась вперед и положила голову на его оголенную спину, чувствуя, как она подрагивает от плача. Ее пальцы мягко коснулись волос, скользнули по шее и плечам, словно повторяя движения, те самые, что некогда пытались успокоить и ее. — Я так виноват… так виноват, — повторял он сквозь рыдания. Он вжимал голову в ее колени, пряча слезы, пока она плакала вместе с ним. За окном тихо шел дождь, его ритм отстукивал по крыше и подоконнику, словно аккомпанируя их боли. Лоренцо думал о всем, через что ей пришлось пройти: о ее слезах, о словах Дидье, о своих собственных ошибках. Она весь день морально готовила себя к тому, чего не должна была делать никогда. Исидора плакала от собственной беспомощности, от несправедливости мира не только к ней, но и к нему, к человеку, который приютил ее, заботился о ней, ничего не требуя взамен. В глубине души мелькнуло теплое, едва уловимое чувство, осознать которое, она еще не успела. Пока что она плакала вместе с ним.